Полная версия
Е. Пучкова
Сказки народов России
Том 2
© Е. Пучкова, пересказ, 2025
© И. Иванов, В. Денисова, иллюстрации, 2025
© ИД «Городец», 2025
Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.
@ Электронная версия книги подготовлена ИД «Городец» (https://gorodets.ru/)
Русские сказочники
Из статьи М. К. Азадовского[1]
Как ни странно, но в наши дни такое понимание всё более и более стирается. Сказка как будто вычёркивается из рядов художественных памятников и переходит в разряд памятников или даже документов этнографических. В этом отношении она разделяет судьбу и других видов так называемого народного творчества. Такой же узко-этнографический подход был к памятникам искусства изобразительного. Изделия каких-нибудь неведомых художников русских деревень или чукотских и якутских юрт интересовали только в силу своей этнографичности, и мало кто задумывался над тем, что их создал тот же творческий импульс, который вызвал к жизни картины Винчи или скульптуру Микеланджело, что они не только музейный документ, но и воплощение в своеобразных формах живой жизни и творческих устремлений художника, что они также являются художественным воплощением чувств и мыслей создавшей их среды.
Так, мы разрываем с безличной этнографией и входим в круг мастеров-художников, в круг деятелей искусств, где общая коллективная работа отмечена печатью создающих и ведущих её ярких художественных индивидуальностей.
Не мир «безличной этнографии», но – мир искусства. Так же дело обстоит и со сказкой. Какую бы роль ни играла она в этнографических изучениях, она является вместе с тем и, главным образом, художественным памятником, и её носители также являются деятелями общей художественной культуры.
Не так давно сказка была предметом яростной дискуссии. Накопилась даже некоторая литература по вопросу о педагогическом значении сказки и её роли в художественном воспитании ребёнка. Из этой сферы вопрос как-то незаметно переносился в сторону общего значения сказки. Но в этой дискуссии проблема приняла односторонний характер. При этом забылось то, с чего как раз начинал Чернышевский. Сказка – не только детское чтение. Вернее сказать, сказка только в меньшей части является уделом детской аудитории. В основе же своей сказка предназначена для других слушателей. И создавалась и бытует она не в детской среде и не для детского уровня. Она также мало создана для детей, как не для детей «Декамерон» или «Путешествие Гулливера» и ряд других великих созданий мирового искусства. Сказка – в той же сфере, она часть общего наследия классической литературы, и вопрос о ней неотделим от общего вопроса о наследии классиков. Сказка не только прошлое, но и настоящее – творческое её бытие ещё далеко не оборвалось, но является в полной мере фактом сегодняшнего дня.
Иногда раздаются голоса: да нужен ли вообще современному читателю этот мир сказочных образов и сказочной фантастики. Нужны ли и интересны все эти рассказы об Иванах-Царевичах и Василиях – купеческих сыновьях – их подвигах и удачах, кончающихся неизменной женитьбой и добыванием царства. Но так ставить вопрос – значит невероятно снижать его. При такой постановке совершенно забывается особая природа сказочной фантастики. Сказочная фантастика самым тесным образом связана с породившим её реальным миром, его потребностями и задачами, его социальными противоречиями и острой социальной борьбой. Дело не в фабуле, не в сюжетной схеме, но в художественном методе, в целостной системе образов и скрывающемся в них мировоззрении. Мир царей и королей – это только внешняя оболочка, внешняя сюжетная схема, за которой раскрывается иной мир и иное миропонимание.
[…] Вс. Иванов как-то писал, что «классическим» произведением может быть «прежде всего создание радостное и весёлое». Весёлое здесь, конечно, употреблено в том же смысле, в каком, например, Блок говорил о поэзии Пушкина: «Пушкин – весёлое имя!» Редко к чему так приложимо это красочное определение, как к сказке. Заражающая бодрость и высокая весёлость – вот основные свойства сказки. Эта бодрость коренится, несомненно, в том, что сказка тесно связана с мотивом социальной борьбы и что эти мотивы борьбы и победы определённо настраивали и слушателя, и рассказчика; в этом же коренится и сущность её художественного метода, здесь же причины той огромной распространённости и популярности, какие имеет сказка и до сих пор в определённых слоях народа, где она является любимым источником развлечения.
