Мемуары, извлеченные из архивов французской полиции. Том IV

« Господа,

« Желание опровергнуть чудовищную клевету приводит меня к вам. Г-н де Фаврас был позавчера арестован по распоряжению вашего комитета расследований, и сегодня с нарочитым усердием распространяют слух, будто меня связывают с ним тесные отношения. Как гражданин города Парижа, я счёл своим долгом лично сообщить вам о тех единственных отношениях, в которых я знаком с г-ном де Фаврасом.

« В 1772 году он поступил в мою швейцарскую гвардию; он вышел из неё в 1775 году, и с тех пор я с ним не разговаривал. Уже несколько месяцев я лишён возможности пользоваться своими доходами; обеспокоенный значительными платежами, которые мне предстоит произвести в январе, я желал исполнить свои обязательства, не обременяя государственной казны. Для этого я задумал отчуждить долговые обязательства на необходимую мне сумму; мне представили, что заём будет менее обременителен для моих финансов. Г-н де Фаврас около пятнадцати дней назад был назван мне г-ном де Ла Шатром как человек, способный устроить заём через двух банкиров, господ Шомеля и Сарториуса. Вследствие этого я подписал обязательство на 2 000 000 — сумму, необходимую для исполнения моих обязательств в начале года и для оплаты расходов моего дома; и, поскольку это дело касалось исключительно финансов, я поручил своему казначею заниматься им. Я не видел г-на де Фавраса, не писал ему и не имел с ним никаких сношений. То, что он сделал, мне, впрочем, совершенно неизвестно.

« Однако, господа, вчера я узнал, что в столице усердно распространяли листок, составленный в следующих выражениях:

« Маркиз де Фаврас (Королевская площадь) был арестован вместе с госпожой своей супругой в ночь с 24-го на 25-е за замысел набрать тридцать тысяч человек, чтобы убить г-на де Лафайета и городского мэра, а затем лишить нас подвоза продовольствия. Месье, брат короля, стоял во главе.

« Подписал: Барауз ».

« Вы, без сомнения, не ожидаете от меня, чтобы я унизился до оправданий от столь низкого преступления; но в такое время, когда самая нелепая клевета легко может заставить смешать честнейших граждан с врагами революции, я счёл, господа, своим долгом перед королём, перед вами и перед самим собой изложить все подробности, которые вы только что услышали, чтобы общественное мнение ни на мгновение не осталось в неопределённости. Что касается моих личных убеждений, я буду с доверием говорить о них своим согражданам. С того дня, когда во втором собрании нотаблей я высказался по основному вопросу, всё ещё разделявшему умы, я не переставал верить, что готовится великая революция; что король по своим намерениям, добродетелям и высочайшему положению должен стоять во главе её, поскольку она не могла быть благоприятной для нации, не будучи в то же время благоприятной для монарха; наконец, что королевская власть должна стать оплотом национальной свободы, а национальная свобода — основанием королевской власти.

« Пусть назовут хотя бы один мой поступок, хотя бы одну мою речь, опровергающие эти начала, показывающие, что при каких-либо обстоятельствах, в которых я оказывался, счастье короля и счастье народа переставали быть единственным предметом моих мыслей и желаний. До тех пор я имею право, чтобы мне верили на слово; я никогда не менял ни убеждений, ни принципов и никогда их не изменю ».

Многочисленные аплодисменты возобновлялись всякий раз, когда Месье, отказываясь от своих титулов, чтобы именовать себя лишь гражданином города Парижа, тем самым, казалось, показывал, какое значение он придаёт мнению коммуны. Это была с его стороны остроумная уловка, которая вполне ему удалась. Впоследствии он доказал, что при случае недостатка в остроумии не испытывал. Впрочем, он говорил с большой уверенностью, тоном человека, уверенного в своей невиновности и ничуть не боящегося расследований. Всё собрание присоединило свои аплодисменты к аплодисментам публики и присутствовавших посторонних.

