Мемуары, извлеченные из архивов французской полиции. Том IV

К числу этих злоупотреблений относилось нарушение тайны переписки, о котором я уже говорил читателю.

ГЛАВА LIV

Комитет расследований Парижской коммуны, 21 октября 1789 года. — Убийство булочника Франсуа. — Причины учреждения комитета расследований. — Соображения о его назначении и полномочиях. — Его преследования министров. — Принц де Ламбеск, г-н де Барантен, де Брольи, де Безенваль. — Постановление относительно событий 6 октября. — Дело Фавраса. — Месье, брат

короля, в собрании коммуны. — Доклад г-на Ажье о лицах, подозреваемых в заговоре. —

Упразднение комитета расследований.

Король Людовик XVI наконец обосновался в Париже после событий 6 октября 1789 года, когда дороговизна продовольствия дала предлог и повод для новых беспорядков, которые, по-видимому, были связаны с тайными замыслами овладеть революцией и вынудить короля бежать из столицы.

Следует заметить по этому поводу, что такой предлог, столь частый у нас, обычно предшествует великим катастрофам. Быть может, вместо произвола и неопределённости, господствующих в этих делах, следовало бы создать особое ведомство продовольствия для надзора за производством и распределением съестных припасов. В вопросе, касающемся повседневной потребности, необходимо ясно видеть положение дел и, главное, предвидеть. Свобода, лишённая определённости, ведёт лишь к беспорядку.

Булочник по имени Франсуа подозревался в обмане и скупке товаров ради взвинчивания цен в своей торговле; его арестовали в его лавке и отвели в полицейский комитет в Ратуше; толпа силой вырвала его оттуда, протащила по Гревской площади до рокового фонаря; там его повесили; затем ему отрубили голову и пронесли её по Парижу на острие пики (1), 24 октября 1789 года. (1) Протокол представителей коммуны от 21 октября 1789 года.

Подобное преступление должно было встревожить порядочных людей, знавших, что преступление порождает преступление и что запах крови возбуждает жажду крови. Король и королевская семья находились в Тюильри; опасались новых насилий против них, которые вынудили бы их бежать из города, где подобные злодеяния оставались безнаказанными.

Хранитель печатей написал временному муниципалитету, чтобы тот распорядился разыскать виновников и подстрекателей. Муниципалитет принял соответствующее решение и обещал 20 000 франков всякому, кто выдаст исполнителей или зачинщиков убийства булочника Франсуа.

Но как их обнаружить? Как, выполняя просьбу короля, узнать тайных возмутителей, если они существовали, установить за ними наблюдение и предать их правосудию? Была выдвинута мысль о комитете общественной безопасности, и это было самое естественное предложение, какое только можно было сделать; генеральный совет коммуны принял его; и 21 октября 1789 года он издал постановление, в котором заявил, «что, будучи глубоко огорчён тем, что, несмотря на его обращения к жителям столицы с призывом не нарушать впредь общественное спокойствие восстаниями, столь же пагубными для отдельных лиц, как и для всего города, новые акты насилия и даже убийства всё ещё совершаются во время пребывания короля в его добром городе Париже и заседаний Национального собрания; считая своим долгом стремиться обнаружить отвратительные происки, к которым прибегают злонамеренные люди, чтобы исказить кроткий и человеколюбивый характер французского народа и побудить его к беспорядкам, обращающимся лишь против его собственных интересов, единогласно постановил учредить комитет расследований из числа своих членов, который ограничился бы, не обладая никакими административными полномочиями, приёмом доносов и показаний о происках, заговорах и тайных соглашениях, какие удастся обнаружить; при необходимости обеспечивал бы задержание лиц, на которых поступили доносы, допрашивал их и собирал документы и доказательства, какие удастся получить, чтобы составить из них материалы предварительного следствия. Вследствие этого коммуна назначила жребием комиссаров для исполнения вышеуказанных обязанностей».