И как подлинное классическое наследие, сказка имеет огромное значение как элемент литературного воспитания и литературной учебной работы. На съезде крестьянских писателей Максим Горький с особенной силой настаивал на необходимости постоянного обращения к фольклору. «Я не теряю интереса к фольклору, – говорил он, – народные песни, народные сказки, народные легенды, – вообще всё народное творчество, которое‚ собственно‚ и называется фольклором, – должно быть постоянно нашим материалом».
Русские сказки
Глупый волк
Пошёл как-то волк на поиски добычи. Идёт, идёт, вдруг видит – в поле жеребёнок пасётся.
Обрадовался волк и говорит:
– Жеребёнок, жеребёнок, я тебя съем!
– Где тебе, старому, съесть меня! Да у тебя и зубов-то нет.
– А вот есть зубы!
– Покажи, коли не хвастаешь!
Волк и оскалил зубы:
– Смотри!
Жеребёнок лягнул его изо всех сил прямо по зубам да и был таков.
Упал волк без сознания. Лежал, лежал, с трудом в себя пришёл. А живот от голода сводит. Делать нечего, побрёл он дальше.
Идёт лесом, навстречу ему – портной. Настроение у портного хорошее: пританцовывает, песни поёт, аршином железным помахивает.
Остановился волк посреди дороги:
– Портной, портной, я тебя съем!
Посмотрел портной на волка:
– Ну, что ж! Так и быть, ешь. Вот только помещусь ли я у тебя в животе? Нужно мерку сначала снять.
– Меряй, – согласился волк, – только поскорей, а то я очень голоден.
Портной зашёл сзади, схватил волка за хвост, намотал хвост на руку и давай волка по бокам аршином лупить. Бьёт да приговаривает:
– Аршин вдоль, аршин поперёк! Аршин вдоль, аршин поперёк!
Пытаясь освободиться, волк полхвоста потерял – порвался хвост, и часть его осталась в руке портного. Хорошо, что хоть ноги удалось унести.
Плетётся волк еле-еле, зализывает рану. Вдруг видит – пасётся на горе большой козёл.
– Козёл, козёл! Я тебя съем!
– Да ешь, коли хочется. Только зачем понапрасну зубы ломать, ты лучше стань под горой и разинь пасть пошире, а я с горы разбегусь – прямо туда и запрыгну.
Волк стал под горой, разинул пасть и ждёт.
Козёл разбежался с горы и ударил волка в лоб. Волк свалился как подкошенный, из глаз звёзды посыпались. А козла и след простыл.
Отлежался волк, встал и думает:
«Проглотил я козла или нет? Ведь если бы я съел козла, брюхо было бы полным. Наверно, он меня, обманщик, провёл».
Погоревал волк, погоревал и пошёл опять искать себе добычи. Увидел под кустом падаль, бросился на неё и попал в капкан.
Иван Бесталанный и Елена Премудрая
Шло время. Иван вырос, стал большим и сильным, на радость матери. И всё бы хорошо, да только печалится мать, что он у неё совсем бесталанный: за что ни возьмётся – всё не в пользу и впрок, а всё поперёк, не как у других. Поедет, бывало, Иван землю пахать, мать ему и говорит:
– Ты, сынок, поглубже малость паши, а то верхний слой земли хлебом съеден!
Иван вспашет поле поглубже, до самой глины, и глину ту вытащит наверх; посеет потом хлеб – не родится ничего, только семена зря изведёт. И так во всём: старается Иван сделать как лучше, да нет у него удачи и разума мало. А мать стара стала, работа ей непосильна. Как им жить? Вот и жили они бедно, ничего у них не было.
Вскоре хлеба в доме совсем не осталось, последнюю краюшку доели. Призадумалась мать: случись что с ней, как будет жить её сын, такой бесталанный? Нужно бы женить его: у разумной жены и непутёвый муж в хозяйстве пригодится, даром хлеб есть не будет. Да кто его, однако, в мужья возьмёт? Не то что красна девица, а и вдова, поди, не польстится!
Пока мать предавалась печали, Иван сидел на завалинке и ни о чём не переживал. А мимо идёт старичок – согбенный, замшелый, с потемневшим от въевшейся грязи лицом.