Когда Месье положил письменный текст своей речи на стол г-на мэра, тот обратился к нему со следующей речью:

« Месье,

« Представителям Парижской коммуны доставляет большое удовлетворение видеть среди себя брата любимого короля, короля — восстановителя французской свободы. Августейшие братья, вы соединены одинаковыми чувствами. Месье проявил себя первым гражданином королевства, проголосовав за третье сословие во втором собрании нотаблей; он был почти единственным, кто придерживался такого мнения, во всяком случае вместе с очень небольшим числом друзей народа, и присоединил достоинство разума ко всем своим прочим званиям и к уважению нации. Итак, Месье — первый творец гражданского равенства; сегодня он подаёт новый его пример, приходя смешаться с представителями коммуны, среди которых он, по-видимому, желает, чтобы его ценили лишь за патриотические чувства; эти чувства заключены в объяснениях, которые Месье соблаговолил дать собранию. Принц предупреждает общественное мнение, гражданин дорожит мнением своих сограждан, и от имени собрания я приношу Месье дань уважения и признательности, которую оно обязано воздать его чувствам, чести его присутствия и особенно тому значению, какое он придаёт уважению свободных людей ».

Заметили, что эта речь, впрочем довольно бедная мыслями, не содержала ничего, из чего можно было бы заключить, будто собрание убеждено в невиновности Месье по делу, о котором шла речь, — вопрос, несомненно, щекотливый, но который г-н Байи мог бы затронуть, не связывая себя никаким суждением, если бы сделал это искусно. Он воздержался от этого либо потому, что счёл это бесполезным, либо потому, что усмотрел здесь нечто опасное.

После того как мэр произнёс речь, он в присутствии Месье прочёл объявление полицейского департамента о том, что ведутся поиски автора чудовищного обвинения, подписанного именем Барауз, дабы предать его суду. Он добавил, что главнокомандующий г-н де Лафайет приказал арестовать нескольких лиц, подозреваемых в распространении клеветнической бумаги, на которую жаловался Месье. Тогда г-н де Лафайет, взяв слово, сказал, что действительно, узнав накануне около четырёх часов пополудни, что этот листок принесли в один из клубов Пале-Рояля и что с него сняли копии, он отдал по этому поводу распоряжения; и что человек, переписавший записку, тот, кто её продиктовал, и тот, кто её написал, находятся в руках комитета расследований.

Тогда Месье вновь взял слово и с выражением человека, проникнутого благодарностью и тронутого только что услышанным, обратился к собранию с такими словами: « Долг, который я только что исполнил, был мучителен для моего сердца, но чувства, которые собрание только что мне выразило, вознаградили меня; и теперь мои уста должны открыться лишь для того, чтобы просить помилования тем, кто меня оскорбил ».

После этих слов принц сошёл со своего места и пересёк зал среди аплодисментов и выражений удовлетворения, которые не мог не вызвать его поступок.

Как только в зале восстановилась тишина, приступили к обсуждению того, что следовало предпринять в связи с жалобой Месье. Выслушав нескольких членов, которые рассуждали вздорно или говорили вещи, свидетельствовавшие скорее о низкопоклонстве, нежели о чувстве справедливости, собрание приступило к голосованию, и было постановлено поручить прокурору коммуны от имени коммуны представить в суд донос на бумагу, подписанную именем Барауз, и на других причастных.

Но примечательным здесь оказалось предложение одного из членов, г-на де Сессеваля, постановить, чтобы комитет расследований не мог подавать никаких доносов от имени представителей коммуны, не сообщив предварительно об этом собранию. Предлагалось ли это, чтобы получить возможность пресекать доносы, неблагоприятные для Месье, или, напротив, чтобы поддержать комитет расследований в его тяжёлых розысках и преследовании виновных? Речь г-на де Сессеваля не дала на этот счёт определённого ответа. Казалось, его единственной целью было в этом столь важном деле, как и во всех делах, порученных комитету, обязать его не подавать от имени коммуны никаких доносов, которых она предварительно не одобрила бы.

Подобное обсуждение не могло не быть долгим и горячим; но, тщательно всё взвесив, собрание решило, что нет оснований выносить постановление и что деятельность комитета расследований будет и впредь регулироваться тем решением, которым он был учреждён.

Последние следы преданности Фавраса исчезли вместе с его казнью. Напрасные доносы унизили бы его характер; он сумел умереть!

ГЛАВА LV.

