Чужой сын

— Ни разу? — Марина подняла на него глаза. — Тебе сорок лет.

— Сорок один, — поправил он. — Как-то не получилось.

— Как может не получиться поехать на море?

— Сначала не было денег. Потом не было времени. Потом было не с кем. — Он пожал плечами. — А одному на море… Я не знаю, что там делать одному.

Марина ничего не ответила. Только долго смотрела на него. Потом опустила глаза и что-то записала в своём листе.

Около трёх ночи они перестали писать. Просто сидели на диване в гостиной, каждый со своей шпаргалкой, и проверяли друг друга, как студенты перед экзаменом.

— Моя любимая еда, — сказала Марина.

— Жареная картошка с грибами. Но ты говоришь всем, что паста, потому что картошка звучит несолидно.

— Как ты узнал? Я этого не писала.

— Ты три раза за неделю жарила картошку с грибами. И три раза ела её прямо со сковородки, когда думала, что я не вижу.

Марина покраснела.

— Твоя очередь, — сказала она. — Мой любимый цвет.

Он открыл рот. И закрыл. Этого они тоже не писали.

Он вспомнил её платья в шкафу. Её синюю зубную щётку. Её шарф, который висел в прихожей. Куртку, которую она носила до того, как начала носить его. Чашку, из которой она пила чай. Синюю, с отбитой ручкой.

— Синий, — сказал он. — Тёмно-синий. Не голубой. Как Волга в ноябре, перед тем как встаёт лёд.

Марина ничего не сказала. Она отвернулась к окну, и в полутьме он не видел её лица.

Он не помнил, как заснул.

Проснулся оттого, что затекла шея. И оттого, что на плече что-то лежало. Тёплое и тяжёлое.

Артём осторожно скосил глаза.

Марина спала, положив голову ему на плечо. Шпаргалка выпала у неё из руки и лежала на полу. Волосы рассыпались по его футболке. Она дышала тихо и ровно, слегка приоткрыв губы, и спала на левом боку, как и говорила.

Он не шевелился. Боялся разбудить. Боялся, что она проснётся, увидит и отодвинется.

В окно било зимнее солнце. Часы на стене показывали девять сорок две.

Девять сорок две.

Артём дёрнулся так резко, что Марина подскочила и стукнулась головой о его подбородок.

— Ай!

— Девять сорок две! — сказал он. — Она будет через восемнадцать минут!

Следующие восемнадцать минут Артём потом вспоминал как самые сумасшедшие в своей жизни.

Марина металась между ванной и детской, одновременно умываясь, причёсываясь и одевая Лёшу. Артём в панике застилал диван в гостиной, чтобы не было видно, что на нём кто-то спал. Потом понял, что кровать в спальне идеально заправлена, как в гостинице, и это выглядит ещё подозрительнее. Кинулся в спальню и смял покрывало. Потом смял подушку. Потом подумал и смял вторую.

Лёша стоял посреди коридора в одном носке и с интересом смотрел, как взрослые бегают по квартире.

— А мы куда-то опаздываем? — спросил он.

— К нам придёт тётя, — сказала Марина, натягивая на него второй носок. — Очень важная. Будет смотреть, как мы живём.

— А зачем?

— Чтобы убедиться, что тебе хорошо.

— Мне хорошо, — удивился Лёша. — Я ей скажу.

Звонок в дверь раздался ровно в десять. Ни минутой раньше, ни минутой позже.

Тамара Ильинична оказалась невысокой седой женщиной лет шестидесяти, в строгом сером пальто и с огромной кожаной папкой под мышкой. Лицо у неё было сухое и неподвижное, а глаза острые, быстрые и всё замечающие. Как у Гранина. Как у самого Артёма.

Артём сразу понял: обмануть её будет трудно.

— Здравствуйте, — сказала она. — Лебедев Артём Викторович?

— Я.

— Ковальская Марина Андреевна?

— Я.