– Сынок, будь добр, дай мне что-нибудь поесть, – попросил старик Ивана, – отощал я за дальнюю дорогу, в суме моей давно пусто.
– Извини, дедушка, у нас у самих крошки хлеба нету в избе, – с сожалением в голосе ответил Иван. – Знать бы, что ты придёшь, я бы давеча сам последние крохи не ел, тебе бы оставил. Пойдём со мной, хоть умоешься с дороги, да и рубаху твою я простирну.
Истопил Иван баню, помылся старик, Иван его веником попарил, потом выстирал одежду старика и уложил уставшего путника спать в избе.
Старик выспался, отдохнул, а проснувшись, и говорит:
– Я твою доброту не забуду. Коли станет тебе худо, пойди в лес. Дойдёшь до места, где две дороги расходятся, увидишь, там серый камень лежит, – толкни тот камень плечом, позови меня, я тут же и предстану перед тобой.
Сказал так старик и ушёл. А Иван с матерью совсем отчаялись, ни одной крошки съестного в доме не осталось, хоть ложись и помирай.
– Обожди меня, матушка, – сказал Иван. – Может, я хлеба тебе принесу.
– Да как же! – ответила мать. – Где ты, бесталанный, хлеба возьмёшь?! Сам-то хоть поешь, а я уж, видно, к Господу нашему натощак отправлюсь… Нашёл бы себе, что ли, невесту, сынок, – может, при жене-то, коли неглупой окажется, всегда с хлебом будешь.
Горестно вздохнул Иван и пошёл в лес. Приходит к развилке дорог, как старик сказывал, коснулся камня плечом, позвал старика – тот и появился невесть откуда.
– Чего тебе? – спрашивает. – Аль в гости пришёл?
Повёл старик Ивана в лес. Видит Иван – в лесу богатые избы стоят. А дед в одну из них и направляется по-хозяйски, Ивана в дом приглашает.
Велел старик кухарке первым делом зажарить барана. Стал гостя угощать. А Иван поел и говорит:
– Мне бы ещё барашка, если можно, да хлеба краюху…
Удивился старик-хозяин, но велел уважить гостя, подать, что тот просит.
– Изволь, – говорит, – угощайся, сколь у тебя душа примет. Аль не сыт?
– Я-то сыт, – отвечает Иван, – премного благодарю, хочу хлеба краюшку да барашка моей матушке отнести, а то ей больно голодно живётся.
Старый хозяин велел своему человеку снести матери Ивана две ковриги белого хлеба и целого барана. А потом и говорит:
– Отчего же вы с матерью голодно живёте? Ты вон какой большой вырос, жениться уж пора, чем семейство прокормишь?
– Даже и не знаю, дедушка! – отвечает Иван. – Да и нет пока жены у меня.
– Эко горе какое! – сказал старик. – А отдам-ка я, пожалуй, свою дочь Елену тебе в жёны. Она у меня разумница, её ума вам на двоих хватит.
Сказал так и тут же дочь позвал. Вошла в горницу прекрасная девушка. Такую красоту и не видел никто, и неизвестно было, что такая красота есть на свете. Глянул на неё Иван, и сердце у него замерло.
А старик строго говорит дочери:
– Вот тебе муж, а ты ему жена.
Прекрасная девушка взор потупила и ангельским голосом произнесла:
– Воля ваша, батюшка.
Поженились Иван с Еленой, стали жить-поживать. Жена Ивана домом правит, живут богато, ни в чём не нуждаются. Старый хозяин редко дома бывает – ходит по миру, народную мудрость собирает, а по возвращении в книгу записывает.
Однажды старик принёс издалече, с холодных гор, волшебное зеркальце от мастера-чародея, – принёс да и спрятал.
Мать Ивана жила теперь в сытости и довольстве, но по-прежнему в своей избе в деревне. Сын звал её жить к себе, да мать не захотела: не по душе ей была жизнь в доме у невестки, не понимала она, чем её сын заслужил такую красавицу, богатую и знатную, а потому неспокойно было на сердце у неё.