Это постановление, подписанное мэром Байи, Блонделем, де Лавинем, Марше, председателем собрания представителей коммуны, а также секретарями Бертолио и Виже, было вывешено и объявлено в Париже. Вместо похвал, по меньшей мере бесполезных для голодных людей, которых страх увидеть свои семьи погибающими от последствий нехватки продовольствия делал неукротимыми и свирепыми, вместо комитета угроз, которому надлежало содержать определённый штат служащих, было бы проще и уместнее принять общие меры снабжения продовольствием; вместо этого открывали путь доносам и подавлению; однако эшафот и шпионаж не могут удовлетворить всех потребностей.

Комиссарами, назначенными по жребию в состав этого комитета, стали господа Ажье, Удар, Перрон, Лакретель (старший), Гарран де Кулон и Бриссо де Варвиль.

Господа Гарран де Кулон, Ажье и Бриссо де Варвиль проявили наибольшее усердие и деятельность в этом новом органе власти. Их имена настолько известны, что я не стану останавливаться на изложении отдельных обстоятельств, касающихся каждого из них.

Как видно, их обязанности относились одновременно к тайной, или административной, полиции и к судебной полиции; они могли принимать доносы, арестовывать подозреваемых, допрашивать их, составлять протокол первоначального расследования и направлять обвиняемых в суды. Именно в Шатле передавались обвинения в заговорах и преступлениях против нации.

По мере того как деятельность комитета приобретала всё большее значение, он становился предметом самых резких протестов со стороны противников революции; несколько произвольных действий, а также ненависть, которую обычно питают к политическому шпионажу, дали основания выступать против него. Неосторожный поступок комитета, который, среди прочего, распорядился арестовать госпожу де Жюмийяк, удалившуюся в одно из своих поместий, и заставил её предстать перед ним для ответа на легкомысленные доносы, дал недовольным повод осыпать комитет насмешками и навлечь на него ненависть. Г-н де Клермон-Тоннер принадлежал к числу наиболее громких его обличителей; он нападал на его членов и осыпал их самыми оскорбительными прозваниями; сам комитет, по словам этого пылкого депутата, был не чем иным, как организованной тиранией; однако г-на де Клермон-Тоннера возмущали не столько комитет и его произвольная власть, сколько сама цель его учреждения. Всё, что имело целью защищать революцию, должно было производить такое действие на представителей знати, одним из самых выдающихся среди которых он был; поэтому его жалобы и протесты затерялись во множестве мнений, вызванных новым порядком вещей. Между тем Бриссо де Варвиль пожелал защитить комитет; он ответил г-ну де Клермон- Тоннеру и опроверг его брошюру. Он старался показать, что без полномочий, которыми был наделён комитет, и без произвольных действий, которые тот себе позволял и к которым в некоторой степени был вынужден прибегать ради выполнения своей миссии, невозможно было бы добиться сколько-нибудь полезных результатов в розыске подстрекателей и подавлении беспорядков, на которые г-н де Клермон-Тоннер жаловался больше всех. Эти доводы не всем показались одинаково убедительными, и за названием комитета расследований навсегда сохранился оттенок инквизиции, который так и не исчез.

Среди способов, к которым он прибегал ради достижения цели своего учреждения, я должен упомянуть расследование, которое он распорядился провести и провёл относительно виновников того, что он называл заговором, подготовленным двором против города Парижа в июне и июле 1789 года.

Документы, которые он представил по этому случаю против господ де Барантена, хранителя печатей, Безенваля, Брольи и других лиц, названных соучастниками этого заговора, произвели сильное впечатление на публику и помогли прояснить общественное мнение относительно происков, в которые в ту пору вовлекали короля и правительство (1). (1) Лицам, которые пожелали бы ознакомиться с этими документами и другими подлинными актами комитета расследований, предлагается обратиться к «Монитёру» за 1789 и 1790 годы, где автор настоящих «Мемуаров» поместил их.

Но одна из важнейших его операций относится к розыску виновников и выяснению обстоятельств событий предшествующего 6 октября, поскольку события 5-го числа были сочтены лишь народным волнением, которое не показалось ему преступным. Постановление, принятое им по этому поводу, характеризует его назначение и его мнение о событиях в Версале; это исторический документ, который я должен здесь привести.