1799. — КОРОЛЕВСКАЯ КОНТРПОЛИЦИЯ. Высшие и рядовые агенты контрполиции: господа Гайд де Нёвиль, шевалье де Куаньи, де Ларю, Дюпейрон, аббат Бодар. — Чёрный флаг на колокольне церкви Мадлен. — Реорганизация контрполиции. — Её расходы. — Наблюдение за аббатом Сийесом. — Обзор действий контрполиции. — Разграбление дилижансов. — Проект шуанского восстания в Париже. — Сведения о лицах, пригодных для руководства контрполицией. — Господа де Барантен, Журдан (из департамента Буш-дю-Рон), Катрмер (де Кенси), Руайе-Коллар, Фьеве. — Рассеяние агентов контрполиции. — Захват переписки в Кале в месяце флореале VIII года.

Если следовать хронологическому порядку, этой главе здесь не место; но я пишу не историю, я рассказываю о фактах, материалы о которых находятся у меня под рукой. События, относящиеся к революционной полиции, будут изложены позднее.

Пока Центральное бюро осуществляло надзор в столице, а министр общей полиции занимался теми же политическими заботами в более широком масштабе, по всей Франции, тайные агенты принцев параллельно организовали контрполицию, целью которой, разумеется, было возбуждать волнения в королевстве, поддерживать дух вражды к существующему правительству и делать всё, что могло бы ему противодействовать и вредить.

Наиболее заметными среди руководителей были господа шевалье де Куаньи, Гайд де Нёвиль, де Ларю, аббат Годар, Дюпейрон, известный под именем Маршан.

Шевалье де Куаньи, долгое время живший в Англии при французских принцах, был одним из первых агентов этого предприятия. Г-н Гайд де Нёвиль, связанный с вандейскими вождями, присоединился к нему позднее. Именно он в ночь с 20 на 21 января 1799 года распорядился водрузить чёрный флаг на колокольне церкви Мадлен, на кладбище которой был погребён Людовик XVI; эта демонстрация должна была прежде всего воздействовать на умы и дать ловким людям возможность высматривать и вербовать новых сторонников в пору возбуждения, вызванного столь дерзким театральным эффектом. Г-н Гайд де Нёвиль отдавал распоряжения и доставлял средства, необходимые для деятельности этой организации.

Г-н Дюпейрон, который во времена Конвента исполнял дипломатические поручения при министре иностранных сношений Лебрене, руководил передвижениями агентов и исполнением мер, предписываемых главой организации.

Как ни деятельна была королевская контрполиция, тайна сохранялась столь хорошо, что правительство долгое время не могло раскрыть нити заговора и схватить его участников; оно не знало ни применявшихся средств, ни замыслов, которые, впрочем, можно было с достаточным основанием предполагать, пока бегство некоторых из них в Англию, и особенно г-на Гайда де Нёвиля, который едва не был арестован, не отдало в руки правительства все бумаги агентства; они были захвачены в Кале в месяце флореале VIII года (апреле и мае 1800 года) и отправлены консулам. После голода самый коварный из всех советчиков — страх. Заговорщикам, не умеющим доводить своё дело до конца, никогда не следует вступать в заговор. Два главных меморандума, найденных среди этих бумаг и написанных рукой Дюпейрона, проливают яркий свет на то, что делалось и что намеревались сделать.

В одном из них, озаглавленном «Учреждение контрполиции», предлагалось сохранить уже существовавшее устройство, но внести в него изменения, способные сделать действия агентов более надёжными и правильными. «Нужно, — говорил Дюпейрон, — сохранить и усовершенствовать то, что уже существует, но вместе с тем положить конец тому, что было предоставлено произволу агентов. Нужна более правильная организация, благодаря которой известные или тайные руководители контрполиции найдут, что их безопасность неотделима от безопасности всех остальных. Маршан (Дюпейрон) в состоянии осуществлять эту службу. Он уже руководил тайной полицией Парижа в то время, когда Жиронда боролась против Паша и Коммуны».

Дюпейрон требовал двести луидоров в месяц на расходы своего учреждения. Эти расходы показались руководителям слишком большими, и его план не был принят.

В ту пору роялистов обирали в широких размерах, и расходы английского кабинета, поистине громадные, породили в головах глупцов нелепый предрассудок: будто малейшие волнения у нас непременно происходили одновременно с поступлением английских гиней. Однако эти гинеи сюда не доходили. Мошенники всех разрядов соперничали между собой вокруг главных деятелей партии, подталкивали их к займам, обещали золотые горы, набивали карманы экю, тщеславно приписывали себе народные волнения тех дней и весело проводили время под предлогом околдовывания патриотов. Некоторых из них гильотинировали за их собственные речи, хотя они не были ни столь уж неисправимо глупы, ни столь уж неисправимо злодейственны. Не один невиновный, выдававший себя за зачинщика беспорядков перед доверчивыми людьми из различных роялистских кружков, был отправлен на эшафот шпионами генерального комитета. При строгом рассмотрении вся эта эпоха способна отбить охоту ниспровергать государства: настолько изобретательной оказывалась двуличность ярмарочных нравов в поисках средств к существованию. Но время от времени людям надоедало давать эти средства; и такие приступы усталости, как и противоположные проявления снисходительности, часто приходились совсем некстати.

Однако службу, которую считали полезной для королевского дела, прекращать не желали; прошло некоторое время, после чего Дюпейрон изменил свой проект и изложил подробности в новом меморандуме «О службе контрреволюции», датированном 18 нивоза VIII года.

В нём он заявляет, что при системе экономии, которую намерены временно принять, он не сможет ни держать дозор при штабе в Париже, ни организовать небольшой почтовый пост; тем не менее, ожидая возможности сделать больше, он гарантирует: 1° ежедневно получать из Центрального бюро полицейские донесения; 2° узнавать о доносах, которые будут там подаваться на роялистов; 3° знать, каких лиц полиция возьмёт под наблюдение; 4° своевременно получать сведения обо всех ордерах на арест, которые предполагается выдать против лиц, преданных делу, и 5° следить за лицами, список которых будет ему вручён.

Этот план был окончательно принят. Таким образом, Центральное бюро стало тем пунктом, куда сходились наблюдение и контрполиция Дюпейрона. Он желал, как видно, чтобы люди, которыми не пользовались и за которыми, однако, наблюдала полиция республики, пользовались защитой полиции, которой он руководил. «В этом отношении, — говорит он, — необходимо, чтобы г-н Гайд де Нёвиль пришёл со мной к соглашению, дабы мы сообща обсудили средства, которые покажутся нам наиболее соответствующими интересам нашего дела».

Таким образом, контрполиция прикрывала своим щитом всех врагов правительства; щит этот был с прорехами, и всякий раз при неудаче говорили, что лишь какое-нибудь отдельное обстоятельство либо раздор между её агентами могли позволить добраться до неё и помешать осуществлению её замыслов. Роялистский комитет забывал принимать в расчёт панические страхи; а заговорщики по обыкновению постоянно настороже. Почти всегда забывают именно о самом существенном.

Согласно подробностям, приведённым в захваченных бумагах, насчитывалось более двухсот тридцати лиц, которые в промежуток с 12 нивоза по 18 вантоза VIII года стали предметом неофициальных сообщений контрполиции и которых она укрыла от наблюдения и преследования со стороны правительства.

Вопрос, заданный г-ном Гайдом де Нёвилем и потребовавший ответа от директора Дюпейрона, объясняет порядок действий и средства контрполиции. Первому передали донесение, где утверждалось как достоверный факт, что траурное полотнище, прикреплённое 21 января к колокольне церкви Мадлен, было делом королевских агентов, причём в числе участников назывались господа Девилье, Кастийон, Фабри, Люли, Дюроше, Малле, Маршан и д'Аленвиль; добавлялось, что все они были взяты под наблюдение.

«Я произвёл, — отвечал Дюпейрон, — все необходимые розыски и собрал сведения относительно вышеизложенных фактов; я удостоверился, что они совершенно не соответствуют действительности; мало того что названные лица вовсе не были взяты под наблюдение, но и само это происшествие, хотя оно произвело сильное впечатление на общественное мнение и удивило полицию, не имело никаких дальнейших последствий, потому что полиция позволила убедить себя, будто чёрный флаг был водружён якобинцами».

Однако министр общей полиции Фуше, прекрасно знакомый с теми таинственными приёмами, которыми пользуются, чтобы сбивать с толку легковерных сторонников различных партий, не дал ввести себя в заблуждение нарочно распространёнными слухами, будто история с чёрным флагом была делом якобинцев; он нисколько не сомневался, что это работа роялистов: такие демонстрации были им свойственны. Впрочем, шевалье де Куаньи незадолго до того прибыл на французскую землю; Дюпейрон узнал, что шевалье взят под наблюдение и что г-ну Гайду де Нёвилю угрожает опасность; гроза надвигалась, как говорилось в донесении контрполиции от 7 января 1800 года. Министр Фуше сообщил Центральному бюро о существовании заговора, направленного на восстановление старого порядка. Центральному бюро было предложено удвоить бдительность. Фуше объявил, что против нескольких заговорщиков вскоре будут выданы ордера на арест.

Если Фуше говорил таким образом, то потому, что пока ещё не хотел хватать этих людей, а намеревался лишь заставить их из страха прийти в движение, наблюдать за ними, вынудив их обнаружить себя, и таким способом выследить их повсюду, чтобы в нужную минуту нанести им и их сообщникам твёрдый и решительный удар. В делах полиции государственные люди не решаются действовать из-за пустяков; они ждут, пока сокровищница заговора пополнится, чтобы преподнести эшафоту более богатый дар. Неосмотрительность министра служит в таком расчёте средством первостепенной силы, особенно когда имеешь дело с людьми упорными.

При приближении этой опасности Дюпейрон, однако, старался успокоить своих сообщников. Он писал г-ну де Нёвилю, что, по полученным им частным сведениям, ему было известно, что министру полиции не доверено никакой важной тайны. «Я, право, думаю, — добавлял он, — что неосторожные поступки, а ещё более доносы, доставили министру кое-какие сведения, которые, хотя и смутны, тем не менее кажутся ему важными.

«Будем избегать шагов, которые могли бы обнаружить недостаток осмотрительности, и я решусь заранее поручиться, что полиция, несмотря на своих шпионов, средства правительства и его развращающее золото, никогда не сумеет проникнуть в пределы королевского лагеря».

Всё это не внушало спокойствия; но партии держатся до последнего вздоха: партии нельзя убить, и в их раскалённой атмосфере сообщники доходят в своём возбуждении до того, что считают себя могущественными, непобедимыми и готовыми в любую минуту одержать победу. Во втором донесении, датированном 12-м числом того же месяца, Дюпейрон сообщал своим корреспондентам, что в тот день ему доставили новые сведения о шевалье де Куаньи, из которых следовало, что в конце предшествующего декабря за ним вторично установили наблюдение; однако, поскольку никаких неблагоприятных сведений о нём получено не было, дело не имело продолжения. «Поэтому, — добавлял он, — я твёрдо убеждён, что господину де Куаньи нечего опасаться даже в малейшей степени: с одной стороны, его должно успокаивать сознание того, что полиция располагает против него лишь самыми неопределёнными и ничем не подтверждёнными сведениями; с другой — почти полная уверенность, что нас своевременно предупредили бы, если бы над ним снова начали сгущаться тучи».

Контрполиция заботилась об интересах своих приверженцев не одними только личными предупреждениями: она сообщала им также об агентах и шпионах полиции, которых следовало остерегаться. Некоторым беднягам, искренним, но нуждавшимся роялистам, это вышло боком; их приняли не за тех, кем они были, и это повлекло за собой неприятные последствия.

Существовал список шпионов, получавших деньги от министра полиции за сообщения о том, что говорилось и делалось в высшем обществе; личное соперничество иногда увеличивало этот список.

Другой список содержал имена и адреса весьма большого числа сыщиков или агентов общей полиции, начиная с тех, кто действовал на улицах и в общественных местах, и кончая теми, кого принимали в салонах.

Этот последний список предназначался для печати; его предполагалось расклеить и распространить в большом количестве в тот момент, когда понадобится одновременно парализовать действия полиции и нанести сильный удар. Этим моментом должна была стать высадка принцев на побережье; одновременно им сдали бы порт Брест, арестовали Бонапарта в Париже и разослали курьеров, которые, сообщая по всей Франции о происходящем, вызвали бы всеобщее восстание и провозглашение Людовика XVIII. Такова была открыто объявленная цель контрполиции и её агентства; план привлекал толпу, по крайней мере своей видимостью стройного целого, и не казался неосуществимым никому, кто хотел смотреть на вещи сквозь призму своей навязчивой идеи. Казалось, именно к этому плану присоединились роялисты; главным же было прежде всего захватить первого консула.

