Я тебя так ненавижу, что, наверное, влюблюсь. Часть 2-я

— Но кто же вам сказал! — воскликнул Николаев, потеряв самообладание, и подбежал к ней, чтобы иметь возможность заглянуть в лицо. — Кто вам сказал, что наш брак потребует компромисса? Вы знаете, что я не равнодушен к вам, а вы… вы сегодня признались, что тоже питаете ко мне ответные чувства. Что в таком случае может помешать нашему браку стать счастливым?

Они вновь стояли в опасной близости друг от друга, но на этот раз Маша выстроила между ними преграду, избегая его взгляда.

— Я уже все сказала. Я никогда не выйду замуж. То, чего я хочу, не бывает. Считайте это моим капризом.

Николаеву захотелось схватить ее за плечи, как следует встряхнуть, чтобы она пришла в себя и поняла, наконец, какую чушь говорит, но он крепко стиснул зубы и убрал руки за спину.

— Кроме того, — сказала Маша, не подозревая, какой опасности избежала. — Любовь и брак на расстоянии невозможны. А между нами, как ни крути, двести лет. Я обещала позже сказать мое второе условие переезда под вашу опеку. И вот оно. Я нашла способ вернуться домой. Если я вам действительно дорога, помогите мне осуществить задуманное. Вы уже когда-то обещали, что поможете. И я лишь напоминаю об однажды данном слове. Верните меня домой.

Николаев изменился в лице и отвернулся.

20 глава

На протяжение всего последующего разговора Николаев, оставив светские условности и правила хорошего тона, говорил, не оборачиваясь к Марии Игоревне. Меньше всего он сейчас хотел, чтобы она прочитала, несмотря на свое «слегка весёлое» состояние, и верно истолковала, выражение его лица.

Как ни надеялся он на перемену, особенно после её признания, желание Маши вернуться осталось неизменным. А это значит, что ее любовь к нему не более, чем очередная прихоть избалованной богатой девочки, которая нет-нет, да проступала вновь на горячо любимого им лице. Она потеряла бы к нему всякий интерес, удовлетворив желание плоти, которое, быть может, и принимает за любовь.

Принимать и признавать этот факт горько, но все изменения, которые Николаев не мог не отмечать в Марии Игоревне, по возвращении домой исчезнут после первой же ванны.

А раз так, то и довольно об этом. Хватит мучить себя, питая ложные надежды. Она верно сказала —между ними слишком много лет, событий, морали, а, вернее, деградации общественного сознания.

В свою очередь, Маша смотрела на его прямую и решительно настроенную спину, и не понимала, какого дьявола он выпендриваться и отказывает себе и ей в чудесном приключении, которым могла бы стать их связь. В душе она не сомневалась, что его желание непременно жениться на ней связано лишь с условностями девятнадцатого века и недостатками его джентльменского воспитания. Вот его братец ни минуты бы не сомневался —схватил бы, что дают, а потом преспокойно женился по расчёту его особенной мамаши. Безо всяких угрызений совести. По сути, рассудила Маша, не так уж много всего и разделяет псевдо благородный девятнадцатый век от свободного и развязного двадцать первого, где институт брака вскоре станет историей, которую будут преподавать детям в школе. Это только ее угораздило влюбиться в динозавра, умалишенного на все века Николаева.

— И что же за способ вы изыскали, Мария Игоревна? — раздался его спокойный голос. — Это открытие вынудили вас столь спешно покинуть моё имение? — не удержался он от вопроса.

— Отчасти, — не стала врать Маша. — Но в большей части. Я нашла запись о предстоящей помолвке кого-то из ваших. И должна успеть познакомиться с этими господами, и сесть на хвост жениху, когда он начистит лыжи в будущее.

— И как зовут молодых? — он не стал открывать, что уже располагает кое-какими сведениями на сей счёт, решившись услышать её версию.

Маша озвучила имена, одно из которых вызвало изумление Николаева.

— Полина Антоновна Милосердова! Вы уверены? Значит, брат не ошибся.

— Абсолютно, — подтвердила Маша.

— Но вы находитесь в доме ее отца! И последнее, что сделает этот человек, так это выдаст единственную дочь за кого-то из наших.

Маша пожала плечами. Подобные детали ее мало интересовали. Мало ли что предпримет эта девица, не спросив своего батюшку.