«Комитет расследований, — говорится в нём, — намерен предать огласке отвратительное злодеяние, осквернившее Версальский дворец утром во вторник 6 октября, злодеяние, орудием которого послужили лишь разбойники, подстрекаемые тайными происками и смешавшиеся с гражданами. Комитет не станет напоминать о бесчинствах, которым предались эти разбойники и которые они, несомненно, умножили бы, если бы их не остановили национальные войска, предназначенные пресекать беспорядки и обеспечивать спокойствие короля и Национального собрания. Повсюду царили спокойствие и согласие; говорили только о признательности, любви и братстве, когда между пятью и шестью часами утра во вторник шайка вооружённых разбойников, сопровождаемых несколькими женщинами, внезапно ворвалась во дворец через внутренние проходы сада, одолела лейб-гвардейцев, стоявших на часах внутри дворца (1), взломала двери, устремилась к покоям королевы и перебила нескольких гвардейцев, охранявших её безопасность; разбойники проникли в эти покои, которые Её Величество едва успела покинуть, чтобы укрыться у короля. Ярость этих убийц была обуздана лишь национальными гвардейцами, которые, узнав об этом побоище, поспешили со своих наружных постов, чтобы отбросить нападавших и вырвать из их рук других лейб- гвардейцев, которых те собирались умертвить. (1) Если верить г-ну маркизу де Ферьеру, депутату от дворянства Анжерского бальяжа, г-н де Лафайет, командовавший национальной гвардией, прибывшей из Парижа, предложил королю, и настоятельно просил его, поручить охрану внутренних постов дворца гренадерам национальной гвардии. Король отказался и пожелал, чтобы это были лейб-гвардейцы. «Мемуары Ферьера о Революции», том I.

Позволительно поэтому сомневаться, что, если бы король своевременно высказал такое желание, гренадеры национальной гвардии отразили бы разбойников; одного их присутствия оказалось бы достаточно, чтобы подавить беспорядок. Когда же он достиг своего предела, было уже поздно.

«Комитет, полагая, что столь ужасные покушения, если они останутся без преследования, запятнают честь столицы и французское имя неизгладимым пятном, считает, что господин прокурор-синдик должен, в силу поручения, данного ему представителями коммуны, и продолжая доносы, ранее сделанные на основании тех же полномочий, заявить о вышеупомянутых покушениях, а также об их исполнителях, подстрекателях и сообщниках и обо всех тех, кто денежными обещаниями или иными происками возбудил и побудил их к совершению этих действий.

«Постановлено означенным комитетом 25 ноября 1789 года.

«Подписали: Ажье, Перрон, Удар, Гарран де Кулон и Бриссо де Варвиль».

Я вовсе не скрывал ни жалоб, вызываемых этим комитетом, ни произвольных действий его полиции; но, повторяю, разве мог он исполнить свою миссию? Разве мог он изобличать и предавать судам виновников и сообщников бесчинств, совершённых в Версале 6 октября, не прибегая к дознаниям, розыскам и своего рода шпионажу? Если перед некоторыми обвинителями, чьи придирки больше касаются формы, чем существа дела, и которые желали бы, чтобы применение силы сопровождалось известной умеренностью, признать, что эта несостоятельность не извиняет и не оправдывает всего неправильного в действиях комитета расследований, то это всё же важное соображение, которое должно смягчить странные обвинения, обращённые против него. Само его учреждение предполагало его действия, а его действия — злоупотребления; но у нас всегда возмущаются, видя, как принцип порождает свои последствия: мы умеем лишь разглагольствовать, а предвидеть не умеем.

Когда обстоятельства и состояние общественного мнения перестали делать его деятельность необходимой, председатель комитета явился объявить генеральному совету коммуны (5 октября 1791 года), что его работы окончены; вследствие этого генеральный совет постановил: 1° что комитет прекратит исполнение своих обязанностей; 2° что составленные описи дел и сами бумаги будут переданы в департамент полиции; 3° что комитету будет выражена благодарность за усердие и благоразумие, с которыми он исполнял самые тягостные обязанности.

