Мемуары, извлеченные из архивов французской полиции. Том IV

Трудно было бы сказать, чего хотел добиться г-н де Нёвиль таким шпионством за аббатом Сийесом; какую пользу оно могло принести делу короля? Но это не единственный пример столь же пустых хлопот и расходов, которые они вызывали; к тому же г-н Дюпейрон был слишком искусным полицейским агентом, чтобы не воспользоваться столь удобными случаями придать себе важности и обосновать расходы, становившиеся таким образом необходимыми.

Несомненно, гораздо более серьёзный недостаток, всегда отличавший подобные агентства и предприятия, заключался в преувеличениях и ложных представлениях, которыми они наполняли свою переписку. Послушаем, что говорилось в одной из них о положении дел во Франции в 1800 году. «Больше, чем когда-либо, жалуются, — сказано в ней, — на недостаток звонкой монеты; утверждают, что бедствия удвоились после 18 брюмера; войска ропщут на Бонапарта; он чужеземец, честолюбец; оказывается, вандейцы уже привлекли на свою сторону часть парижского генерального штаба; на всех общественных площадях образуются многочисленные группы (22 нивоза VIII года); люди из полиции полагают, что если бы король или принц в восемь часов утра сел на коня, парижане с восторгом присоединились бы к нему; стараются возбудить неприязнь к консулу Бонапарту, распространяя слух, будто он покинул Египет лишь после гибели своей армии; правительство обвиняют в скупке зерна и муки; прокламации Бонапарта против вандейских беженцев были встречены негодующими криками; готовится государственный переворот, который не замедлит разразиться; Бонапарт стремится к самой полной тирании; людям, состоящим в полиции, его падение кажется не только несомненным, но и близким. Население Парижа довольно единодушно полагает, что мира не будет, пока сохранится революционная форма правления; низшие слои народа кричат о нищете, жалуются на отсутствие работы и призывают вернуть прежний порядок вещей. Бонапарт всё больше теряет в общественном мнении; порядочные люди возмущены революционными мерами, которые он принял против восставших департаментов; вспоминают также его поведение во время слишком знаменитого 13 вандемьера; призывники и реквизированные в большом числе дезертируют, и уверяют, что целый драгунский полк перешёл к неприятелю с оружием и обозом, и так далее, и так далее».

Но деятельность контрполиции не ограничивалась сочинением подобных нелепостей и лживых известий; из некоторых захваченных документов видно, что одной из её целей было также грабить почтовые экипажи и обирать путешественников. «В том положении, в каком мы находимся, — говорил Дюпейрон, — мы не можем делать ничего иного, кроме как передавать сведения о положении дел; заботиться о собственной защите посредством деятельного наблюдения внутри полицейского лагеря; мы можем лишь пытаться захватывать общественные кассы или почтовые службы, фургоны либо почтовые кареты, перевозящие средства, принадлежащие республике; всё, что выходило бы за эти пределы, стало бы бесполезным и вредным для интересов дела».

Такие небольшие набеги должны были бы заставить Дюпейрона меньше ворчать на скупость своих начальников; быть может, впрочем, эти господа присваивали себе всю добычу, что было не слишком честно. Словом, контрполиция была таким же средством разбогатеть, как и любое другое.

Мы видим также, что эти господа считали вполне допустимым становиться сообщниками краж, сопровождавшихся насилием и взломом. «Имею честь уведомить вас, — писал Дюпейрон своим начальникам, — что в ночь с субботы на воскресенье будет совершено нападение на дом одного покупателя национальных имуществ, в трёх лье от Парижа; мне внушили надежду, что мы найдём там кое-какие деньги. Я поспешу сообщить вам о результате этого предприятия (1)». (1) Извлечение из протокола о передаче гражданам Шапталю, Эммери, Шампаньи и Брюну бумаг, обнаруженных у госпожи Анн-Луиз Жаннен, вдовы Мерсье, при её аресте комиссаром полиции Алле 13 флореаля VIII года. Названные граждане Шапталь, Эммери, Брюн и Шампаньи были назначены постановлением консулов для рассмотрения изъятых бумаг, помет на важнейших документах и составления исторического изложения этих материалов. Протокол от 13 флореаля VIII года издан под названием «Английский заговор» в типографии Республики в IX году.

Но из всех враждебных, можно было бы сказать преступных, если бы они не были безумными, замыслов этой контрполиции самым смешным и самым неосуществимым, несомненно, покажется намерение организовать шуанское движение в самой столице. Как можно было убаюкивать принцев и друзей монархии подобными небылицами? Для этого следовало предположить, что они сохранили наивность первых лет революционного кризиса, когда надеялись расстроить дух полков криками «Да здравствует король!», на которые босоногие солдаты республики столь решительно отвечали штыками. Побитые маркизы тем не менее сохранили всю маркизскую спесь. Они по-прежнему видели лишь челядь в этой разгневанной нации, которая столько раз давала им почувствовать свои львиные когти.

«Это шуанское движение состояло бы из двадцати человек в каждой секции, находящихся под начальством сержанта, лейтенанта и капитана. Капитаны поддерживали бы связь с двенадцатью полковниками, размещёнными в двенадцати парижских муниципалитетах. Полковники отчитывались бы перед четырьмя генералами, которые разделили бы между собой Париж и его окрестности; а четверо генералов получали бы приказы от главнокомандующего, который мог бы действовать лишь согласно указаниям, получаемым им непосредственно или через посредников от главного агента или главных агентов короля в Париже. Общая численность этой гвардии составляла бы тысячу сто двадцать одного человека.

«Особая цель этой организации заключалась бы в учреждении превосходной контрполиции и уничтожении вождей революционеров; в вербовке и защите призывников; в задержании военных курьеров; в освобождении некоторых эмигрантов из рук военной комиссии, чтобы доказать революционной партии, что даже в своей главной квартире она не застрахована от поражений. Наконец, целью было бы, насколько возможно, препятствовать намерениям полиции.

«Таким образом, главной задачей этого учреждения было бы вести малую войну в ожидании возможности нанести большой удар; а большой удар надлежало бы нанести лишь тогда, когда две партии, существующие в Директории и обоих советах, объявили бы друг другу войну (1)». (1) Письмо Дюпейрона от 21 фрюктидора VII года; 7 сентября 1799 года.

Подобные замыслы не нуждаются в комментариях; нужно знать, до какой степени партийный дух способен ослеплять, если он может породить идею подобной организации без страха, что какая-нибудь неосторожность всё расстроит и приведёт в засаду всех дураков, завербованных под подобные знамёна.

В другом письме, датированном пятым дополнительным днём VII года, Дюпейрон изложил мнение роялистов о людях, которых они хотели бы видеть в Париже для руководства делами короля. «Если нужно одним словом выразить требуемые качества, пришлите нам г-на де Барантена, который соединяет со знатным именем блеск добродетелей!.. Именно от внутренних дел, — добавлял он, — зависит возвращение монархического порядка; следовательно, именно с теми, кто находится внутри страны, надлежит советоваться относительно решений, которые необходимо принять; и как можно было бы представить себе осуществление замыслов, если не назначить в подчинение такому начальнику, как г-н де Барантен, людей, пользующихся общественным доверием, таких как Катрмер (де Кенси), Журдан (из департамента Буш-дю-Рон), Руайе-Коллар и другие. Должен сообщить вам, что г-н Руайе-Коллар разыскал меня, чтобы передать рукопись Фьеве, служащую ответом на прокламацию Директории об опасностях, угрожающих отечеству. Мы намерены её напечатать. Я говорил об этом с г-ном шевалье де Куаньи. Сказать, что это сочинение вышло из-под пера Фьеве, значит похвалить его и за принципы, и за слог. Фьеве уже написал прекрасную небольшую брошюру о событиях 18 фрюктидора и 30 прериаля. Это человек, достойный внимания во всех отношениях, мужественный и преданный делу при любых испытаниях. Он сможет оказать нашему делу тем более существенные услуги, что распоряжается своей секцией так же, как я — своей».

В действительности и тот и другой распоряжались своими секциями одинаково, то есть вовсе ими не распоряжались. В сущности, совет Дюпейрона сводился к следующему: «Назначьте нам немедленно ваших министров; очевидно, это лучшее, что вы можете сделать».

Между тем они находились под наблюдением Фуше, который забавлялся ими и ожидал удобного момента, чтобы нанести удар.

Правительство Директории всё ещё пребывало в состоянии раскола, ослабленное неосторожным поведением своих членов, когда Дюпейрон таким образом наставлял вождей роялистской партии; прибытие Бонапарта во Францию по возвращении из Египта, о котором в Париже узнали 14 октября 1799 года (22 вандемьера VIII года), придало новое направление интригам и такую организацию контрполиции, какую мы описали в начале настоящей главы. Она приступила к деятельности в нивозе того же года и продолжала существовать до следующего флореаля; её дальнейшее существование уже нельзя сравнивать с прежним, однако как в ту, так и в другую пору трудно было бы назвать действительные услуги, оказанные ею королевскому делу.

Всё это было лишь мечтой, дорого обошедшейся тем, кто принял дозу этого политического опиума. Сомнительно, чтобы, заплатив больше, они получили бы больше. Самые лучшие глупости — всё-таки те, которые обходятся дешевле всего.

ГЛАВА LVI.

Анекдот о роялистском комитете.

В ту пору, когда эти интриги так искусно переплетались, Мерлен де Дуэ, со своей стороны вполне убеждённый в коварной роли, которую аббат де Монтескью играл во Франции, но совершенно не опасавшийся силы воображения и рассудительности этого заговорщика, поспорил с Баррасом, что к назначенному дню получит от самого аббата все тайны роялистской партии. Прямой способ, хотя и дерзкий, казался ему самым лёгким из всех. Он держал пари, что возьмёт позицию открытым приступом. Баррас сомневался в успехе; он находил, что это значит слишком рисковать; Мерлен настаивал. Пари было принято. Условились об великолепном обеде, все расходы на который должен был нести проигравший. В ту пору к серьёзным делам иначе не подходили. Говорят, русские вельможи играют на рабов вместо рублей; здесь играли на головы и ели устриц. У великих политических палачей, впрочем, имеются слуги для низменной работы; у них есть тюремщики и палачи; и, избавляя себя от необходимости пачкать руки, они заключают со своей совестью наивыгоднейшую сделку.

Посредницей в задуманной интриге Мерлен де Дуэ избрал некую Амелию де Б……, происходившую из довольно хорошей провансальской семьи, хорошенькую и очень расточительную, которая под видом роялистки уже некоторое время служила шпионкой Директории. Подобные женщины во все времена встречаются в изобилии. Чтобы заручиться её верностью, ей обещали отсчитать столько денег, сколько она сама сумеет вытянуть из простаков этой партии. Она обладала умом, но от этого лишь с бо́льшим рвением устремилась за добычей. В отношении этого соглашения ей предоставили полную свободу действий.

Уже на следующий день Амелия де Б…… явилась к аббату де Монтескью и попросила личной аудиенции. Оставшись с ним наедине, причём никто не должен был вмешиваться, поскольку она попросила аббата распорядиться об этом, после некоторого колебания она упала к ногам духовного лица, философа, и прежде всего стала просить его о снисхождении и прощении за то, что собиралась ему открыть. Аббат, от природы учтивый, удивился, увидев у своих ног хорошенькую женщину; он встревожился при виде её рыданий и попытался придать ей мужество. Быть может, он опасался, что она воспримет слишком серьёзно его священническое звание и явилась сюда лишь затем, чтобы попросить у него отпущения грехов.

— Невозможно презирать меня настолько, насколько я того заслуживаю, сударь, — сказала ему эта кающаяся грешница, заливаясь ещё более обильными слезами; — снисхождение, к которому, как я смею надеяться, вы способны, каким бы великим оно ни было, не сможет поднять меня в собственных глазах, если только само моё падение не поможет мне содействовать торжеству правого дела. Имя, которое я ношу и которое так прославили мои родители, теперь служит мне единственным средством вернуться к добродетели, если только вы согласитесь протянуть мне руку и, в свою очередь, удостоить меня хотя бы некоторой жалости.

Такое начало несколько озадачило аббата, который, судя по роскоши туалета дамы, усматривал противоречие между её нарядом и словами. На мгновение ему подумалось, что она ограничится просьбой о денежной помощи. Он жестом пригласил её продолжать, делая вид, будто ничего не понял в этом порыве роялистских чувств. Сам он остерёгся выставлять напоказ подобные чувства.

— Уезжая из Франции, — продолжала она, — моя семья, подвергавшаяся доносам, преследованиям и подозрениям, оставила меня на попечение старой доверенной служанки, чьи честь и самое мужество, чьи нежные заботы и безграничная преданность должны были уберечь меня от тревог и страданий тех смутных времён. К несчастью, эта великодушная и верная подруга не смогла пережить ужасов, окружавших нас. Эти унижения постепенно свели её в могилу; я видела, как она угасала у меня на руках, не имея возможности поддерживать связь с остатками несчастной семьи, уничтоженной эшафотом и разорённой конфискациями; мне обещали помощь, но она так и не пришла. Чем могла стать сирота, лишённая опыта? Ах, сударь, вы наверняка догадаетесь обо всём!..

И в самом деле, лоб аббата всё более хмурился, ибо подобные признания, хотя и перемежавшиеся недомолвками, были достаточно красноречивы.

— Поверьте, сударь, — продолжала прекрасная плакальщица, — я, быть может, сужу себя строже, чем кто-либо другой. Но речь не обо мне; и что, в конце концов, значит, если ещё одно жалкое создание пополнит ряды тех женщин, которые продолжают краснеть, даже утратив на это право!.. Гнусные внушения преследовали меня. Я уступила, не обманывая себя относительно своей вины, и тяжесть моего бесчестья всё ниже пригибала меня под роскошью, которую я ненавижу, ибо обязана ею самым ожесточённым гонителям всего, что составляло предмет поклонения моих благородных и несчастных родителей. Как бы низко я ни пала, я всё же отдаю себе должное в одном. Я осознала глубину пропасти, в которую падала, лишь после своего падения. Недостойная женщина продала меня, несомненно из услужливости, не назвав мне имени мужчины, в чьих объятиях я закрывала глаза. Знайте же всё; проклинайте меня, бросьте в меня камень. Я любовница, сударь, директора полиции.

Аббат де Монтескью принял холодное выражение лица.

— Что же я могу с этим поделать, мадемуазель?

— Ничего, сударь! Вы ничего с этим поделать не можете.

— И какой же услуги вы от меня ожидаете?

— Я ни на какую не притязаю, сударь; я её не заслуживаю. Напротив, я пришла унизиться перед вами и принести себя в жертву. Я прошу вас лишь выслушать меня и не оставлять меня наедине с отчаянием. Итак, порок или несчастье, увлечение или неопытность, каким бы именем вам ни угодно было назвать мою участь, не останавливаясь на том, что уже свершилось, на пятне, которого я не могу стереть со своего чела даже ценой собственной крови, поскольку человек, которому меня отдали, теперь мне известен и старается удержать меня в моём унижении, намеренно окружая меня некоторыми знаками внимания; располагайте мной ради нашего святого дела, ради услуг, которые я смогу вам оказать, ради всего, чего вы пожелаете. Если я сама не в состоянии сказать вам, в чём могу быть полезна, то вам надлежит мне это сказать. Мне казалось, что такое искупление могло бы быть принято. Только это, вы должны понять, позволит мне вновь снискать благоволение моей семьи, и мне необходимо избавиться от столь заслуженного проклятия родных, обратив на пользу вашим усилиям по возвращению наших королей на престол то жалкое и унизительное положение, в котором я нахожусь.

Аббат по-прежнему оставался непроницаемым и задумчивым. Он ждал, чтобы узнать, что именно ему предстоит сделать.

— Ах! Я забыла! — вдруг воскликнула странная просительница.

И из-под шёлковой подкладки своего редингота Амелия де Б…… вынула небольшую бумажку, покрытую цифрами, которые она расшифровала. Это было предостережение, которое дядя несчастной сироты, находившийся тогда при принцах, счёл нужным переслать ей после смерти доверенной служанки, чтобы она смогла получить помощь от их общих друзей. Имя г-на де Монтескью фигурировало там среди многих других, с весьма выразительными полусловами.

— Это попало ко мне слишком поздно, — продолжала она, — и именно тогда, когда я уже не считала себя вправе воспользоваться этим для того, чтобы заслужить вашу доброту. Быть может, сожалея о своём несчастье, я никогда не осмелилась бы явиться сюда; и своим молчанием я, несомненно, избежала бы вашего презрения. Но тайные донесения, которые Сотен (директор полиции) сегодня утром оставил у меня на виду и из которых я узнала, что за несколькими людьми, имена которых прислал мне мой дядя, ведётся самое деятельное наблюдение, заставили меня понять, сударь, что, даже рискуя подвергнуться бесчисленным унижениям, необходимо во что бы то ни стало предупредить вас. Это ваши друзья, это друзья моей семьи. Их можно застать врасплох: на это и надеются. Я руководствовалась лишь своими страхами. Нет ничего легче, чем убедиться в существовании такого наблюдения; ибо, если принять во внимание, как мало времени прошло между доносом, сделанным агентами моего покровителя, и тем, который я только что сделала вам, люди, которым поручена эта забота, не могут и предположить, что теперь вы сами способны следить за ними. Их можно сбить со следа; вы должны это сделать! Я видела только это. Проверьте данный факт, и тогда вы сможете мне поверить. Тогда ваша суровость ко мне, несомненно, перестанет принимать столь горькие формы. Я не прошу вашего уважения; искренность моего признания должна лишить меня даже малейшей надежды на него.

Аббат, с этой минуты поверивший всей этой выдумке, в которой было предусмотрено всё, от отчаяния до письменных доказательств, внезапно увидел, какую огромную пользу можно извлечь из подобного раскаяния и какие многочисленные возможности для действий открывал перед ним сообщник, находившийся во вражеском лагере, для завязывания новых интриг. Однако перемена в его обращении проявилась с оттенками бесконечной деликатности. Прежде чем решительно выступить в роли политика, он счёл нужным сыграть роль капуцина; и, не возражая против слёз бедного дитяти, ибо теперь подобало поддерживать столь бурное раскаяние, он стал размышлять о том, что эта современная блудница из Иерихона действительно могла оказаться весьма полезной народу Божьему. Библейская учёность предлагает примеры и основания для снисхождения. Он весьма мягко подошёл к равнозначному выводу, произнеся одну из самых трогательных речей о развращении плоти и о величии, которое может заключаться в мужественной покорности мукам позора, когда дело касается священных интересов трона и алтаря. Ведь он вовсе не намеревался допустить, чтобы Амелия де Б……, столь остро чувствовавшая низость своего положения, внезапно образумилась.

Словом, лицо его просветлело; важность его сменилась любезностью; тон галантности занял место аскетизма; между ними установились самые сердечные отношения. Если он и не дал прямых сведений, то те, о ком он позволил любовнице Сотена собирать сведения для партии, могли направить искусных агентов полиции на нужный путь и показать им след, оставляемый королевской контрполицией. После четырёхчасовой беседы Амелия де Б…… возвратилась к своему любовнику, снабжённая всеми необходимыми указаниями для выведывания тайн республики; и, поскольку нельзя останавливаться на полпути, хроника утверждает, что дипломат завершил воспитание своей преданной сообщницы таинственными наставлениями об искусстве выбора подходящего момента, когда нужно заставить государственных людей стать неосмотрительными в нежной непринуждённости встречи с глазу на глаз. Верный слуга монархии, аббат де Монтескью должен был зайти так далеко. Санчес позволяет показывать наготу сквозь газовую ткань, когда речь идёт о защите на судебном процессе: если соблюсти должную меру, его ученик должен был позволить себе гораздо больше.

Об этой интриге Мерлена де Дуэ стало известно лишь по её исходу и очень поздно; она продолжалась восемнадцать месяцев. Амелия де Б……, которая, согласно соглашению, заключённому с аббатом, поддерживала отношения только с ним одним, держала в своих руках нити многих интриг, проявляя, впрочем, гораздо больше осторожности, чем можно предположить и чем скажут те, кто в них участвовал, если возьмутся писать историю. Духа интриги следует опасаться меньше, чем грубых и слепых страстей толпы. Вандея со своими новобранцами-крестьянами, распятиями, священниками-солдатами, недостатком оружия, из-за которого всё превращалось в оружие, внушала Директории больше страха, чем те мелкие парижские проделки, в существование которых верили и которые расстраивали, словно играя, при помощи приёмов того же рода. Некоторые незначительные услуги ввели в заблуждение этих мнимых дипломатов, на искусство которых полагалась королевская власть. После 18 брюмера аббат де Монтескью смог собственными глазами увидеть свою ошибку и с досадой подсчитать деньги, которые его прекрасная кающаяся грешница извлекла из роялистской казны. Баррас охотно заплатил по своему пари. Самым дерзким обстоятельством этого обмана стало присутствие на том обеде маркиза Клермона де Галлеронда, сообщника аббата де Монтескью, который, со своей стороны, воображал, будто замечательно скрывает свою игру, водя дружбу с завсегдатаями Люксембургского дворца. Таким образом, Мерлен де Дуэ не встретил опровержения.

Легковерие партий всегда и повсюду одинаково. Его можно сравнить лишь с легковерием несчастных глупцов, которые разоряются на лотереях и с того дня, когда внесут ставку, до дня розыгрыша грезят миллионами, радостями и несравненными наслаждениями, рискуя лишить себя самого необходимого ради попытки снова, ценой новых расходов, воплотить в жизнь свои воздушные замки. Нельзя слишком часто повторять: правительства гибнут не от своих врагов, они гибнут от собственных ошибок. По правде говоря, наблюдатели заинтересованы поддерживать и распространять противоположное мнение. Заговорами торгуют, как и всем остальным.

В ту же пору некий проходимец из гвардии Директории по имени Дютур, заядлый обжора, всегда искавший лёгких выходов, человек без всяких угрызений совести, хотя и подлинный патриот, своего рода республиканский Фигаро, явился к одному из своих начальников и решительно потребовал повышенного жалованья — требование, показавшееся с его стороны весьма чрезмерным и вызвавшее насмешку начальника; особенно от него подобная просьба была необычной и недопустимой.

— Прекрасно! — сказал тогда Дютур; — но раз с республикой ничего не добьёшься, а я не хочу умирать с голоду, никто не должен удивляться, если я на четверть обращусь в другую веру, чтобы договориться с роялистами.

В этих словах было нечто легкомысленное и подозрительное, и его принялись заставлять объясниться, чего он как раз и добивался; он всё изложил со свойственной ему наглостью. Дютур собирался через посредника установить отношения с неким шевалье д’Антибом, который тогда жил в Париже под романтическим именем Блондель, настоящим помешанным, которому стоило лишь польстить его роялистским надеждам, как он тотчас принимался расточать, словно манну небесную, взносы глупцов из своей партии. Судя по образцу умственной нищеты этого пылкого сторонника дома Бурбонов, Дютур составил замысел, который собирался предложить ему, чтобы придать себе цену в его глазах. Требовалось только, чтобы власти ему подыграли и дали возможность беспрепятственно поживиться. Этот фантастический замысел, расходы по которому шевалье д’Антиб должен был оплатить заранее, состоял попросту в том, чтобы обещать похитить пятерых директоров из Люксембургского дворца, расчистив таким образом путь для учреждения временной власти, которую роялисты обязались бы составить. Дютур намеревался привести к своему простаку товарищей из гвардии, будто бы готовых продаться, причём он мог по своему усмотрению увеличивать их число, выдумывая бесконечные затруднения и повышая цену, которую каждый из мнимых перебежчиков назначил бы себе, прежде чем нанести решительный удар. Нелепость этой провокации казалась очевидной, однако Дютуру позволили действовать по своему усмотрению, чтобы посмотреть, что из этого выйдет, предрекая ему одни неприятности; но в этом ошиблись. Шевалье д’Антиб безрассудно поверил всем этим небылицам и возомнил себя главой контрреволюции. Лично он не был богат; но положение главного агента аббата де Монтескью давало ему ключ от всех партийных кошельков. Перспектива одним ударом отправить пятерых директоров к Его Величеству Людовику XVIII за пролив в доказательство того, как легко восстановить монархию, воспламенила воображение сообщников; они обещали содействовать замыслам роялиста Дютура. В мгновение ока взносы были внесены; Дютур истратил бо́льшую их часть и с той поры зажил на широкую ногу. Около 40 000 франков исчезли таким образом в бездне его застолий и пирушек, и доверие людей, дававших деньги, казалось, не истощилось от этих жертв, когда один неудачный шаг Директории наконец породил недоверие среди заговорщиков и раскрыл тайну этого фокуса. Отчаявшийся Блондель наконец начал с того, с чего следовало начать, — стал выяснять, кто же такой этот Дютур. Тогда с полной уверенностью установили, что это всего лишь наглый шарлатан, со всех сторон защищённый медным лбом, с ненасытным желудком, более озабоченный тем, чтобы дразнить роялистов, нежели помогать им подняться. Это новое разочарование огорчило их, но не привело в отчаяние. Что касается Дютура, он был весьма раздосадован потерей своих содержателей; однако знакомство, которое он свёл с большинством злоумышленников, позволило ему быстро продвинуться в рядах политической полиции.