Задумался Иван над опасениями матери. И ведь правда: всего довольно у него, и жена ласковая, слова поперёк не скажет, а чувствует он, будто всегда холодно ему. И живут они вроде как не полной жизнью, вполнакала.
Однажды приходит к Ивану старик и говорит:
– Собираюсь я в дальние края, дальше, чем прежде ходил, вернусь не скоро. Хочу тебе ключ от амбара оставить, который всегда при себе носил, да теперь боюсь потерять в дороге, уж больно далёк мой путь. Ты ключ береги и амбар им не отпирай. А уж пойдёшь в амбар, так жену туда не веди. А коли не стерпишь и жену поведёшь, так цветное платье ей не давай. Время придёт, я сам ей выдам его, для неё и берегу. Запомни, что я сказал, а то жизнь свою в смерти потеряешь!
Оставил старик Ивану ключ и ушёл.
Прошло время. Любопытно Ивану, что в том амбаре, решил он посмотреть.
«Я только одним глазком гляну, а жену не поведу!» – подумал он.
Открыл Иван амбар, что всегда заперт был, заглянул внутрь и чуть не ослеп от блеска золота, драгоценных камней и ещё чего-то, чему он не знал названия. Когда глаза его привыкли к этому блеску, Иван заметил в дальнем углу амбара дверь, ведущую, видимо, в чулан или какое-то потайное место. Он открыл дверь и, даже не успев войти, непроизвольно воскликнул:
– Елена, жёнушка моя, иди сюда скорее!
В чулане том висело самоцветное женское платье, сиявшее, как солнце в ясном небе, и по размеру было впору его жене. Обрадовался Иван, такое платье ей точно придётся по нраву.
Вспомнил было Иван, что старик не велел ему платье жене давать, да что с платьем станется, если он его только покажет! А Иван любил жену: она улыбнётся, и ему счастье.
Пришла жена, увидела платье и ахнула от восторга, пожелав немедленно его примерить.
Но Иван не велит ей платье надевать. Жена в слёзы.
– Ты, – говорит, – знать, не любишь меня, коль такое восхитительное платье для жены жалеешь. Дай мне хоть руки продеть, я попробую, каково оно на ощупь, посмотрю, годится ли мне.
Иван разрешил ей руки продеть, пусть порадуется, а с платьем ничего не случится.
Жена продела руки в рукава и опять к мужу:
– Не видать ничего. Разреши голову в ворот сунуть.
Иван разрешил. Она голову сунула, да и дёрнула платье на себя, так что сразу вся в нём и оказалась. А в одном из карманов зеркальце лежало, она достала его и собой любуется.
– Ишь, – говорит, – какая красавица, а с бесталанным мужем живёт! Стать бы мне птицей, улетела бы я отсюда далеко-далеко!
Вскрикнула она высоким голосом, всплеснула руками, глядь – и нет её. Обратилась она в голубицу и улетела из амбара далеко-далеко в синее небо, как и пожелала. Платье-то волшебное было.
Погоревал Иван, да в путь собрался, жену искать. Слезами делу не поможешь.
– Вот ведь непослушная какая, – сказал он, – забыла наставления отца, с родительского двора без спросу ушла! Найду её, научу уму-разуму!
И тут вспомнил, что сам-то не лучше, бесталанный ведь, хоть плачь.
Вот идёт он путём, идёт дорогой, идёт тропинкой; плохо ему, горюет он по жене. Видит Иван – щука у воды лежит, совсем помирает, а до воды добраться не может. «Э-хе-хе, – думает Иван, – мне-то плохо, а ей того хуже».
Поднял он щуку и пустил её в воду. Щука нырнула в глубину да тут же всплыла, высунула голову из воды и говорит:
– Я твою доброту не забуду. Станет тебе горько – скажи только: «Щука, щука, вспомни Ивана!»
Съел Иван кусок хлеба от краюхи, которую перед дорогой положил в котомку, и пошёл дальше. Идёт он, идёт, а время уж к ночи. Вдруг видит: коршун воробья поймал, в когтях держит и хочет склевать. «Эх, – думает Иван, – мне беда, а воробью смерть!»
Пугнул Иван коршуна, тот и выпустил из когтей воробья.