Как бы ловки ни были Дюпейрон и его агенты или товарищи, они не избежали упрёков своих начальников. На всём экономили; однако требовали чудес. Деньги — движущая сила интриги, но, к несчастью, эту службу старались получить подешевле, словно между исполнителями существовала конкуренция. Г-н Гайд де Нёвиль упрекал Дюпейрона в том, что роялистов арестовали без его ведома. «Лучшим ответом на этот вопрос, — писал ему Дюпейрон, — было бы задать вам другой. Как получается, что республиканская полиция, имея в своём распоряжении триста доносчиков и почти шесть миллионов в течение года, не может обнаружить главные звенья роялистской цепи? Как получается, что, несмотря на свои усилия, затраты и переписку в департаментах, она не может арестовать никого, кроме второстепенных лиц, хотя люди нашей партии нередко допускают частые неосторожности? Давайте мне хоть по 100 000 франков в месяц, и я всё равно не смогу предотвратить все аресты. Неужели вы полагаете, что за восемьдесят золотых луидоров в месяц я способен проникнуть в пещеру Полифема? С моей стороны было бы безумием обещать вам это, а с вашей — глупостью поверить».

Это был ответ по существу; впрочем, мелкие люди большой партии удивлялись, что среди высокопоставленных руководителей время от времени никого не арестовывали; отсюда, вследствие недоверия, возникали уныние, подозрения и сомнения. Трусам ничего не стоило утверждать, что тех, кого оставляли на свободе, использовали как приманку для мелкой рыбёшки. Не следует верить в полное братство и взаимное доверие сообщников.

Но малое число арестов и то, что они ограничивались второстепенными лицами, объяснялось не только бдительностью агентов Дюпейрона и его тайными средствами; такой результат вытекал из самой организации агентства и королевской контрполиции. Люди, которыми она пользовалась, были разделены на различные секции. Каждая секция из двух или трёх агентов состояла в связи с начальником; начальники сообщались с вышестоящим лицом, а все последние вместе — с принцами или агентами короля за границей. В результате стоило какому-нибудь участнику одной из секций попасть под наблюдение или быть арестованным республиканской полицией, как, заставив исчезнуть или удалив начальника, руководившего этой секцией, разрывали цепь, и полиция уже не могла подняться выше, даже если она рассчитывала вновь увидеть этого начальника, который, вернувшись после тревоги, заново расставлял свои сети и плёл свою паутину, рискуя при этом оставить в руках власти ещё некоторую добычу из роялистов.

Эта организация, которую можно было счесть весьма искусной, не всегда достигала успеха, поскольку в конце концов заговор был раскрыт, а члены агентства выданы, подвергнуты преследованию и вынуждены были укрыться в Англии, тогда как их переписка была захвачена в Кале во флореале VIII года, как уже было сказано несколько выше.

Из этих бумаг видно также, что контрполиция устанавливала особое наблюдение за некоторыми лицами — быть может, столько же из любопытства или с целью выяснить, нельзя ли извлечь из них пользу, сколько из страха или враждебности.

Так, контрполиция распорядилась следить за Сийесом; Дюпейрон получил соответствующий приказ, однако, по его словам, дело это было весьма трудным. Говорили, что этот священник словно создан для того, чтобы испытывать терпение и изнурять всякого, кто пытался его узнать. «Порученная нам миссия, — говорил Дюпейрон, — тем менее легка, что нам приходится соперничать с министром полиции (Фуше), который со своей стороны велел следить за Сийесом, и что нам предстоит бороться со средствами защиты, которыми аббат станет пользоваться сам. Тем не менее мы достигнем этой цели, ибо я люблю преодолевать большие трудности! Но предупреждаю вас, что мы будем вынуждены понести чрезвычайные расходы; один генеральный инспектор взялся лично исполнить это поручение. Необходимо, чтобы у него был конь, дабы иметь возможность следить за Сийесом; он собирается выехать и ждёт только адреса загородного дома, куда удалился этот аббат. Сообщите мне название этого загородного дома и укажите, в какой стороне он находится!»