«Подписали: Байи, мэр; Руайе, помощник секретаря-регистратора (1)». (1) Последний есть достопочтенный г-н Руайе-Коллар, несменяемый член палаты депутатов, который в наши времена неопределённости всегда являлся для людей, связанных со всеми правительствами и желающих приобщить их к прогрессу страны, представителем духа высокой демократии. Его рассчитанная сдержанность и пророческие появления придавали ему значение, на которое он, несомненно, имел полное право по своему характеру, хотя его мысль так и не получила вполне ясного распространения. Мы полагаем, что он способен на гораздо большее, и сожалеем, видя, как его влияние бледнеет после столь ярких вспышек; это было бы печальным обвинением конституционной системе, в которой самые прекрасные силы падают и исчезают, после того как на мгновение выступили на первый план, уступая место другим, обладающим тем же блеском, той же бесполезностью и той же участью. (Примечание Ж. Пёше.)

В качестве одной из властей Парижа комитет расследований Парижской коммуны пользовался своим могуществом, предавая судам нескольких лиц, обвинявшихся в заговорах или тайных замыслах против государства.

Г-н Ажье, ныне член королевского суда и палаты депутатов, уже 30 ноября 1789 года представил общему собранию представителей коммуны отчёт об этом; его доклад был напечатан по распоряжению собрания.

Комитет расследований коммуны, как видно из этого доклада, донёс в суд Шатле, которому было поручено преследовать виновников заговоров против революции, прежде всего на г-на де Ламбеска; пятнадцать свидетелей были допрошены; все они давали показания об убийстве, совершённом этим принцем в Тюильри; но, поскольку эти показания не показались ему достаточными, комитет продолжил розыски: двадцать пять новых свидетелей подтвердили показания первых. Кроме того, комитет узнал, что г-н де Ламбеск, которого считали виновным лишь в насилиях, совершённых в Тюильри над одним стариком, обвинялся также в том, что рубил саблей других людей и даже стрелял в некоторых из них из своих пистолетов. Принц де Ламбеск вызывал всеобщую ненависть. Свирепость, дерзость и грубость этого военного начальника и придворного возмутили публику.

Второе судебное дело, возбужденное в Шатле по доносу комитета, касалось барона де Безенваля, которого после долгого разбирательства судьи Шатле не без труда оправдали. Расследование коснулось также господина де Барантена, хранителя печатей до 14 июля; графа де Пюизегюра, некоторое время стоявшего во главе военного министерства; маршала де Бройля, командовавшего войсками, окружавшими Париж; маркиза д’Отишана, генерал-майора этой армии; наконец, господина Ожара, подготовившего план и составившего маршрут бегства короля и его отступления к Мецу 14 июля.

Г-н Ажье затем обращается к вопросу об ответственности министров, на которых были поданы доносы, и старается опровергнуть мнение тех, кто утверждал, что, исполняя приказы в пределах своих обязанностей, они не подлежали преследованию и что декрет, возложивший на них ответственность, был принят лишь 15 июля 1789 года, то есть после событий, а потому обвинения против них недопустимы.

«Мы полагаем, однако, — говорит г-н Ажье, — что, несмотря на дату декрета и отсутствие его торжественного обнародования, эти представители власти не менее виновны в том, что исполнили полученные ими суровые приказы; что ответственность была лишь провозглашена, но не установлена декретом от 13 июля; что она основывается на прежних законах и вытекает из самой природы общественного договора. Следовательно, гражданские и военные должностные лица ставили себя выше законов, ссылаясь на полученные ими приказы». Ссылаться на саму природу общественного договора значило подчинять ответственность представителей власти ещё совсем иным спорам.

Затем докладчик сетует на недостаток средств, испытываемый комитетом при исполнении своей миссии. «Мы были лишены, — говорит он, — достаточного числа наблюдателей, своего рода армии, состоявшей в распоряжении прежней полиции и столь широко ею использовавшейся. Если бы все дистрикты были хорошо организованы, если бы их комитеты были хорошо подобраны и немногочисленны, у нас, вероятно, не было бы оснований сожалеть об отсутствии ненавистного средства, которое наши угнетатели так долго применяли против нас».