— За что купила, за то продаю. Но я не видела эту Полину за ужином сегодня? Где она?

— Все верно, — задумчиво протянул Николаев. — Ещё днем ее отправили вместе с матерью в Санкт-Петербург. Подальше от… Впрочем, неважно. Но, повторяю, она не обручена. Вы можете показать мне эту запись?

— Могу, — Маша хитро улыбнулась. — Для этого надо пройти в мою комнату.

Николаев сделал вид, что не понял намека. Маша настаивать не стала.

— Не помолвлены сейчас — обучатся в Питере, — Маша задумалась. — Они, наверное, ещё в дороге. Сапсан, как я понимаю, тут не ходит. Надо было Радищева внимательнее читать. Значит, если мы завтра с утра отправимся в путь, то всего-то на полсуток будем от них отставать. Агафья задержится здесь с Дарьей. А когда та совсем поправится, они нас догонят. Только денег им оставьте

Николаев не мог не оценить Машину предусмотрительность. И уверенность, что он, не мешкая, выполнит её распоряжение.

— Хорошо. Будь, по-вашему. Завтра с утра поедем в Петербург. И летите на все четыре стороны.

— Да нет, — Маша снова улыбнулась. — Мне надо только, чтобы меня до двадцать первого века подбросили. А там уж я разберусь.

— Не сомневаюсь, — Николаев, наконец, развернулся. — Тогда мы засиделись. Я провожу вас до комнаты.

Маша хмыкнула.

— Сама доберусь. Разве что вы передумали насчёт моего предложения, — однако как только она произнесла это, тут же покраснела, что в темноте укрылось от Николаева. Вот дура! Ну чего она навязываться? Действие алкоголя стало проходить. Маша была очень собой недовольна. Она трезвела.

— Я все же провожу, — холодно отрезал Николаев.

Они вышли, и Федор, наблюдавший за родственниками с улицы, отвернулся. Обладавший остро развитой интуицией он понял, что откладывать свой визит до завтра не стоит. Теперь он окончательно определился, с кем из семейства у него должен состояться разговор, и в каком ключе его надобно вести, чтобы вновь добиться, потерянного, было, по глупости доверия.

21 глава

Елена Дмитриевна ворвалась в столовую в тот неловкий для остальных момент, когда ее отсутствие было особенно незаметно.

Господа изволили обедать, и почти все, за исключением, пожалуй, Ольги Павловны были совершенно довольны молочным поросенком, которого хозяйка велела приготовить к дневному столу.

Даже Анна сошла вниз, как только окончательно убедилась, что ни Мария Игоревна, ни брат на данный момент не угрожают её душевному спокойствию.

Она была совершенно счастлива, что Рогинские вопреки её опасениям не покинули их дом, а это значит, что шанс осуществить смелые планы остаётся. Анна воспылала надеждой и порозовела.

И как раз в этот миг всеобщего единения, который омрачала лишь глубокая морщина на бледном челе Ольги Павловны, стремительно, как фурия, как гарпия, как Медуза Горгона, наконец — прямо сквозь стекло ворвалась в обеденную залу Елена Дмитриевна.

Ничуть не озаботившись тем, что ее тайна будет раскрыта, она потому и не обратила внимание на визг прислуживающей за столом крепостной Насти и окаменевшей с куском поросёнка за щекой Анны.

На крепостную Елена Дмитриевна, повиснув за спиной не скрывавшего досады мужа, которого раздражала привычка жены беспокоить его преимущественно во время трапезы, даже не взглянула. Но Анне бросила презрительно.

— Закройте рот, дорогая. Подавитесь. Не хотела вас пугать — хотя на самом деле плевать — но обстоятельства вынуждают забыть о правилах хорошего тона. Я требую, чтобы вы немедленно оставили ножи и отправились собирать вещи. Мы должны выехать не позднее сегодняшнего вечера.

Ольга Павловна неторопливо промокнула губы салфеткой, по которой медленно расползлось жирное пятно, и встала, чтобы не смотреть на привидение снизу вверх.

— Павел Аполлонович, вам, как единственному между нами мужчине, придётся позаботиться о девке, — она кивнула на торчавшие в нелепой позе ноги Насти. — Ещё не хватало, чтобы она болтать стала. И так черти что соседи о нас судачат.