— Ковальский Алексей?

— Я! — гордо сказал Лёша и протянул ей руку для пожатия, как учил его дядя Игорь.

Тамара Ильинична секунду смотрела на маленькую ладошку. Потом серьёзно её пожала.

— Очень приятно, Алексей. Покажешь мне свою комнату?

Она ходила по квартире час. Открыла холодильник и проверила, что в нём есть, и Артём мысленно поблагодарил Марину, которая вчера сварила суп. Осмотрела ванную, заметила две зубные щётки, ничего не сказала. Долго стояла в детской, рассматривала гараж из обувной коробки, книжки на полке, рисунки на стене. Задала Лёше десяток вопросов: что он ест на завтрак, кто читает ему сказки, во сколько он ложится спать. Лёша отвечал охотно, подробно и с удовольствием.

Потом они сидели на кухне. Тамара Ильинична открыла свою папку и достала бланк.

— Как давно вы проживаете совместно?

— Чуть больше месяца, — сказала Марина.

— Где познакомились?

Артём и Марина переглянулись. Этого в шпаргалке не было. Слишком очевидный вопрос, чтобы о нём подумать.

— Он пришёл ко мне домой с вопросами, — сказала Марина. Правда. — По работе. Я сначала решила, что это проверка.

— А это была проверка? — уточнила Тамара Ильинична.

— Это была проверка, — признал Артём. Тоже правда. — Я её проверял. Она меня тоже. Мы до сих пор проверяем.

Тамара Ильинична впервые подняла на него глаза. Внимательно. Будто увидела что-то неожиданное.

— Хорошо. Марина Андреевна, как ваш будущий супруг пьёт чай?

— Чёрный, крепкий, без сахара, — ответила Марина не задумываясь. — С лимоном. Наливает себе полную кружку и забывает её на подоконнике. Потом допивает холодным и говорит, что так даже лучше.

Артём медленно повернул голову и посмотрел на неё. Он этого не писал в шпаргалке. Он сам не знал, что так делает.

— Артём Викторович. Любимый цвет вашей невесты?

— Тёмно-синий, — сказал он. — Как Волга в ноябре.

Тамара Ильинична записала что-то в бланк. Долго, мелким почерком. Артём не видел что.

— Алексей, — повернулась она к Лёше, который сидел на табуретке рядом с мамой и болтал ногами. — Скажи, тебе нравится жить с мамой и дядей Артёмом?

— Нравится, — сказал Лёша.

— А дядя Артём хороший?

— Хороший. Он мне велосипед починил. И он знает, сколько книг в библиотеке. И он, — Лёша понизил голос до шёпота, будто выдавал страшную тайну, — он спит…

Марина побелела. Артём почувствовал, как у него остановилось сердце.

— …очень мало, — быстро сказал Артём. — Я очень мало сплю. Много работаю по ночам. Лёша часто видит, как я на кухне с ноутбуком сижу. Да, Лёш?

Лёша посмотрел на него. Потом на маму. Потом снова на него. Лицо у него было очень серьёзным и очень сосредоточенным, как у человека, который решает сложную задачу.

— Да, — сказал Лёша. — Он ночью работает. А ещё он храпит. Я слышал.

— Я не храплю, — сказал Артём.

— Храпишь, — сказала Марина. — Немного.

Тамара Ильинична посмотрела на них поверх очков. На Артёма. На Марину. На мальчика между ними. Губы у неё едва заметно дрогнули. Совсем чуть-чуть.

Она закрыла папку.

— Достаточно. Спасибо. Условия хорошие. Ребёнок ухожен, накормлен, спокоен, к вам обоим привязан. Это я и напишу.

Марина медленно выдохнула. Артём почувствовал, как отпускает напряжение в плечах.

Они проводили её до двери. Тамара Ильинична неторопливо надела пальто, застегнула все пуговицы, взяла папку под мышку. Уже взялась за ручку двери. И вдруг обернулась.