Превратить шпионаж и пожелать сделать его сразу общенациональным — значит ни больше ни меньше как уничтожить частную жизнь и её покровы ради просвещения общественной жизни. Для этого нужно было бы найти способ повсюду поставить корпоративный дух выше семейного духа; задача, достойная того, чтобы привести в отчаяние рассуждения тех, кто действительно заслуживает имени законодателей!..

Г-н Ажье возражает здесь против того, что называет ложной щепетильностью. «От прежних нравов, — говорит он, — у нас сохранился предрассудок, заставляющий краснеть при необходимости открыто заявить о том, что нам известно, даже когда дело касается спасения отечества. Позвольте мне сказать, — прибавляет он, — что пора отказаться от этих предубеждений. Прежде имя доносчика внушало ужас, и для этого были основания; ибо к чему приводили доносы? К тому, что они часто делали известными весьма невинные, подчас даже добродетельные поступки и отдавали предполагаемого виновного во власть произвола и правосудия, почти столь же грозного для порядочных людей; это правосудие, пристрастное в своих расследованиях, жестокое в своих средствах, тайное и непроницаемое в своём движении. Сегодня всё переменилось: речь идёт уже не о добродетельных поступках или безразличных действиях, которые следует доносить, а о заговорах, гибельных для отечества. Какова цель доносов? Не тайно погубить человека, на которого донесли, и не скомпрометировать само его существование, но поставить его перед равными ему, чтобы его немедленно подвергли разбирательству, оправдали, если он окажется невиновен, а в противном случае передали правосудию гуманному, публичному, беспристрастному, которое может быть страшным лишь для злодеев. Молчание в делах доноса есть добродетель при деспотизме; оно становится преступлением при господстве свободы».

Это учение, слишком опасное, слишком благоприятное тирании, чтобы быть принятым, было, вопреки всему, что мог сказать г-н Ажье, всеобщим образом отвергнуто публикой и его коллегами. Именно во время политических смут, говорили, оно особенно губительно, и слишком много примеров это доказывают. То, что одна партия называет добродетелью, мужеством, другая именует изменой; один человек на следующий день становится виновным за поступок или слова, которые накануне принесли ему венец. Донос о преступлениях в обществе едва терпим, несмотря на гарантии, предоставляемые обвиняемому учреждением суда присяжных, гласностью производства и участием защитника. Но что сказать о доносе, касающемся политических преступлений, по существу изменчивых, неясных, столь подверженных прихотям власти? Разве он сам по себе не есть преступление, опасность, которую следует отвергнуть, и разве Тацит не был прав, причисляя его к самым позорным отличиям придворных Тиберия?

Впрочем, нельзя упорядочить шпионаж посредством более или менее ловко составленных рассуждений против злоупотребления щепетильностью. У этой щепетильности есть и всегда будут свои злоупотребления, как и у всего остального. Все партии, будучи подвержены свойственной им слепоте, считают себя единственными представителями отечества; все объявляют себя добродетельными, справедливыми и добрыми; ничто не кажется им более подозрительным, чем то, что их противники не оказывают им поддержки. Перед лицом их многочисленных бесчинств и разнообразных возмездий беспристрастность состояла бы в том, чтобы оправдать их все или осудить их все. Честь и добродетель в самом деле суть слова, которые все они один за другим жестоко обращали на службу ненависти и мести. Нам хотелось бы видеть у них немного меньше этой беспощадной чести и этой кровожадной добродетели и узнавать в них больше человечности; вот всё, о чём остаётся просить, перелистывая их летописи.

Среди дел, относящихся к обязанностям комитета расследований коммуны, нельзя обойти молчанием раскрытие и изобличение заговора маркиза де Фавраса или, вернее, замысла, который этот человек, безоглядно увлечённый роялистским воодушевлением, составил в интересах королевской семьи и в котором приняли участие, но с общеизвестным малодушием, некоторые лица, назвать которых тогда не позволили важные соображения. Фаврас стал жертвой своего усердия и своего неблагоразумия; но комитет строго исполнил свой долг, приказав арестовать его; ибо задуманная маркизом де Фаврасом попытка, для которой он рассчитывал на могущественное вмешательство, могла немедленно повлечь плачевные последствия, предотвращённые его арестом. Итак, я изложу начало и исход этого дела; добавлю несколько обстоятельств, точность которых могу удостоверить лично, поскольку сам был одним из свидетелей тогдашних событий.