Проследив за взглядом Николаевой, Павел Аполлонович брезгливо передернулся.

— Голубушка, помилуйте. Да неужто у вас во всем поместье не сыщется человека, который ловко решит подобные проблемы? Не барское это дело, руки такой чёрной работой марать.

Но Ольга Павловна осталась невозмутима.

— Был такой человек, да помер. Пока равного ему не нашла, придётся вам руки все же испачкать, милостивый государь.

Немудрено было понять, что с последнего разговора с Рогинским Ольга Павловна многое передумала и теперь точно знала, с кем в этой семейке надо серьёзные дела обсуждать.

— Не изволите чаю с дороги? – — вежливо осведомилась она у Елены Дмитриевны, но очнулась, сообразив, что представления не имеет, пьют ли привидения чай.

— Благодарю, — чинно кивнула Рогинская, выплывая из-за мужа и присаживаясь на свое обычное место. – Но чаи нам некогда распивать. Вот когда все закончится, я надеюсь благополучно, мы с вами и чаю, и кофею отопьем.

— Нежели все так серьёзно? — нахмурился брови Ольга Павловна. — Я думала опасность миновала.

Очень неприятно было Елене Дмитриевна признавать свою ошибку, да делать нечего.

— Должна признать я недооценила распущенность этой девицы из будущего…

Анна ахнула, но куска не проглотила. Ольга Павловна также поразилась, но быстро взяла себя в руки.

— То есть… стало быть, вы в курсе.., — протянула Ольга Павловна, а когда Елена Дмитриевна презрительно дернула тощими плечами, поинтересовалась. — И это известие никак не повлияет на ваши планы? — хотя ответ уже знала.

Елена Дмитриевна посмотрела на Николаеву так пронзительно, что не будь это Ольга Павловна, а какая-нибудь другая робкая особа, то Рогинская, должно быть без труда достигла самых потаённых уголков ее сознания. Однако же Ольга Павловна и бровью не повела. Впрочем, ничего другого Елена Дмитриевна и не ожидала.

— Странные вопросы вы задаете, Ольга Павловна, коли уже знаете, что мы, чего скрывать, обоюдно заинтересованы друг в друге. Когда дело сладится, каждый получит свое: вы — внука, который существенно поднимет ваш статус среди самых уважаемых семейств мира… я же.., — тут она запнулась, открыв новые грани эмоциональности приведений. — Я тоже получу внука, — закончила Елена Дмитриевна, решительно задрав подбородок. Она так усердствовала, что едва ли улетела со стула, что укрепило Ольгу Павловну в мысли, будто мертвая родственница лжет.

Однако поразмыслить над причинами, которые руководят Рогинской, а заодно докопаться до их сути, Ольга Павловна решила потом, поле того, как им удастся соединить ее сбежавшего сына и Наталью Павловну законными узами брака. пока их смерть не разлучит.

— Значит, вы утверждаете, что, несмотря на отъезд госпожи Глинской, угроза в ее лице не миновала?

— Не миновала, дорогая моя, не миновала! — жарко воскликнул холодный призрак. — Ах, если бы мы только могли грохнуть мерзавку, но, увы, любезная Ольга Павловна, ваши методы здесь не годятся. Ни один волос не должен упасть с ее головы, но мы с вами, — тут она презрительно смерила взглядом мужа и дочь, как бы говоря, что толку от них, как от козла молока — так говорится? — Мы с вами должны поднатужиться, чтобы как можно скорее отправить ее скатертью домой, пока она — эта бесстыдница — не соблазнила нашего Андрея Александровича и не увела его с собой в будущее, — последнее слово она произнесла загробным, то есть собственно своим родным голосом.

Даже Ольга Павловна содрогнулась, не говоря обо всех остальных. Да что там Ольга Павловна! Даже более привычные к выходкам госпожи Рогинской Павел Аполлонович и Наталья Павловна — и те легко расстались с кровью в лице.

Анна, как онемела при явлении Елены Дмитриевны к обеду, так и оставалась в замороженном состоянии с куском свинины за щекой. А Настя, которая только-только начала приходить в себя, услышав завывание Рогинской, взвизгнула и снова лишилась чувств.

Чтобы справиться с собственными эмоциями Ольга Павловна зло бросила Павлу Аполлоновичу.

— Почему, милостивый государь, она еще жива? Решите уже теперь эту проблему.

22 глава

Предложение было заманчивое.

Елена Дмитриевна испытывала в этот момент неистребимую потребность сбросить напряжение последних недель самым кровожадным образом.

Увы, природой было задумано так, что, чувствуя, будучи мертвой, человеческие, а порой и нечеловеческие страсти и страдания, сама она никому не могла причинить ощутимого вреда. Когда родится ребёнок, тогда другое дело.

А пока приходилось сохранять в тайне свою немощность, чтобы держать в страхе и трепете тех, кто знал её секрет. Особенно мужа, который ненавидел Елену Дмитриевну со всей нежностью истинного труса.

Елена Дмитриевна посмотрела на бедное лицо супруга. Этот не способен на убийство. По крайней мере, пока. У Рогинской были все основания полагать, что Павел Аполлонович недооценивает свои таланты, и однажды еще покажет себя. Все мужчины его рода были такими. Сколько она их помнила.

— Позвольте мне высказать предложение, — обратилась Елена Дмитриевна к Николаевой. — Сейчас у нас решительно нет времени решать эту проблему. Мой муж, к большому сожалению, не способен ничего не сделать быстро и качественно — ни дочь замуж выдать, ни крепостную руками задушить. А задерживаться нам никак нельзя, сами понимаете. Возьмём девку с собой. Одолжите ее мне — в личные прислужницы. Я сама с ней разберусь. Когда время придет.

Искреннее выражение благодарности, несмотря на нелестные слова супруги, осветило лицо Павла Аполлоновича. Эта радость вызвала ещё большее раздражение у его жены.

— Довольно болтать! Наталья! — приказным тоном обратилась Рогинская к дочери. — Пусть слуги соберут самое необходимое тебе в дорогу. Все равно воротишься сюда хозяйкой скоро. Не жадничай.

Однако выехать вечером господам все-таки не удалось. Решили, к неудовольствию давно не испытывавшей усталости Елены Дмитриевны, заночевать в имении, а с рассветом тронуться в путь.

Анну мать оставила дома, одним взглядом остановив начинающуюся, было, истерику.

Настю до самого отъезда держали взаперти. Придя в себя, она всю ночь не сомкнула глаз, вспоминая ужас, виденный ею в столовой, и гадала, насколько оно было реально или привиделось ей от несвежести съеденных за завтраком щей.

О том, что ее отдали в услужение той самой барыне, внушивший ей своим внезапным и, мягко говоря, нестандартным появлением потусторонний ужас, Настя узнала позже — когда господа еще до рассвета отбыли в путь.

В это же самое время особняк Милосердова готовилась покинуть не менее веселая и разношерстная компания.

Ни Антон Федорович, ни Алексей и слышать не захотели о том, чтобы остаться в Москве и томиться неведение о судьбе любимой ими обоими Поленьки.

Кроме того, с утра в доме они обнаружили, к неприятному удивлению Алексея, ещё одного родственника, которого Николаев однозначно приказал принять и любить, несмотря на недавнее недоразумение.

Главный участник «недоразумения», а вместе с ним и Антон Федорович, узнавший в госте изгнанного пришельца из прошлого, дружно воспылали к новому попутчику чувством сроднившей их неприязни. Хотя тот, в свою очередь, вел себя скромно и изо всех сил старался произвести на родню благоприятное впечатление.

Пожалуй, единственный человек, который если не обрадовался, то, по крайне мере, не высказал неудовольствия относительно присутствия Фёдора, была, как ни странно, Маша.

Но хотя на скором отъезде в Петербург она настаивала более остальных, встать ранним утром по известным обстоятельствам ей было тяжко.

В результате настойчивых и лишенных намека на жалость усилий Вилены Маша кое-как выбралась из кровати в прескверном настроении, хотя ситуация складывалась именно так, как она того хотела.

Вилена без вопросов согласилась дождаться в Москве полного выздоровления Дарьи, а потом незамедлительно отправляться следом за приятельницей.

Николаев сдержал слово и еще до Машиного пробуждения денег выдал ей денег на содержание и дорогу.

Вниз Мария Игоревна спустилась кое-как прибранная и злая, как черт. Прежде всего, на Николаева, чье присутствие заставляло ее чувствовать себя полной идиоткой.

Это ж надо было напиться и чуть ли не в наглую вешаться на мужика. Разве она, Маша Глинская, когда-нибудь так откровенно добивались интимного внимания мужчины? Да не в жизнь! Ее красоты, денег и лёгкого характера хватало на то, чтобы мужчины сами добивались ни к чему не обязывающей связи с весёлой красоткой. Тем более, что раньше Машины моральные принципы не мешали ей легко заводить романы с женатыми мужчинами, а потом так же просто их прекращать.

Раньше? Неужели это путешествие изменило ее до такой степени? Нет уж, дудки. Чем скорее она даст Николаеву понять, что вечернее происшествие не более чем нелепая выходка не контролирующей себя пьяной девицы, тем лучше. А то, чего доброго, действительно возьмёт себе в голову, что Маша в него влюблена.

Поэтому обнаружив в холле первого этажа скромно подпирающего стену Фёдора, она ухватилась за эту счастливую возможность отвлечь внимание Николаева от своей вчерашней выходки. Клин клином выбивают. А Фёдор показался ей чудесной кандидатурой на лёгкий, ни к чему не обязывающий флирт.

Молодой человек, хоть и был формально старше Маши на четыреста лет, обрадовался ей, как доброму другу, с коим его связывало много незабываемых моментов (если выбросить из головы Машино на него нападение).

Разговор с Николаевым хотя и возымел ощутимый результат, не удовлетворил Фёдора. Андрей Александрович, внимательно выслушав про нелегкие испытания, которые выпали на долю родственника, обещал устроить его в Петербурге, снабдив деньгами и необходимыми связами. При этом дал понять, что, выполнив все формальные условия, не будет дальше иметь удовольствие сопровождать прадеда по девятнадцатому веку. А Федор убедился, что именно к этой ветви Николаевых ему нужно пристать намертво для дальнейших своих исследований.

Таким образом, внимание и ласковое обращение Маши оказалось, как нельзя кстати.

Что же касается до самого Николаева, то прадед ему не понравился почти так же, как и брату. Однако он не мог найти объективных причин своей неприязни, потому скрыл ее за обещанием помочь родственнику и вежливой полуулыбкой. Но дальнейшие события показали, что первое впечатление и собственная интуиция его не обманули.

Когда все вещи были уложены, а господа распределились по двум экипажам, где Алексей и Милосердов оказались вместе, Николаев после бессонной ночи собирался вздремнуть, отгородившись от Маши и Фёдора дорожным плащом. Но уснуть он не смог. Разговор, а, главное, манера, в которой этот разговор вёлся, напрочь лишила Николаева всяких мыслей обо сне.

Черт бы побрал эту невыносимую Марию Игоревну!

23 глава

Не успели они выехать за пределы Москвы, как Маша обратилась к Федору так непосредственно и легко, словно наконец-то нашла возможность продолжить давно начатый разговор (хотя вряд ли этой темы они касались, запертые друг с другом в грязной дворницкой).

— Значит, Федор… О Боже, мне ведь неизвестно ваше отчество! Как невежливо с моей стороны! Что вы должны обо мне думать! — шумно покаялась Маша.

Николаев, укрытый плащом, поморщился, не опасаясь, что выражение его лица заметят остальные (как будто этим двоим было дело еще до кого-то, кроме друг друга).

— Это моя вина, — услышал Андрей Александрович медовый голос Федора. — Я сам не представился вам должным образом, — судя по звукам, он попытался встать, но ударившись головой о крышу кареты сел обратно. В ответ послышался добродушный Машин смешок. Конечно, рассмешить барышню, расположить своей мнимой слабостью и неуклюжестью — это же азы флирта, и, по всей видимости, придумали их не в девятнадцатом веке. — Извините. Меня зовут Федор Николаевич Николаев, — как оригинально…

— Мария Игоревна Глинская, к вашим услугам, — «к вашим услугам»! — одними губами повторил Николаев, вытаращив глаза, просто не Маша, а английская фрейлина. — Значит, Федор Николаевич, — продолжила Маша невозмутимо. — Вы воспитывались за границей? А где именно? — о, вряд ли вы, уважаемая Мария Игоревна, бывали в тех местах, где рос этот Федька, пренебрежительно подумал о родственнике Николаев и тут же устыдился своего поведения. Он понимал, что с червяком ревности, проникшим ему в голову, надо бороться достойно, ничем не выказывая своих чувств, но тот, хитрый негодник, оказался лишь неуничтоженной вовремя личинкой, которая с каждой минутой разрасталась все больше и больше, вытесняя все прочие важные мысли из головы Николаева.

— О, — улыбнулся Федор. — Я жил в разных местах: во Франции, в Англии, немного в Голландии. Но сердце мое неизменно рвалось на родину, в Россию.

— Как мило, — отозвалась Маша с улыбкой, чье сердце во время пребывания за границей никогда не рвалось не родину. — Должно быть, вы многое узнали за время ваших путешествий?

— Да, достаточно, — скромно отозвался Федор.

— Тогда, возможно, на правах родственника — я ведь могу вас таковым считать? — вы обучите и меня чему-нибудь любопытному из истории Европы. Например, старинным танцам?

— Танцам? Почему танцам?

— Ну представьте, — щебетала Маша, искренне надеясь, что ее Николаев не спит и слышит каждое слово. — Представляете, как мы удивим Петербург во время какого-нибудь шикарного бала своим умением танцевать исторические танцы?

Она просто откровенно флиртует с ним! В конце концов, это неприлично! Николаев уже был готов откинуть плащ, как Маша легко и грациозно перескочила через очередные светские условности. Аки лань.

— Боюсь, наша беседа мешает почивать Андрею Александровичу, — ого — проявила заботу? — Так что давайте я сяду рядом с вами, и мы продолжим наш увлекательный разговор об истории.

Прежде чем Федор успел ответить, а Маша перескочить на противоположную лавку, Николаев выпрямился не в силах уже скрыть гневный блеск в своих глазах.

— Мария Игоревна, как брат, настоятельно рекомендую вам остаться с этой стороне.

Маша с деланным удивлением посмотрела на него и хлопнула ресница (правда, «хлопнула» — это сильно сказано, ведь ненакрашенном виде хлопать особенно было нечем).

— Но, дорогой брат, Федор Николаевич тоже мой родственник — пракузен, можно сказать. Так что не вижу принципиальной разницы, с какой стороны мне сидеть?

— Вы останетесь здесь, — свирепо процедил Николаев, давая понять, что, если потребуется, он удержит ее на месте силой.

И Маша, почувствовав, что в самом деле разозлила его, успокоилась с удовлетворением. А ведь могли бы уже эту ночь вместе провести, если бы не ослиное упрямство кое-кого. Мучайся, Николаев, мучайся!

А кареты путешественников, тем временем, давно покинули напыщенный и величавый центр, миновали лениво просыпающиеся торговые ряды Земляного города, пронеслись мимо еще не до конца заточенной в трубу реки Неглинки, оставили далеко позади огороды и сады, с которых уже давно были собраны последние урожаи. Они выехали на неровную ухабистую дорогу, щедро удобренную грязью после шедших несколько дней дождей, ведущую к блистательной столице Петербурга.

Ехать предполагалось пятеро суток (о чем Маша, воинственно рвущаяся в путь, напрочь забыла). Однако плохая дорога, дождь, то и дело вынуждавший путников к незапланированным остановкам и частой смене лошадей, несколько затянули долгожданное прибытие в столицу.

Не будем тут подробно описывать печальную осеннюю природу на этом отрезке пути, унылые холмики и однообразный пейзаж. Если любопытно, просто выгляните в ноябре в окно, когда будете ехать на Сапсане в Питер, досадуя на утомительную дорогу. Посмотрите на дождь, достойный гения Тарковского, и вспомните бедную Машу, которой более пяти суток пришлось трястись в карете, отбивая себе все, что можно отбить и покалечить.

Не будем мы также говорить об удивительных людях, встреченных нашими героями в пути, ибо их не было. Если интересно, откройте прескучнейшего для современного читателя Радищева (впрочем, говорят, сам Пушкин зевал над его творчеством) и прочитайте подробный отчет о нравах, царивших в провинциальных городках между Питером и Москвой. Мало что изменилось к тому времени, как девятнадцатый век почтила своим присутствием Маша.