— Кстати, — сказала она, как бы между прочим. — Со стороны отца тоже просили на вас посмотреть. Адвокат звонила дважды. Очень просили. Подробно. Особенно интересовались, где и как вы спите.

Марина застыла. Артём почувствовал, как по спине пробежал холод.

Тамара Ильинична посмотрела на них обоих долгим взглядом. Тем самым, острым, всё замечающим.

— И ещё одно, — сказала она. — Совет. Не как инспектор. Как человек, который тридцать лет ходит по чужим квартирам.

Она помолчала.

— За руки держаться нужно естественнее. Вы оба держитесь так, будто боитесь обжечься. Суд это заметит. Эльвира Котова тоже заметит.

Она кивнула им и вышла. Дверь мягко захлопнулась.

Марина и Артём остались стоять в прихожей. Только сейчас Артём понял, что всё это время, с той самой минуты, как Лёша сказал «он спит», они держались за руки. Крепко, до побелевших пальцев.

Он посмотрел на их сцепленные ладони. Марина посмотрела тоже.

И ни один из них не отпустил руку первым.

ГЛАВА 4. Досье

Лев Михайлович Гранин жил на Советской, в старом доме с лепниной, в квартире, где книг было больше, чем воздуха.

Книги стояли на полках до потолка, лежали стопками на полу, на подоконниках, на стульях. На единственном свободном кресле спал огромный серый кот с порванным ухом. Гранин согнал его, усадил Артёма, а сам опустился за письменный стол, заваленный бумагами.

— Я вас позвал одного, — сказал он. — Без Марины Андреевны. Догадываетесь почему?

— Нет.

— Врёте, — спокойно сказал Гранин. — Догадываетесь. По лицу видно.

Он вынул из папки тонкую пачку листов и протянул через стол.

— Это пришло вчера вечером. Ходатайство Котовой о приобщении к делу дополнительных материалов. Характеризующих личность ответчицы. Читайте. Я пока чай поставлю.

Он ушёл на кухню, шаркая тапками. Кот проводил его жёлтым глазом и снова свернулся у ног Артёма.

Артём начал читать.

Это было досье. Подробное, выверенное, составленное профессионально. Он сразу узнал руку: так работают частные детективы высокого уровня. Такие, каких он сам когда-то нанимал для сложных проверок. Даты, адреса, фамилии заказчиков, суммы гонораров. Пять лет жизни Марины, разложенные по строчкам, как бухгалтерская ведомость.

Март, пять лет назад. Сыграла сестру жениха на свадьбе в Химках, чтобы у жениха «была семья». Гонорар двадцать тысяч.

Июль. Изображала секретаршу директора на переговорах с китайскими партнёрами. Тридцать пять тысяч.

Октябрь. Приходила на родительские собрания в частную школу вместо матери одного мальчика, которая жила в Лондоне и не хотела, чтобы школа об этом знала. Восемь месяцев. Сто двадцать тысяч.

Артём читал строчку за строчкой. Роль за ролью. Невеста. Сестра. Секретарша. Подруга. Мать на собраниях. Вдова на похоронах человека, которого она ни разу не видела живым.

Это было странно, но не страшно. Он и так знал, что она этим занималась. Она сама сказала ему ещё в кабинете у Даши, ещё в книге их общего кошмара: «Я подменяла людей». Знал. И принимал.

А потом он перевернул третью страницу.

Три года назад. Ноябрь. Нотариальная контора на улице Вольного Новгорода. Нотариус Семенихина Л. А.

Ковальская М. А. выступала в качестве доверенного лица и родственницы, а именно племянницы Анны Сергеевны Зуевой, гражданки Зуевой Клавдии Петровны, тысяча девятьсот тридцать девятого года рождения. Оформлялась доверенность на продажу однокомнатной квартиры, принадлежащей Зуевой К. П.

