Осенью дома уходят

— Оно появляется не для ратуши.

— Пока не для ратуши.

— Ты хочешь, чтобы люди признали вредом то, что не подняли её заранее?

— Возможно, каждый из нас отложил работу, которая теперь мешает переходу.

— Я не отвечаю за твою ратушу.

— Но хранила там долговую книгу. Левко получал карты. Агафья утверждала строительные планы. Советники собирались в зале. Город пользовался домом.

— Польза не создаёт вины.

— А общая небрежность?

— Небрежность должна состоять из поступков. Кто ослабил угол? Кто не проверил основание? Кто отложил ремонт? Их признания могут дать силу исправить именно это. Остальные только произнесут чужие слова.

— И что тогда случится?

Я посмотрела на запад. Буквальника отсюда не было видно, но старая дорога проходила под площадью одной из своих ветвей. Я вспомнила белёсую пыль, потянувшуюся от неточного признания Клеоники к духу.

— Сила найдёт того, кому подходит бесхозная вина.

— Это твоя догадка.

— Это ремесленный опыт всех сборщиков.

— Никто не пробовал на сотне человек.

— Падение с крыши тоже не проверяют сотней людей, если первый сломал шею.

Мирослава отпустила мой локоть.

— Клеоника не пострадала.

— Потому что я остановила её на расплывчатых словах.

— Тогда будешь стоять на сходе и останавливать каждого.

— Нет.

— Варвара, мне нужна не вера и не суеверие. Мне нужен способ провести город до новой стоянки.

— А мне нужно не разбудить под ним все старые обещания.

— Один дух уже проснулся.

— Именно.

Она отвернулась к ратуше. Работники уцелевшим домкратом приподнимали северный угол по доле пальца и подкладывали дубовые пластины. Медленно, зато без магии. Каждый оборот винта отзывался стоном дерева.

— Через час совет всё равно соберётся, — сказала Мирослава. — Я предложу учёт признаний. Не принуждение. Люди добровольно назовут мелкие ошибки, а мы запишем, сколько силы возникает и куда она может быть направлена.

— Слово «учёт» ничего не меняет.

— Меняет порядок.

— Не природу.

— Тогда приходи и объясни природу лучше меня.

Она пошла к работникам, оставив меня у сложенных печных плит.

Никифор вернулся с телегой. Железное кольцо звенело на каждой кочке. Он морщился, но не снимал его.

— Закрыто? — спросил он.

Я открыла книгу. Строка о колесе побледнела полностью.

— Закрыто.

— А звон теперь до новой стоянки терпеть?

— Можешь смазать кольцо.

Он уставился на меня, потом хлопнул себя по лбу.

— Почему я весной не смазал?

— Потому что снять было быстрее.

— Если я признаю, что поленился искать сало, сила поможет найти его сейчас?

— Нет. Ноги помогут.

Никифор засмеялся и повёл быков к поварской телеге. Его простая радость от закрытого долга показалась мне почти неприличной. На западной улице стоял дух, под нашим домом шевелилась дорога, а председательница собиралась превратить человеческие ошибки в городской припас.

Левко догнал меня у водосборной чаши.

— Я нанёс весь проход. Девять шагов сохраняются до северной канавы. Есть отклонение у площади.

— Какое?

— Дорога раздваивается под чашей. Одна ветвь идёт к старому амбару, другая — под ратушу.

Я посмотрела на воду. В ней отражалась ратуша без крыши. По голубому небу отражения тянулись две чёрные линии и сходились точно под просевшим северным углом.

— На весенней карте этого нет, — сказал Левко.

— Потому что ветвь глубже.

— Или потому что Буквальник её только что протянул.

— Он не создаёт дорог. Он соединяет слова, которые уже были сказаны.

— Откуда ты знаешь?

Я не знала. Так учили сборщиков: дух перекрёстка не строит, а напоминает; не придумывает, а связывает. Но ни один учитель не стоял рядом с духом, родившимся из двенадцатилетней подмены карты.

— Спроси его, — предложил Левко.

— Сначала надо понять правильный вопрос.

У чаши лежал чистый лист Мирославы. Тот самый, который утром она положила поверх списков, оставляя место для ещё не оформленной мысли. Теперь на нём появилась строка её рукой:

«Общий запас силы для осеннего перехода».

Ниже стояли три пустые графы: имя, признанная ошибка, назначение силы.

Лист прижимал медный грузик с ратушной печатью.

Я подняла его за край. Вода в чаше перестала плескаться. На поверхности отразилось белое лицо Буквальника, хотя сам он находился в трёх улицах отсюда.

— Не обязательство, — сказала я вслух. — Только предложение.

Отражение не ответило.

Я перевернула лист чистой стороной вверх и положила обратно под грузик. Через бумагу проступали слова Мирославы, читаемые наоборот.

Сила признанной ошибки не была запасом. Она была дорогой от поступка к исправлению. Мирослава уже искала место, где эту дорогу можно пересечь и повернуть к ратуше.

А всякая новая развилка рано или поздно становилась перекрёстком.

Глава 5. Дом двух сестёр

Когда я вернулась, Агафья сняла с дома имя.

Медная дощечка с двумя переплетёнными буквами лежала на верстаке среди гвоздей. Отец вырезал первую букву для матери, вторую мы добавили сами, уже после его смерти. Получилось неровно: моя «В» была уже и глубже, Агафьина «А» широко раскинула ножки, будто собиралась удержать всю стену. Двенадцать переездов дощечка висела над дверью. Теперь на её месте темнели две дырки.

Дом без неё казался чужим складом.

Северный скат был разобран до стропил. Черепица стояла в ящиках, каждый восьмой ряд переложили соломой. Оконные рамы Агафья связала попарно и прислонила к телеге. В большой клети оставались стол, печной кожух и два сундука; остальная утварь уже исчезла в дорожных коробах. Но полозья под домом были заклинены, а у ступеней лежала поперёк цепь.

Так Агафья останавливала работу. Не криком, не приказом — железом там, где никто не мог сделать вид, будто не понял.

— Сними цепь, — сказала я.

Она отмерила мелом длину снятой балки и только потом подняла голову.

— Зачем?

— До дождя надо опустить стены на полозья.

— Куда повезём?

— На новую стоянку.

— Весь дом?

Я посмотрела на провал пола возле кухни. Между досками уже проступала серая кромка дорожной плиты.

— Пока не знаю.

— Тогда цепь остаётся.

На верстаке рядом с медной дощечкой лежала раскрытая тетрадь. Агафья вела её с первой перестройки: сколько куплено дерева, у кого взяты скобы, какая стена потяжелела после сырого года, какую балку пора переворачивать. Я никогда не заглядывала дальше последних страниц. Мне хватало знать, что дом у сестры посчитан до гвоздя. Теперь тетрадь была открыта в самом начале.

Двенадцать лет назад там значились четыре обугленные стойки, две уцелевшие рамы, печная дверца и долг плотнику. Больше у нас ничего не было.

— Мирослава созывает совет, — сказала я. — Она хочет записывать признания жителей и назначение силы.

— Я слышала.

— Я буду против.

— Хорошо.

— Под площадью нашлась ветвь дороги. Если люди наговорят общей вины, Буквальник может получить силу.

— И это тоже я слышала.

Агафья закрыла тетрадь. Не хлопнула — просто положила ладонь на обложку и медленно опустила её. От этого движения мне стало неуютнее, чем от цепи.

— Ты обещала рассказать всё до вечера, — сказала она. — Вечер ещё не пришёл, но совет ты нашла время предупредить. Клеонику нашла. Возчика нашла. Даже старый домкрат осмотрела. А ко мне пришла, когда понадобилось снять цепь.

— Я пришла сейчас.

— Тогда рассказывай сейчас.

Я села на перевёрнутый ящик. Из разобранной крыши было видно, как быстро бежали облака. В доме всегда существовало своё небо — прямоугольник окна, полоска над трубой, отражение в тазу. Теперь настоящее небо проваливалось внутрь, и спрятаться от него было негде.

Агафья осталась стоять.

— В ту осень после пожара, — начала я, — мы ставили город у Каменного Брода. Сухой берег был узким. Совет выделил погорельцам землю возле западной дороги, но по старым промерам девятишаговый проход оставался за перекрёстком. На городской стороне помещалось семь дворов. Семей было одиннадцать.

— Это я помню. Я спрашиваю не о пожаре.

— Черновой промер сделал Данила. Я перепроверила цепь. Ошибки не было. Тогда я передвинула черту на двадцать семь шагов и подала чистовую карту, будто проход закрыт.

— Мирослава знала?

— Она знала, что семь дворов мало. Знала, что я принесла новую черту. Спросила, закрыт ли проход. Я сказала: «Дорога не используется». Она велела внести исправление и подписала принятие.

— А про одиннадцать лет?

— Было дополнение к договору. Погорельцам разрешали жить на полосе одиннадцать лет. Потом строения надо было снять и очистить камни до ухода последней телеги.

— Кто поставил срок?

— Мы с Мирославой. Я предложила одиннадцать лет. Думала, к тому времени город уйдёт далеко и старый перекрёсток забудет дорогу.

— Ты, сборщица долгов перед перекрёстками, решила, что перекрёсток забудет долг.

— Да.

Белый пар не появился. Я назвала решение, но ещё не назвала вред. Магия умела отличать исповедь от признания лучше людей.

— Где черновик? — спросила Агафья.

— Спрятала в архиве между промокшими листами. Потом, кажется, сожгла вместе с ними.

— Кажется?

— Я помню огонь и мокрую связку. Не помню, вынула ли лист перед тем, как бросить её в печь.

— А свою память тоже подправила начисто?

Я не ответила.

Агафья подняла медную дощечку и провела пальцем по моей букве.

— В ту осень ты сказала мне, что совет отдал нам землю навсегда.

— Я сказала, что земля городская.

— Не прячься за словами Буквальника. Ты принесла колышки и сказала: «Ставь здесь, сестра. До колодца близко, почва сухая, дорога закрыта». Я спросила, не придётся ли снова двигать дом весной. Ты сказала: «Теперь только вместе с городом».

Я помнила. Агафья стояла посреди выгоревшего двора с платком на обожжённых волосах. Вокруг валялась мокрая зола. У неё не было сил выбрать сторону света, не то что участок. Я воткнула колышек и дала ей уверенность, которой сама не имела.

— Сказала, — подтвердила я.

— Поэтому я поставила главные стойки не по краям старого сруба. Я взяла длинные, чтобы потом наращивать дом. Поэтому сделала печь в середине, а не у дорожной стены. Поэтому каждую осень меняла не место, а сам дом. Ты дала мне не участок, Варя. Ты дала мне срок без конца.

Она редко называла меня Варей. Так было, когда я болела, когда умер отец и когда три года назад балка придавила мне ногу. Это имя не смягчало её голос. Оно снимало с меня должность.

— Я хотела, чтобы у нас был дом.

— Хотела ты. Строила я.

— Мы обе.

— Нет. Ты привозила деньги. Первые годы — половину, потом меньше. Покупала скобы, договаривалась с возчиками, доставала сухой лес. Это много. Но ты не стояла ночами у протекающего ската. Не вынимала каждую осень паклю и не забивала новую. Не придумала складные ступени, чтобы твоя больная нога не цеплялась за высокий порог. Не меняла три раза дымовой ход, потому что ветер на новых местах всегда другой.

Она раскрыла тетрадь примерно посередине.

— Вот восьмой год. Южная клеть. Я разобрала отцовский верстак и пустила доски на её пол, потому что новых не хватило. Вот девятый. Ты была на северном переходе, когда у нас лопнул продольный брус. Я взяла балку у больницы в долг и вернула весной две. Вот десятый. У тебя поднялась горячка, и я одна вывела дом из топи. Ты этого даже не помнишь.

— Помню запах горелой смолы.

— Это я жгла мокрые полозья, чтобы они подсохли. Трое суток.

За открытой стеной прошла телега с дверями. Возчик хотел окликнуть нас, увидел цепь и молча отвернулся. В разобранном городе чужая ссора становилась такой же видимой, как постель без стены. Люди учились смотреть мимо.

— Я не говорю, что дом только мой, — сказала Агафья. — Я говорю, что он не только твоя ошибка.

— Я этого не утверждала.

— Ты привела к порогу духа, объявила ему место и обсуждаешь с советом, что можно снять с нашей земли. Меня кто-нибудь спросил?

— Буквальник не забирает дом. Он требует освободить проход.

— Половина кухни, лестница и большая клеть стоят на проходе. Сними их — северная стена повиснет. Убери центральную балку — две клети перестанут быть домом. Ты слышишь удобное: дух не требует стен. А я слышу настоящее: он требует разобрать то, что связывает стены.