Сел воробей на ветку, говорит Ивану:
– Я твою доброту не забуду. Будет тебе нужда – скажи только: «Воробей, воробей, вспомни Ивана!»
Заночевал Иван под деревом, а наутро пошёл дальше. И уже далеко он от своего дома, устал, отощал – одежду на себе рукой поддерживает. А ещё идти и идти… Шёл Иван целый год и полгода. Прошёл он всю землю, дошёл до моря, дальше идти некуда.
Встретил Иван местного жителя, спрашивает:
– Чья тут земля, кто тут царь или царица?
И слышит в ответ:
– У нас царица Елена Премудрая: она всё знает – у неё книга есть такая, где всё написано, и зеркало, в котором она всё видит, и тебя сейчас тоже видит, наверно.
Так оно и было. Только сначала Ивана увидела прислужница царицы Дарья, когда вытирала пыль с зеркальца.
– Никак, чужой мужик идёт! – сказала прислужница Елене Премудрой. – Издалека, видать, идёт: худой, в пыли весь, и лапти стоптал.
Глянула в зеркальце Елена Премудрая.
– И то, – говорит, – чужой! Это муж мой явился.
Подошёл Иван к царскому двору, тыном огороженному. Видит – в тыне колья, а на кольях головы мертвецов, только один кол пустой.
Спрашивает Иван у прохожего, мол, что это такое?
– Это, – отвечает прохожий, – женихи царицы нашей, Елены Премудрой, которые сватались к ней. Царица-то наша – ты не видал её – красоты несказанной и по уму волшебница. Вот и сватаются к ней женихи, знатные да удалые. А ей нужен такой жених, чтобы её перемудрил! Того, кто не сможет её перемудрить, ждёт смертная казнь. Как видишь, многие пытались, всего один кол остался – дожидается того, кто ещё к ней свататься придёт, мужем её стать надумает.
– А я как раз за этим к ней и иду! – сказал Иван.
– Значит, и кол пустой тебе предназначается, – рассудил прохожий и отправился восвояси.
Пришёл Иван к Елене Премудрой. А Елена сидит в своей царской горнице, и платье на ней отцовское, которое она самовольно в амбаре надела.
– Чего тебе надобно? – спросила Елена Премудрая. – Зачем явился?
– На тебя поглядеть, – отвечает Иван, – я по тебе скучаю.
– По мне и вон те скучали, – сказала Елена Премудрая и показала на тын за окном, где на кольях головы мертвецов красовались.
– Разве ты не жена мне больше? – поинтересовался Иван.
– Была я тебе жена, – царица ему говорит, – только ведь я теперь не прежняя. Какой ты мне муж, бесталанный мужик! Хочешь, чтобы я снова стала твоей женой, так заслужи меня! А не заслужишь – голову с плеч долой! Вон кол пустой в тыне торчит.
– Кол пустой по мне не тоскует, – возразил Иван. – Гляди, как бы ты по мне не затосковала. Скажи: чего ты желаешь?
Царица ему в ответ:
– Желаю, чтобы ты исполнил, что я велю! Укройся от меня где хочешь, хоть на краю света, чтоб я тебя не нашла, а и нашла – так не узнала бы. Тогда ты будешь умнее меня, и я стану твоей женой. А не сумеешь затаиться, найду и признаю я тебя, – голову потеряешь.
– Дозволь, – попросил Иван, – до утра на соломе поспать, да хлеба чуток пожевать, а утром я исполню твоё желание.
Вечером постелила прислужница Дарья соломы в сенях, принесла Ивану хлеба и кувшин с квасом. Лёг Иван и думает: что утром будет?
А Дарья села в сенях на крыльцо и стала зашивать платье царицы, в котором обнаружилась небольшая прореха. Зашивала-зашивала и вдруг заплакала.
Спрашивает её Иван:
– Чего ты, Дарья, плачешь?
– Да как мне не плакать, – отвечает Дарья, – если велела мне царица прореху в платье зашить, но иголка не шьёт, только распарывает тончайшую ткань. А не зашью, казнит меня утром царица.
– Давай я попробую, – предложил Иван, – может, зашью, и тебе умирать не придётся.
– Царица сказывала, что ты бесталанный, боюсь, как бы ты хуже не сделал, платье-то особое, – засомневалась Дарья. – Впрочем, попробуй, а я погляжу.
Начал Иван шить, но платье лёгкое, словно воздух, никак не может игла ткань подцепить, только рвёт. Тогда бросил Иван иглу и стал руками нити друг с другом связывать.
Увидела Дарья и рассердилась:
– Правду царица говорила, бесталанный ты. Ишь что удумал! Да как же ты руками все нитки в прорехе свяжешь? Их тут не сосчитать!
– Ничего, упорства и терпения у меня хватит, глядишь, и свяжу! – ответил Иван. – А ты иди спать, к утру я постараюсь закончить.
Всю ночь работал Иван. Месяц с неба светил ему, да и платье светилось само по себе, как живое, и видел он каждую нить.
Солнце ещё не взошло, а Иван уже управился. Осмотрел он платье: нет больше прорехи, только словно потяжелело оно. Ощупал его Иван и обнаружил в одном кармане книгу, куда отец Елены записывал народную мудрость, а в другом кармане – круглое зеркальце, которое старик принёс с холодных гор от мастера-волшебника. Поглядел Иван в зеркальце – что-то видно в нём, но смутно; почитал он книгу – не понял ничего. Подумал тогда Иван: «Не зря люди говорят, что я бесталанный, – так и есть».
Утром пришла Дарья, осмотрела платье и сказала Ивану:
– Ты меня от смерти спас, благодарствую, я добро не забываю.
Заря уже вовсю разгоралась, а Иван ещё не спрятался так, чтобы царица Елена его не нашла. Вышел он во двор, увидел стог сена, забрался внутрь и затаился, да только зря: дворовые собаки сразу его учуяли, стали лаять, и Дарья с крыльца кричит:
– Эй, дурень бесталанный, даже я вижу тебя, не то что царица! Вылезай оттуда, сено лаптями не марай!
Вылез Иван и думает: куда ему податься? Направился к морю, может, щука что подскажет. Подошёл к воде.
– Щука, щука, – позвал, – вспомни Ивана!
Щука высунула голову из воды.
– Иди сюда, – говорит, – я тебя на дне моря спрячу!
Бросился Иван в море. Утащила его щука на дно, зарыла в песок, а воду хвостом замутила.
Взяла Елена Премудрая своё круглое зеркальце, навела его на землю: нет нигде Ивана; навела на небо: и там нет Ивана; навела на море, на воду: не видать Ивана, одна вода мутная. «Я-то хитра, я-то умна, – думает царица, – но и он не прост, Иван Бесталанный!»
Открыла она отцовскую книгу мудрости и читает там: «Сильна хитрость ума, а добро сильнее хитрости, добро и тварь помнит». И рассказала книга царице, что лежит Иван в песке на дне морском; надо пригрозить щуке, что поймают её и съедят на обед, если не выдаст она Ивана.
Так царица и поступила. Послала к морю Дарью-прислужницу, велела ей кликнуть щуку и без Ивана не возвращаться.
Предстал Иван перед Еленой Премудрой.
– Казни меня, – сказывает, – не заслужил я тебя.
Задумалась царица: казнить Ивана она всегда успеет, всё-таки они не чужие друг другу, пусть покажет, на что способен.
Говорит она Ивану:
– Так и быть, дам тебе ещё один шанс: пойди снова спрячься. А там посмотрим, перехитришь ты меня или нет; тогда и буду решать: казнить тебя либо миловать.
А куда пойдёшь, куда спрячешься, чтобы царица его не нашла?! У неё волшебное зеркальце есть: она в него всё видит, а что в зеркальце не видно, про то ей мудрая книга расскажет.
– Эй, воробей, воробей, – крикнул он, – вспомни Ивана!
Воробей не заставил себя ждать, уже тут как тут.
– Упади на землю, – говорит, – стань зёрнышком!
Упал Иван на землю, стал зёрнышком, а воробей склевал его.
Елена Премудрая навела зеркальце на землю, на небо, на воду – нигде нет Ивана. Всё есть, а его нет. Рассердилась царица, бросила зеркальце об пол, и оно разбилось. Пришлось Дарье-прислужнице собирать осколки.