Через два месяца квартира была продана. Деньги Зуева К. П. не получила. Сама Зуева К. П. была выселена и в настоящее время проживает в доме престарелых в Конаково.

Возбуждено уголовное дело по факту мошенничества. Приостановлено в связи с неустановлением лиц, подлежащих привлечению в качестве обвиняемых.

Артём перечитал этот абзац три раза. Буквы не менялись.

К досье были приложены копии. Доверенность с подписью Зуевой, дрожащей, старческой. Ниже подпись «племянницы». Он узнал её сразу. Крупные, быстрые буквы. Завитушка на конце.

Ту же завитушку он видел позавчера внизу последней страницы их договора.

Гранин вернулся с двумя чашками. Поставил одну перед Артёмом, вторую взял себе. Сел. Отхлебнул.

— Дочитали? — спросил он.

— Дочитал.

— Вы знали?

Артём молчал.

— Не знали, — кивнул Гранин. Без удивления, без сочувствия. — Я так и думал. Она вам не рассказала.

— Она рассказала мне всё, — сказал Артём. И сам услышал, как это звучит. — Я думал, что всё.

— Люди никогда не рассказывают всё, молодой человек. Даже на исповеди. Особенно на исповеди. — Гранин поставил чашку. — Теперь слушайте внимательно. Это важно. Само по себе досье для нашего суда неприятно, но не смертельно. Её роли, её гонорары, всё это мы объясним. Мать-одиночка, без помощи, без денег. Суды тоже люди. Но вот это…

Он постучал узловатым пальцем по третьей странице.

— Это уголовное дело. Приостановленное, но не закрытое. Если Котова передаст эти материалы следователю, а она передаст, если ей будет нужно, дело возобновят. Марину Андреевну вызовут на допрос. Как свидетеля, а может, и не как свидетеля. И с этой минуты, голубчик, никакой суд в России не оставит ей ребёнка. Мальчика отдадут отцу на следующий же день. Ну, или в лучшем случае временно бабушке. Которой, насколько я понимаю, у мальчика нет.

Артём смотрел на подпись с завитушкой.

— Что вы предлагаете? — спросил он.

— Пока ничего. Сначала мне нужно узнать правду. Всю. — Гранин посмотрел на него в упор. — И вы её узнаете раньше меня. Вы с ней живёте.

Артём вышел от Гранина в начале пятого. Уже темнело. Шёл мокрый снег, под ногами чавкала серая каша.

Он не поехал домой. Сел в машину и долго сидел, глядя на мокрое лобовое стекло.

Телефон зазвонил, когда он уже заводил двигатель. Номер был незнакомый, московский.

— Артём Викторович? — Женский голос. Низкий, бархатный, очень спокойный. — Эльвира Котова. Адвокат Станислава Константиновича Северина. Простите, что беспокою напрямую. Вы ведь уже ознакомились с нашим ходатайством?

Артём молчал.

— Я так и думала, — сказала Котова. В её голосе слышалась улыбка. — Знаете, Артём Викторович, я навела о вас справки. Безупречная репутация. Двадцать лет в финансовых расследованиях. Ни одного скандала. Вы человек, который ненавидит ложь. Это ведь ваша профессия. Находить, где люди врут.

— Что вам нужно?

— Ничего. Совершенно ничего. — Пауза. — Я просто хотела спросить. Как человек человека. Вы ведь понимаете, на ком собираетесь жениться?

Артём сжал телефон так, что пластик скрипнул.

— До свидания, Эльвира… не знаю, как вас по отчеству.

— Эльвира Рашидовна, — мягко сказала она. — До встречи в суде, Артём Викторович. Берегите себя. И свою репутацию.

Связь оборвалась.

Дома было тепло и пахло пирогами. Марина стояла у плиты в фартуке, перепачканном мукой. Лёша сидел за кухонным столом и лепил из теста кривого человечка.

— Это ты, — сказал Лёша, когда Артём вошёл, и показал на человечка. — Видишь, у тебя очки.

У человечка из теста действительно были очки, сделанные из проволочки от хлебного пакета. Артём посмотрел на них, и что-то сжалось у него внутри.

— Похож, — сказал он.

Марина обернулась. Улыбнулась. А потом увидела его лицо, и улыбка медленно погасла.

— Что случилось?

— Лёш, — сказал Артём, не отрывая от неё взгляда. — Иди посмотри мультики. Пять минут.

Лёша удивился, но послушно слез со стула и ушёл, унося своего человечка. Через минуту из комнаты донеслась музыка из мультфильма.

Артём положил на стол досье. Раскрыл его на третьей странице. На доверенности с двумя подписями. С дрожащей, старческой и с крупной, быстрой, с завитушкой на конце.

Марина посмотрела на лист.

И Артём увидел, как она меняется в лице. Как уходит краска со щёк, как сжимаются губы. Как она медленно, очень медленно вытирает руки о фартук. Хотя руки у неё были чистые.

— Откуда это? — спросила она глухо.

— Котова. Вчера передала в суд.

Марина медленно опустилась на табуретку.

— Это правда? — спросил Артём.

— Да.

— Ты была у нотариуса? Изображала племянницу старухи, у которой отобрали квартиру?

— Да.

— И ты мне не сказала.

Марина подняла на него глаза. Сухие. Злые.

— А когда я должна была тебе сказать, Артём? Когда ты подсаживался ко мне в кафе со своими вопросами? Или когда ты пришёл в «Метрополь»? Или, может, на кухне, когда ты подсунул мне договор?

— Я спрашивал тебя. Во дворе, неделю назад. «Расскажи мне всё». Ты говорила два часа. Про Сочи. Про Стаса. Про посредников. Про роли. А про это ни слова.

— Потому что я не знала, как это сказать!

— Это называется ложь, Марина.

Слово упало между ними, тяжёлое, как кирпич. Марина вздрогнула.

— Ложь, — повторила она медленно. — Знаешь, Артём, я не обещала тебе правды. Я обещала тебе фиктивный брак. Пункт первый. «Исключительно в интересах несовершеннолетнего». Где в договоре написано, что я обязана рассказывать тебе своё прошлое?

— Пункт шестой, — сказал он тихо. — Не врать.

— Лёше не врать! — Она вскочила. — Лёше, Артём! Не тебе! Про тебя там ничего нет!

Он смотрел на неё. И не узнавал. Или наоборот, впервые узнавал по-настоящему. Женщину, которая пять лет жила чужими лицами и так и не научилась показывать своё.

— Ты права, — сказал он. Голос у него был совершенно ровный. Тот самый голос, которым он разговаривал с клиентами, когда находил в их отчётах дыру на десять миллионов. — Про меня в договоре ничего нет. Извини. Я превысил полномочия.

Он развернулся и вышел из кухни.

Ужинали молча. Лёша смотрел то на маму, то на дядю Артёма и, кажется, впервые за всё время не задавал вопросов. Человечек из теста, которого Марина всё-таки испекла вместе с пирогами, лежал на тарелке перед Артёмом, глядя на него проволочными очками. Артём так его и не съел.

Спать он лёг в гостиной, на диване. Марина ничего не сказала. Лёша спал в своей комнате. Пункт второй: в раздельных комнатах. Хоть что-то в этом договоре они выполняли честно.

Он не спал. Лежал и смотрел в потолок, по которому от уличного фонаря ползли тени.

Он думал о том, что за двадцать лет работы научился одному: люди врут всегда. Клиенты врут о доходах. Партнёры врут о сделках. Жёны врут мужьям, мужья жёнам. Он привык к этому. Это была его профессия.

Но он почему-то думал, что Марина не будет. Что с ней будет по-другому. Глупость какая.

В половине третьего ночи в коридоре скрипнула половица.

Артём поднял голову.

В полутьме прихожей стояла Марина. В куртке. В его куртке, которую так и не вернула. С большой спортивной сумкой на плече. На руках у неё спал Лёша, завёрнутый в одеяло, тёплый, тяжёлый, с плюшевым динозавром, зажатым в кулаке.

Она стояла у двери и пыталась одной рукой бесшумно открыть замок.

Артём медленно сел на диване.

Она обернулась. Увидела его. И замерла с рукой на замке.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга в темноте.

— Куда ты? — тихо спросил он.

Марина не ответила. Только крепче прижала к себе спящего сына.

ГЛАВА 5. Свадьба по договору

Артём не встал с дивана.

Марина ждала, что встанет. Что подойдёт, возьмёт её за руку, начнёт уговаривать или, наоборот, кричать. Она была готова к любому из этих вариантов. За пять лет она научилась быть готовой ко всему.

Но Артём просто сидел в темноте, в мятой футболке, с пледом на коленях, и смотрел на неё.

— На улице минус пятнадцать, — сказал он наконец. Ровно, будто зачитывал прогноз погоды. — Метро не ходит до половины шестого. Такси по ночному тарифу до любой точки Твери от шестисот рублей, а на вокзал больше тысячи. Первая электричка на Москву в четыре сорок две. Лёша в одеяле, без шапки и, судя по всему, без носков.

Марина машинально посмотрела вниз. Из-под одеяла торчала маленькая голая пятка.

— Давай ты уйдёшь утром, — сказал Артём. — Если всё ещё захочешь. А сейчас я поставлю чайник.

Он поднялся, прошёл мимо неё на кухню, не задев, не коснувшись, и щёлкнул выключателем. Жёлтый свет упал в коридор.

Марина постояла ещё минуту. Потом медленно сняла с плеча сумку. Отнесла Лёшу в его кроватку, укрыла, надела ему носки, которые валялись на полу. Лёша не проснулся. Только пробормотал во сне что-то про динозавров.

Когда она вернулась на кухню, на столе стояли две кружки. Одна с чёрным чаем, крепким, с лимоном. Вторая с травяным, с мятой и мёдом. Такой она пила по вечерам. Она никогда ему об этом не говорила.

Она села. Обхватила кружку двумя руками.

— Ты не будешь меня останавливать? — спросила она.

— Нет. Пункт восьмой. — Артём сел напротив. — Не спасать тебя. Ты сама.

— Там было написано «с оговорками».

— Оговорки касались жизни и здоровья. — Он отхлебнул чай. — Ночная улица в минус пятнадцать с ребёнком на руках подпадает под оговорку. Но только до утра.

Марина неожиданно для себя фыркнула. Он всегда делал это. Говорил что-то совершенно серьёзно, а получалось смешно. И она никогда не могла понять, нарочно он или нет.

Они долго молчали. За окном шёл снег. Холодильник гудел.

— Её звали Клавдия Петровна, — сказала Марина.

Артём поднял глаза. Ничего не сказал. Просто ждал.

И Марина начала рассказывать.

Не так, как неделю назад во дворе, когда она говорила два часа и тщательно обходила самое страшное, как обходят яму на дороге. Сейчас она начала с самого начала.

С Сочи. С инвестиционного форума шесть лет назад, куда её, двадцатипятилетнюю выпускницу театрального училища, взяли промоутером. Белое платье, улыбка, бокалы с шампанским на подносе. С высокого светловолосого мужчины, который взял с подноса бокал, посмотрел на неё и сказал: «Вы слишком красивы, чтобы раздавать шампанское». С того, как она поверила. С двух месяцев, которые она потом вспоминала как самые счастливые в жизни. С яхты, с набережной, с той фотографии, которую он сделал на телефон и которую она потом зачем-то распечатала.

С теста на беременность в ванной гостиничного номера. С его лица, когда она сказала. С конверта на тумбочке и записки красивым почерком: «На врача. Не затягивай».

С Краснодара, куда она вернулась, потому что больше было некуда, хотя мамы там уже не было. С крошечной съёмной комнаты. С родов, на которые никто не пришёл. С трёх месяцев, когда она кормила Лёшу и не знала, чем будет платить за комнату в следующем.

С подруги по училищу, которая однажды позвонила и сказала: «Слушай, тут одному жениху нужна сестра на свадьбу. На один вечер. Двадцать тысяч. Ты же актриса».

— И я пошла, — сказала Марина. — А потом позвали ещё раз. И ещё. Я была хорошей сестрой. Хорошей невестой. Хорошей секретаршей. Мне платили. Лёша ел. Я никому не делала плохо. Я так думала.

Она замолчала. Смотрела в кружку.

— А потом был посредник. Тот же, который потом позвал меня на март. Олег Аркадьевич, вежливый такой, в очках. Сказал, есть пожилая женщина, Клавдия Петровна. Её родная племянница живёт в Германии, не может приехать. Тётя хочет продать квартиру и переехать к племяннице. Нужно, чтобы кто-то сыграл племянницу у нотариуса. Это формальность. Все довольны. Пятьдесят тысяч.

— И ты сыграла.

— И я сыграла. — Марина подняла глаза. — Я сидела рядом с ней у нотариуса, Артём. Держала её за руку. Она называла меня Анечкой. Она говорила, что я очень похудела в Германии и что надо больше есть. Она дала мне с собой пирожков в пакете. С капустой.

Голос у неё сорвался. Она замолчала, сжала губы.

— Через два месяца я увидела по телевизору сюжет. Чёрные риелторы в Твери. Пенсионерку выселили из квартиры по поддельной доверенности. Показали её. В том же самом платке, в котором она была у нотариуса.

Артём молчал.

— Я поехала в Конаково, — сказала Марина. — В дом престарелых. Через месяц. Простояла у ворот час. И не смогла войти. Не смогла. Развернулась и уехала. — Она подняла на него глаза, и в них наконец появились слёзы. — Вот почему я тебе не сказала. Ты ненавидишь ложь. Ты сам мне это говорил. А я была этой ложью. От начала и до конца. Я сидела рядом со старухой, ела её пирожки и помогала отбирать у неё дом.

Слёзы покатились по щекам. Она их не вытирала.

— Утром я уйду, — сказала она. — Не надо меня жалеть. Котова права. Я не та, на ком нормальный человек должен жениться.

Артём долго молчал. Так долго, что Марина решила: всё. Он сейчас встанет и уйдёт в гостиную, и это будет правильно.

А потом он сказал:

— Ты знаешь её фамилию?

Марина растерянно моргнула.

— Что?

— Её фамилию. Клавдии Петровны. И какой дом престарелых в Конаково. Их там два.

— Зуева. — Марина вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Дом на улице Энергетиков. А зачем?

Артём допил свой холодный чай. Поставил кружку на подоконник, как всегда. И посмотрел на неё тем взглядом, которым смотрел на таблицы, когда находил в них то, что другие пропустили.

— Затем, что у этого дела есть посредник, Олег Аркадьевич в очках, — сказал он. — Тот же самый, который потом работал на Станислава. Значит, у меня есть ниточка, которую я ещё не тянул. А у тебя есть долг перед Клавдией Петровной, который ты можешь вернуть. — Он помолчал. — Утром я позвоню Гранину. Он скажет, как сделать так, чтобы ты пришла к следователю не обвиняемой, а свидетелем. Пострадавшей, если угодно. Тебя обманули так же, как её.

— Артём…

— Я не спасаю тебя, — быстро сказал он. — Пункт восьмой. Я просто… я финансовый расследователь. Это моя работа. Ты сама решаешь, что делать дальше.

Марина смотрела на него через стол. На усталого, небритого мужчину в мятой футболке, который сидел на собственной кухне в три часа ночи и только что, кажется, подарил ей шанс, которого у неё не было три года.