Я подошла к провалу у кухни. Под первой плитой уже открылся желтоватый шов. Дорога входила под печной кожух, пересекала лестницу и уходила к большой клети. Агафья была права: Буквальнику не требовалось владеть нашим домом. Ему хватало потребовать пустое место там, где дом держал себя целым.

— Что ты предлагаешь? — спросила я.

— Сначала скажи, что предлагаешь ты.

— Найти точную границу. Отделить всё, что можно увезти, не закрывая дорогу. Остальное разобрать до последней телеги.

— А если отделить нельзя?

— Тогда выполнить договор.

— Вот. Ты уже решила.

— Договор не спрашивает, нравится ли нам его выполнять.

— Зато ты могла спросить, согласна ли я отдать двенадцать лет труда за твою ложь.

— Я не прошу тебя отдавать их за мою ложь.

— А за что?

Я посмотрела на медную дощечку. В глубине моей буквы осталась зелёная медная пыль.

— За свободную дорогу.

— Красивые слова ничего не меняют. Дорогу закрыла ты. Совет принял ты. Дом строила я. Теперь освобождать проход почему-то должны мы обе.

— Потому что дом общий.

— Ошибка тоже общая?

— Нет.

— Тогда не дели её цену поровну.

Белый пар коснулся моих пальцев. Совсем тонкий, как дыхание на холоде. Я не произнесла признания вслух, но слово «нет» легло точно. Ошибка была не общей.

Агафья заметила пар.

— Не смей сейчас получать силу.

Я сжала кулак. Пар просочился между пальцами и тут же исчез.

— Я ничего не называла.

— Назвала достаточно для себя. А мне потом что — благодарить, что твоё раскаяние помогло быстрее разобрать мою стену?

— Сила не позволит мне разобрать твой труд, если это не исправляет вред.

— Ты уверена?

— Сегодня проверила дважды.

— На куче глины и колесе. Не на доме.

В этот раз спорить было нечем.

С улицы донёсся сухой щелчок. Один из дорожных камней поднялся возле крыльца ещё на толщину ногтя. Нижняя ступень качнулась. Агафья поставила ногу на край, проверяя опору, и сразу убрала.

— Я пойду к Буквальнику, — сказала она.

— Зачем?

— Спрошу, кому принадлежит дом.

— Он не решает споры о собственности.

— Ты спрашивала?

— Нет.

— Значит, пойдём.

Она сняла с гвоздя рабочий плащ. Я хотела остановить её, но всякая причина звучала бы как попытка снова оставить решение при себе. Поэтому я взяла долговую книгу, и мы пошли вместе.

Буквальник стоял у четырёхгранного камня. Вокруг него обозначили круг золой, хотя я никому этого не приказывала. За кругом сидели трое детей и складывали из щепок маленькие дома. Увидев нас, они собрали игрушки и убежали.

На сером платье духа появилась строка с именем Агафьи. Ниже проступили даты покупок, долгов и работ. Буквы ложились слоями: «две дубовые скобы», «балка больничная возвратная», «помощь артели на три дня», «южная клеть». Дом существовал на нём не рисунком, а перечнем усилий.

Агафья остановилась перед кругом.

— Кому принадлежит дом Межиных?

— Слово «принадлежит» не определено в обязательстве прохода.

— Кто обязан его убрать?

— Строения с девятишаговой полосы убирают те, кто их поставил, либо те, кто принял обязательство освободить полосу.

— Я обязательство принимала?

— Нет.

— Я знала о нём?

— Знание не записано.

— Я ставила дом на полосе?

— Ты поставила четыре стойки после того, как Варвара Межина указала границы двора. Затем ты заменила три стойки, добавила две клети, перенесла лестницу и укрепила основание.

— Значит, обязана убрать?

— Ты поставила строение на полосе.

— Потому что сборщица сказала, что полоса городская.

— Причина не изменяет положения строения.

— А вина?

— Слово «вина» не записано в обязательстве.

Агафья коротко рассмеялась.

— Вот и весь твой судья.

— Я не называла его судьёй.

— Нет. Ты только готова исполнить его требование.

Буквальник повернул лицо ко мне.

— Требование состоит в освобождении прохода. Суждение о людях не требуется.

— Молчи, — сказала я.

— Это приказ?

— Нет.

— Тогда ответ завершён.

Агафья обошла круг и приблизилась к четырёхгранному камню с другой стороны.

— Если Варвара признает, что солгала о меже, какую силу она получит?

— Сила следует к исправлению вреда, названного ею.

— Если она скажет, что из-за её лжи мой дом стоит на чужой полосе?

— Сила сможет убрать препятствие с полосы.

— Весь дом?

— Лишь то, что препятствует проходу.

— Кто решит, что препятствует?

— Дорога.

Под нашими ногами прошла дрожь. Зола вокруг духа треснула тонкой линией.

— А если я не соглашусь? — спросила Агафья.

— Согласие владельца строения не включено в условие освобождения прохода.

— Удобно.

— Удобство не обещано.

Она повернулась ко мне.

— Теперь понимаешь? Твоя сила не отличит мою стену от твоей лжи. Дорога выберет, что ей мешает. Ты получишь крепкие руки и назовёшь это исправлением.

— Тогда я не стану признавать вред такой формулой.

— Какой станешь?

Я открыла книгу, но не посмотрела в неё. Нужные слова нельзя было найти среди старых записей.

— Я сознательно перенесла межу и скрыла действующий проход. Из-за этого ты двенадцать лет вкладывала труд в дом, который нельзя увести целиком. Этот вред не исправить разбором дома.

Пар появился сразу. Он обвил запястья и потянулся не к дороге, а к Агафьиной тетради под её рукой. Обложка приподнялась, страницы быстро перелистнулись сами и остановились на первом году. Чернила на строчках выступили густо, будто запись сделали сегодня.

Я почувствовала силу. Она была не похожа на тяжёлую мощь Клеоники или Никифора. Пальцы стали точными. Я знала, сколько весит каждая балка, сколько часов Агафья провела у стыков, где мои деньги оплатили дерево, а где её работа создала из дерева дом. Не числами — весом в ладонях.

Я шагнула к тетради.

Агафья захлопнула её.

Сила остановилась.

— Что ты хотела сделать?

— Записать долг перед тобой.

— Какой?

— Весь твой труд, который я поставила под чужое условие.

— И как вернёшь?

— Не знаю.

Пар побледнел.

— Тогда не называй запись исправлением.

— Я могу начать с точного счёта.

— Счёт нужен тому, кто собирается платить. Чем ты заплатишь за двенадцать лет? Домом, которого больше не будет?

— Землёй на новой стоянке. Лесом. Моей долей заработка. Работой.

— Опять решаешь одна, что мне нужно.

Сила ушла из пальцев. Тетрадь стала обычной, тяжёлой и закрытой.

Буквальник наблюдал. На его платье наша ссора оседала новыми строками. Мне захотелось стереть их рукавом, но любой жест только добавил бы ему букв.

— Что исправит этот вред? — спросила я у духа.

— Вопрос требует выбора Агафьи Межиной.

Мы обе замолчали.

Впервые Буквальник произнёс ответ, который не мог закончить сам.

— Почему? — спросила Агафья.

— Вред назван как утрата твоего труда. Только ты можешь назвать, что будет для тебя исправлением. Дорога этого не определяет.

— А если я скажу: оставить дом?

— Оставление дома не освобождает проход.

— Значит, выбора нет.

— Есть выбор исправления вреда между людьми. Нет выбора исполнить или не исполнить условие перед дорогой после срока.

— Очень тонко.

— Толщина не определена.

Агафья устало провела ладонью по лицу.

— Не отвечай ему, — сказала я. — Не сейчас.

— Боишься, что я попрошу слишком много?

— Боюсь, что ты назовёшь цену в гневе, а сила привяжет нас к ней.

— И всё-таки чему-то научилась.

Она вышла из зольного круга и направилась к дому. Я задержалась.

— Если я назову только свою подмену карты, сила разберёт препятствие?

— Если будет назван вред проходу.

— А вред Агафье останется?

— Да.

— Значит, одно признание не закрывает оба долга.

— Одно действие причинило больше одного вреда.

Это было очевидно. И всё же двенадцать лет я держала свою ошибку как один камень, который когда-нибудь придётся поднять. Оказалось, камень лежал на развилке. Поднять его ради дороги не значило освободить сестру. Возместить сестре труд не значило открыть проход.

Я закрыла книгу.

— Ты слышал предложение Мирославы об общем запасе?

— Слово «общий» произнесено. Запас не создан.

— Если люди назовут одну ошибку, у которой несколько последствий, совет сможет выбрать, какое исправлять?

— Сила следует к названному вреду. Если вредов названо несколько, человек выбирает действием, пока одно исправление не исключит другое.

— А если исключит?

— Неисправленный вред останется обязательством.

Ветвь дороги под ратушей всплыла в памяти. Мирослава хотела назначать силу заранее, в третьей графе. Но признание могло открыть не один путь, а несколько. Совет собирался поставить указатель на развилке, которой ещё не видел.

— Не повторяй ей этот разговор, — сказала я.

— Я повторяю относящееся к обязательству тому, кто вправе спросить.

— У неё есть право?

— Подпись Мирославы Край стоит под исправлением межи.

Значит, право было.

Когда я вернулась, цепь всё ещё лежала перед полозьями, но Агафья уже работала. Она снимала внутреннюю обшивку большой клети и складывала доски отдельно от наружных. Это не означало согласия разбирать дом. В тревоге сестра всегда работала: руки не позволяли мыслям врать, будто ничего нельзя сделать.

Я взяла гвоздодёр.

— Не трогай северную стену, — сказала она.

— Я сниму полки из кладовой. Они вне полосы.

— Откуда знаешь?

— Левко промерил.

— Пусть отметит мелом прямо на полу. Пока не отметит, ничего не снимай.

Я положила инструмент обратно. Агафья выдернула очередной гвоздь, осмотрела, выпрямила двумя ударами и бросила в ящик. Даже сейчас она не позволяла железу пропадать.

— Чего ты хочешь от меня? — спросила я.

— Сегодня?

— Для исправления вреда.

— Не знаю.

— Буквальник сказал, что выбрать можешь только ты.

— Я слышала. Мне не стало легче.

— Земля на новой стоянке будет распределяться завтра. Я могу отказаться от своей доли в твою пользу.

— У нас общая доля.

— Попрошу отдельную и откажусь.

— Значит, снова пойдёшь к совету решать судьбу нашего будущего дома без меня.

— Тогда пойдём вместе.

— Сейчас я никуда не пойду.

Она сняла доску и обнаружила за ней старую метку углём: две черты и круг. Я узнала знак первой южной стены. Когда дом расширили, метка оказалась внутри перегородки и двенадцать лет пряталась в темноте.

Агафья коснулась её большим пальцем.

— Я не хочу платы, Варя. Если ты отдашь мне лес, он не станет теми досками. Если отдашь землю, она не станет этим двором. Если будешь работать на меня двенадцать лет, я потрачу ещё двенадцать лет, следя за твоим долгом. Мне не нужен должник вместо сестры.

— Тогда что?

— Право решать дальше.

— Насчёт дома?

— Насчёт моей части дома. Ты не признаешь её препятствием, не отдашь духу, не разберёшь силой и не пообещаешь совету. Даже если дорога поднимется до потолка. Сначала мы узнаем, что можно спасти. Потом я сама скажу, что готова разобрать.

— Если до последней телеги останется час?

— Тогда спросишь снова.

— Дорога может не ждать.

— Двенадцать лет она ждала твоего решения. Один день подождёт моего.

Это было несправедливо к дороге и совершенно справедливо ко мне.

— Согласна, — сказала я.

Пар не появился. Обещание не было признанием. Но у четырёхгранного камня тихо шелестнули строки, хотя ветер дул в другую сторону.

— Скажи точнее, — потребовала Агафья.

Я поняла, что она тоже услышала.

— До твоего решения я не назову твой труд вредом проходу, не использую силу признания для разбора дома и не дам совету распоряжаться ни одной его частью. Мы вместе отметим границу, отделим мою долю вещей и твою, а судьбу связующих балок решим после осмотра. Если срок станет короче, я приду к тебе, а не решу одна.

— Не «мою долю вещей и твою». Дом не делится по чашкам.

— Тогда как?

— Отметим, что можно снять без утраты целого. И что делает дом домом.

— Хорошо. Именно так.

На этот раз строки у камня стихли.

Агафья сняла цепь с левого полоза, протянула мне конец и велела держать. Мы перенесли её не в сарай, а поперёк большой клети — точно по краям старой дороги, насколько их показывали открытые плиты. Получилась железная черта через пол и лестницу.