В публике смутно знали, что был арестован автор заговора, целью которого было захватить или устранить мэра Парижа и главнокомандующего и облегчить королю бегство. Неопределённый слух называл Месье, брата короля, главой этого своего рода заговора. Люди, осведомлённые о происходившем, об интригах и тайных попытках недовольных роялистов, располагали относительно этого замысла сведениями, которые не позволяли сомневаться в том, что принц действительно осторожно содействовал его исполнению. Поскольку для оплаты расходов на набор людей или подкуп некоторых начальников требовалось иметь весьма значительные средства наличными, условились, что под предлогом погашения задолженности своего дома Месье займёт несколько миллионов, а маркиз де Фаврас возьмётся договориться об этом с наиболее состоятельными нотариусами.

Но, хотя эти слухи приобретали некоторую определённость благодаря другим обстоятельствам и тому, что было известно о замыслах придворной партии, подлинная сущность дела оставалась неизвестной; и прежде всего участие Месье в заговоре подвергалось сомнению, когда на заседании 26 декабря 1789 года было получено письмо от Месье следующего содержания. Оно было адресовано председателю собрания:

«Прошу вас, сударь, предложить господам представителям коммуны собраться сегодня вечером на чрезвычайное заседание, поскольку я желаю сообщить им о деле, которое меня касается. Будьте вполне уверены, сударь, в моём к вам уважении.

«Подписал: Станислас Ксавье».

Г-н де Мессемей, председательствовавший в собрании, дал от его имени следующий ответ:

« Монсеньор,

« Я прочёл генеральному собранию представителей коммуны письмо, которым Месье удостоил меня; оно поручило мне иметь честь заверить Месье в своём усердии заняться тем, что может его интересовать; оно соберётся сегодня вечером в шесть часов и будет ожидать, чтобы Месье соблаговолил сообщить ему свои намерения.

« Пребываю с глубочайшим почтением, монсеньор, вашим покорнейшим и послушнейшим слугой.

« Подписал: де Мессемей,

« Председатель генерального собрания представителей коммуны ».

Я присутствовал при чтении этого ответа, и мне было нетрудно заметить, что, хотя члены собрания чувствовали, как их самолюбие было польщено этим своеобразным обращением к ним принца по делу, которое его интересовало, некоторые выражения ответа, показавшиеся слишком подобострастными, вызвали всё же кое-какой ропот. Но г- н де Мессемей был директором книжного ведомства; он был придворным человеком и не считал возможным употреблять в письме к брату короля менее почтительные выражения. Этот тон возобладал.

Весь Париж узнал, что Месье вечером явится в коммуну, чтобы оправдаться от обвинения в измене, связанного с делом де Фавраса: именно такое выражение употребляли. Из речи, произнесённой принцем, мы увидим, до какой степени публика могла испытывать тревогу и желать узнать исход вечернего заседания.

Оно открылось в шесть часов, и зал уже был полон; председательствовал г-н мэр. При открытии он предложил назначить депутацию, чтобы встретить Месье при его входе в ратушу; по предложению г-на мэра собрание избрало для неё двенадцать своих членов; ими стали господа де Мессемей, председатель, Лурде, Селье, Феррике, де Семонвиль, де Кондорсе, дез Эссар, Даваль, де Сантёй, Бартолио, де Френ и Калло.

В ту минуту, когда собранию сообщили о прибытии Месье, депутаты отправились ему навстречу; когда его ввели, он занял кресло, приготовленное для него справа от г-на мэра. При принце не было никого из его гвардейцев, а внутренние двери зала были поручены городской страже, которая ещё не была упразднена, как это произошло позднее. Раздались многочисленные аплодисменты не только со стороны собрания, но и с галерей. Этот лестный шум, по-видимому, придал Месье уверенность, которой у него, быть может, не было при входе. Сидя с непокрытой головой, он произнёс следующую речь: