Чужой сын

Ева Ветлина

Чужой сын

ГЛАВА 1. Шансы

За неделю чёрная машина больше не появлялась.

Марина всё равно каждый вечер подходила к окну. Отодвигала край шторы, смотрела на двор, на арку, на фонарь над подъездом. Пусто. Снег, следы шин, чужие окна напротив. Она задёргивала штору и шла укладывать Лёшу. А через полчаса снова подходила к окну.

Артём ничего не говорил. Но она слышала, как он по ночам тоже встаёт. Слышала его шаги в коридоре, скрип половицы у кухни. Он думал, что она спит. Она думала, что он спит. Так они и стояли, каждый у своего окна, в разных комнатах одной квартиры.

В субботу утром приехал Игорь. Не один.

Следом за ним в прихожую вошёл старик. Маленький, сухой, в длинном чёрном пальто и с клетчатым шарфом, намотанным до самого носа. В руке у него была трость с костяной ручкой, под мышкой потёртый кожаный портфель, который, судя по виду, пережил не одно поколение хозяев.

Старик размотал шарф, оглядел прихожую, детские ботинки на полу, рисунок на двери ванной и сказал скрипучим голосом:

— Ну-с. Где тут мать, у которой хотят отобрать ребёнка?

— Это я, — сказала Марина.

Старик посмотрел на неё снизу вверх. Глаза у него были светлые, водянистые и очень внимательные. Как у человека, который за свою жизнь видел столько вранья, что научился чувствовать его по запаху.

— Гранин, — сказал он. — Лев Михайлович. Пятьдесят лет занимаюсь семейными делами. Ни одного ребёнка не отдал не тому родителю. Чаю мне, пожалуйста. Крепкого. С лимоном. И бумаги.

Игорь, стоявший у него за спиной, развёл руками и беззвучно сказал одними губами: «Лучший».

Лев Михайлович пил чай на кухне маленькими глотками и читал исковое заявление. Медленно. Водил по строчкам узловатым пальцем, иногда хмыкал, иногда что-то бормотал себе под нос. Марина сидела напротив и смотрела, как остывает её собственная чашка. Артём стоял у окна, скрестив руки на груди. Игорь сидел на подоконнике и вертел в руках телефон.

Лёша в комнате строил гараж для машинок из обувной коробки. Время от времени оттуда доносилось: «Дядя Артём, а где скотч?» И Артём, не оборачиваясь, отвечал: «Во втором ящике слева».

Наконец Гранин отложил бумаги. Снял очки. Протёр их краем свитера.

— Ну что ж, — сказал он. — Хотите правду или хотите, чтобы я вас утешил?

— Правду, — сказала Марина.

— Похвально. Тогда слушайте. — Он загибал пальцы. — Со стороны истца: собственная квартира в Москве, двести квадратных метров. Загородный дом. Стабильный доход, пусть и под вопросом. Отец, который, цитирую, «узнал о существовании сына лишь недавно, так как мать намеренно скрывала ребёнка». Лучшие адвокаты, каких можно купить за деньги. И Эльвира Котова, которая у них ведёт дело. Я её знаю. Она съест вас и не поморщится.

Он загнул последний палец и посмотрел на Марину.

— С вашей стороны, голубушка?

Марина молчала.

— Съёмная квартира, которую вы уже не снимаете, потому что живёте здесь, — продолжил Гранин. — Временная прописка в Подмосковье, у тётки, которую вы десять лет не видели. Никакой официальной работы. Никаких отчислений. И участие в мошеннической схеме, о котором, простите, теперь знает весь деловой мир Москвы. В главной роли.

— Её заставили, — сказал Артём от окна.

— Молодой человек, — Гранин даже не обернулся, — суд по семейным делам не разбирается, кто кого заставил. Суд смотрит на одно. Где ребёнку будет лучше. Стабильно. Безопасно. Предсказуемо. — Он снова надел очки. — А мать, которая за деньги изображает других людей, в глазах суда не стабильная, не безопасная и уж точно не предсказуемая. Она авантюристка.

Слово упало на стол, как камень.

Марина почувствовала, как у неё горит лицо. Она знала, что он прав. Знала с той самой ночи у башни, когда Стас посмотрел на неё сверху вниз и сказал: «Отлично. Значит, у меня есть сын». Знала, но не хотела слышать вслух.

— И что мне делать? — спросила она тихо.

Гранин посмотрел на неё долгим взглядом. Потом вдруг улыбнулся. Неожиданно тепло, всеми морщинами сразу.

— Во-первых, перестать себя хоронить. Вы пришли в «Метрополь» и при двухстах свидетелях сказали правду. Это многое стоит. Суды тоже читают новости, хоть и делают вид, что нет. Во-вторых, найти работу. Любую. Официальную. Хоть кассиром в супермаркете. Суду нравятся кассиры. В-третьих…

Он помолчал. Отхлебнул чаю.

— В-третьих, суду нужна семья. Не мама-одиночка с тёмным прошлым, а семья. Дом. Порядок. Двое взрослых, которые водят ребёнка в садик и проверяют, почистил ли он зубы. — Он поставил чашку. — Найдите себе мужа, голубушка. Желательно скучного. С постоянной работой, собственной квартирой и безупречной репутацией. И чтобы ребёнок его любил.

— Лев Михайлович, — Марина невольно усмехнулась, — у меня суд через два месяца. Где я за два месяца найду скучного мужа?

— Это я пошутил, — сказал Гранин. — Наполовину.

За окном прокаркала ворона. В комнате Лёша что-то уронил и сказал: «Ой».

Артём у окна не пошевелился. Но Марина краем глаза увидела, что он смотрит на неё. Пристально. Как смотрел на документы, когда в них что-то не сходилось.

Гранин ушёл через час, оставив на столе список документов, которые нужно собрать, и номер своего телефона, записанный на салфетке.

— Звоните в любое время, — сказал он уже в прихожей, заматываясь шарфом. — Я не сплю. В моём возрасте спать жалко, можно не проснуться.

Игорь задержался в дверях. Посмотрел на Марину, потом на Артёма.

— Даша просила передать, что завтра приедет, — сказал он. — Если её не будет тошнить. Её сейчас тошнит от всего. От кофе, от духов, от меня.

— От тебя? — переспросила Марина.

— Говорит, я слишком громко дышу. — Игорь вздохнул. — В прошлый раз её тошнило от чеснока. Я не жаловался.

Он ушёл. Марина закрыла за ним дверь и прислонилась к ней спиной.

День тянулся бесконечно. Она убирала, готовила, читала Лёше «Муху-Цокотуху», которую он теперь требовал каждый вечер, после того как бабушка Вера в Твери рассказала ему, что комары иногда бывают храбрыми. Лёша заснул на втором чтении. Марина накрыла его одеялом и долго сидела рядом, глядя, как он дышит.

Пять лет. Пять лет она одна. Ночные температуры, садик, который не мог её ждать, работа, которую нельзя было назвать работой. Пять лет ни одного дня без страха, что однажды кто-нибудь придёт и спросит: а где отец? А на что вы живёте? А кто вы вообще такая?

И вот пришли. Спросили.

Она тихо вышла из комнаты, прикрыла дверь и прошла на кухню. Включила маленькую лампу над столом. Достала из папки исковое заявление. Положила перед собой. И стала читать в десятый раз. Будто от десятого раза слова могли измениться.

«Ответчица намеренно скрывала от истца факт рождения ребёнка».

«Ответчица не имеет постоянного источника дохода».

«Ответчица была замешана в мошеннических действиях, что подтверждается материалами уголовного дела».

«Истец имеет возможность обеспечить ребёнку достойные условия жизни, образование и медицинское обслуживание».

Ответчица. Будто у неё не было имени.

Она не плакала. Разучилась давно, ещё в Сочи, когда сидела в пустом гостиничном номере, смотрела на конверт с деньгами на тумбочке и записку, написанную его красивым почерком: «На врача. Не затягивай». Тогда она проплакала до утра. А утром собрала вещи и больше не плакала никогда. Слёзы не платят за квартиру.

Скрипнула дверь.

Артём вошёл на кухню. В старой серой футболке и домашних штанах, с растрёпанными волосами. Он не спал. Она видела это по глазам.

Он молча налил себе воды из графина. Выпил. Поставил стакан. Потом выдвинул стул и сел напротив неё. Не рядом. Напротив. Как садятся за стол переговоров.

Положил ладони на стол.

— Я подумал над тем, что сказал Гранин, — сказал он.

— Он пошутил.

— Наполовину. — Артём смотрел ей прямо в глаза. — Вторая половина была не шуткой. Я проверил. Восемь из десяти подобных дел суды решают в пользу того родителя, у которого полная семья и стабильное жильё. Это статистика.

— Артём, я не понимаю, к чему ты…

— У меня собственная трёхкомнатная квартира, — продолжал он ровным голосом, будто зачитывал отчёт. — Постоянный официальный доход последние двадцать лет. Ни одного штрафа, ни одной судимости, ни одного кредита. Я скучный. Гранин сам сказал: нужен скучный. Я самый скучный человек из всех, кого ты знаешь.

Марина смотрела на него и не могла понять, шутит он или нет. Артём Лебедев никогда не шутил.

— И Лёша меня любит, — добавил он. Чуть тише. — Кажется.

— Артём.

— Выходи за меня, — сказал он.

Марина открыла рот. И закрыла.

Он сидел напротив, сложив руки на столе, с абсолютно серьёзным лицом. Как на деловых переговорах. Как будто предлагал не руку и сердце, а слияние двух компаний.

— По договору, — уточнил Артём. — Фиктивно. Только до решения суда. Потом разведёмся, и ты свободна. Никаких обязательств. Никаких чувств. Всё прописываем на бумаге, пункт за пунктом. Я в этом хорош. Я двадцать лет читаю договоры.

За окном пошёл снег. Мелкий, густой, сухой. В комнате вздохнул и перевернулся на другой бок Лёша.

Марина смотрела на мужчину напротив. На его аккуратно сложенные руки. На знакомую морщинку между бровями. На глаза, которые, кажется, в первый раз за всё время их знакомства не могли выдержать её взгляда и смотрели куда-то чуть левее её уха.

Она вдруг поняла, что он волнуется. Артём Лебедев, человек-таблица, человек-отчёт, сидел ночью на собственной кухне и волновался так, что у него побелели костяшки пальцев.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? — тихо спросила она.

— Понимаю, — ответил он. — Я подготовил черновик договора. Хочешь посмотреть?

ГЛАВА 2. Пункт седьмой

Черновик договора был распечатан на четырёх листах, скреплён степлером в левом верхнем углу и пронумерован. Внизу каждой страницы стояли две пустые строчки для подписей.

Марина держала его в руках и не знала, плакать ей или смеяться.

— Ты когда это успел? — спросила она.

— Пока Гранин пил вторую чашку чая, — ответил Артём. — У меня был открыт ноутбук.

— Ты сидел у окна с ноутбуком и писал брачный договор, пока адвокат рассказывал мне, что я авантюристка?

— Ну, не брачный. — Он слегка покраснел. — Соглашение о совместном проживании и взаимных обязательствах. Брачный — это про имущество. Там другая форма.

Марина посмотрела на него поверх листов. Он сидел напротив, совершенно серьёзный, с аккуратно сложенными руками, в своей старой серой футболке, и ждал. Как ждал бы реакции заказчика на отчёт.

Она опустила глаза и начала читать вслух.

— «Пункт первый. Брак заключается сторонами исключительно в целях защиты интересов несовершеннолетнего Ковальского Алексея». — Она подняла бровь. — Исключительно?

— Это формулировка.

— Хорошая формулировка. — Она перевернула страницу. — «Пункт второй. Стороны проживают по адресу: город Тверь, улица Трёхсвятская, в раздельных комнатах». Ясно. «Пункт третий. Расходы сторон раздельные. Расходы на содержание ребёнка распределяются в соотношении…» — Марина замолчала. — Артём. Почему здесь написано «семьдесят на тридцать»?

— Потому что у меня доход больше.

— Нет.

— Это логично.

— Нет, Артём. Пополам. Или я ничего не подписываю.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, взял ручку и молча зачеркнул «семьдесят на тридцать». Сверху написал аккуратным почерком: «пятьдесят на пятьдесят». И поставил рядом свою подпись, как в настоящем документе.

— Исправление внесено, — сказал он.

Марина фыркнула и стала читать дальше.

«Пункт четвёртый. Брак расторгается по взаимному согласию сторон не позднее тридцати дней после вступления в законную силу решения суда по делу об определении места жительства ребёнка».

«Пункт пятый. В присутствии третьих лиц, а именно сотрудников органов опеки, суда и иных заинтересованных лиц, стороны ведут себя как супружеская пара».

Она подняла глаза.

— А что значит «ведут себя как супружеская пара»?

Артём покраснел до ушей. Марина впервые видела, как краснеет человек его возраста. Медленно, от шеи вверх, будто кто-то наливал в стакан вишнёвый сок.

— Подразумевается, — сказал он, глядя в стол, — что мы держимся за руки. Иногда. Называем друг друга… как-нибудь. Знаем, кто какой чай пьёт. И всё такое.

— И всё такое, — повторила Марина.

— В разумных пределах.

— В разумных пределах, — снова повторила она и почувствовала, что сейчас рассмеётся в голос.

Она прикусила губу и перешла к шестому пункту.

«Пункт шестой. Лёше не врать».

Тут она замолчала. Без всякого смеха.

Это был единственный пункт без канцелярских слов. Без «стороны» и «несовершеннолетнего». Просто три слова, и имя её сына.

— Это ты сам придумал? — тихо спросила она.

— Да.

— Но мы же будем ему врать. Каждый день. Что мы муж и жена.

Артём покачал головой.

— Мы будем мужем и женой. По документам. Это правда. Мы будем жить вместе. Это тоже правда. А чего мы не будем ему говорить… — Он помолчал. — Говорить не всё не значит врать. Ему пять лет. Когда он спросит прямо, мы ответим прямо.

Марина долго смотрела на этот пункт. Потом кивнула и перевернула последнюю страницу.

Там был всего один пункт. Отдельно, в самом низу, под жирной линией.

«Пункт седьмой. Стороны обязуются не влюбляться».

Марина подняла голову. Артём смотрел в окно с таким лицом, будто ему было совершенно всё равно.

— Это шутка? — спросила она.

— Нет. Это мера предосторожности.

— От чего?

— От осложнений, — ответил он. — Через полгода мы разведёмся. Если кто-то из нас… если что-то пойдёт не так, развестись будет трудно. Я подумал, лучше записать сразу.

И тут Марина всё-таки рассмеялась. Громко, на всю кухню, запрокинув голову, так, что пришлось зажать рот ладонью, чтобы не разбудить Лёшу. Она смеялась и не могла остановиться, а Артём сидел напротив и смотрел на неё. Сначала обиженно, потом растерянно, потом с какой-то странной, осторожной улыбкой.

— Что смешного? — спросил он, когда она наконец отдышалась.

— Ничего. — Марина вытерла глаза. — Просто ты единственный мужчина в мире, который делает предложение с пунктом «не влюбляться».

— Я единственный мужчина в мире, который делает предложение с договором, — поправил он. — Остальные пункты тебя не смутили.

Она взяла ручку. Покрутила её в пальцах.

— У меня есть свой пункт.

— Пиши.

Марина наклонилась над последней страницей и под седьмым пунктом вывела своим почерком, крупным и быстрым:

«Пункт восьмой. Не спасать меня. Я сама».

Развернула лист к нему.

Артём прочитал. Долго молчал. Потом взял ручку и дописал рядом мелко, почти незаметно: «Принято. С оговорками».

— С какими оговорками? — возмутилась Марина.

— С разумными, — сказал Артём и протянул ей ручку. — Подписывай.

Она подписала. «М. Ковальская», с завитушкой на конце, как в те времена, когда ещё собиралась стать актрисой и тренировалась раздавать автографы перед зеркалом.

Он подписал следом. «А. Лебедев». Ровно, без единого лишнего штриха.

За окном начинало светать.

В загс они пошли в понедельник, втроём.

Лёша держал Марину за одну руку, Артёма за другую и важно шагал между ними по заснеженному тротуару, переступая через лужи. Ему объяснили, что они идут «по делам», и это его полностью устраивало.

Женщина за столом в загсе была полной, румяной и бесконечно любопытной. Она приняла их паспорта, заполнила бланки, поправила очки и подняла глаза.

— Дату регистрации выбирать будем? Ближайшая свободная через месяц, восьмого января. Но если хотите покрасивее, есть четырнадцатое февраля.

— Восьмое января, — сказал Артём.

— Ближайшая, — сказала Марина одновременно.

Женщина посмотрела сначала на одного, потом на другую. Потом на Лёшу, который пытался достать со стойки ручку на пружинке. Потом снова на Марину. Взгляд у неё стал понимающим и очень тёплым.

— Торопитесь, — сказала она. — Понимаю. Беременны?

— Нет, — сказала Марина.

— Нет, — сказал Артём.

— Ну и ладно, ну и правильно, — женщина подмигнула. — Сейчас нет, потом будете. Дело молодое.

Артём сделался красным, как светофор. Марина отвернулась к окну, чтобы не расхохотаться.

На улице Лёша вдруг остановился посреди тротуара и задрал голову.

— Мам. А мы зачем туда ходили?

Марина и Артём переглянулись. Пункт шестой. Лёше не врать.

Марина присела перед сыном на корточки, поправила ему шапку.

— Мы с дядей Артёмом подали заявление, чтобы пожениться, — сказала она.

Лёша подумал. Серьёзно, сосредоточенно, так, как думал всегда, когда сталкивался с чем-то новым.

— А что такое пожениться?

— Это когда люди решают жить вместе в одном доме и помогать друг другу, — осторожно сказала Марина. — Во всём.

Лёша подумал ещё. Посмотрел на Артёма снизу вверх. Потом на маму.

— Так вы же уже, — сказал он и пожал плечами. — Вы же уже вместе живёте. И помогаете. Дядя Артём мне велосипед починил.

Он развернулся и пошёл дальше по тротуару, гордо пиная перед собой ледышку.

Марина медленно поднялась. Посмотрела на Артёма.

Артём смотрел на мальчика. И у него было такое лицо, какого Марина у него ещё не видела. Ни на совещаниях, ни в «Метрополе», ни ночью на кухне.

Даша приехала во вторник. Бледная, злая, с пакетом сухариков в руке и с Игорем, который нёс за ней сумку, подушку и бутылку минеральной воды.

— Не смотри на меня так, — сказала Даша прямо с порога. — Если я сейчас почувствую запах твоего кофе, меня вывернет прямо здесь.

— У нас нет кофе, — сказала Марина. — Артём пьёт чай.

— Слава богу. — Даша упала на диван и закрыла глаза. — Игорь, воды.

Игорь протянул ей бутылку с видом человека, который за последние две недели научился предугадывать желания беременной жены за три секунды до того, как она их произнесёт.

Утро осталась дома с Галиной Сергеевной, а Лёша сразу утащил Игоря в свою комнату показывать гараж из обувной коробки. Марина и Даша остались вдвоём.

Это всё ещё было странно. Две женщины с одним лицом, на одном диване. Как будто кто-то поставил два зеркала друг напротив друга. Марина ловила себя на том, что разглядывает Дашу, как разглядывают незнакомую версию себя: с другой стрижкой, с другими морщинками, с другой жизнью.

Даша, кажется, делала то же самое.

— Игорь сказал, вы подали заявление, — сказала Даша, не открывая глаз.

— Подали.

— По договору.

— По договору.

Даша открыла один глаз и посмотрела на неё.

— Покажи.

Марина принесла договор. Даша села, взяла листы, прочитала первые три пункта и хмыкнула. На пятом пункте подняла брови. На шестом замолчала. На седьмом засмеялась так, что ей пришлось схватиться за живот.

— «Стороны обязуются не влюбляться». — Она утёрла слёзы. — Господи. Это Артём написал?

— Артём.

— А ты подписала?

— Подписала.

Даша отложила договор и посмотрела на неё. Уже серьёзно.

— Знаешь, с чего мы начинали с Игорем? — спросила она. — С войны. Он поставил щит со своей рекламой напротив моей кофейни. Я ему в общий чат написала, что его бариста людей травят. Мы друг друга ненавидели. Честно ненавидели. А потом был форум в Сочи. И номер восемьсот семнадцать.

Марина молчала.

— Я это к тому, — сказала Даша, — что человек, который так старательно записывает «не влюбляться», обычно уже опоздал. Он просто ещё сам не знает.

— Это фиктивный брак, Даша.

— У нас с Игорем тоже были фиктивные переговоры, — пожала плечами Даша. — Месяца три. Пока я не оказалась на пятой неделе.

Из комнаты Лёши донёсся грохот и следом громкий голос Игоря: «Это не я! Оно само упало!» И радостный визг Лёши.

Даша закатила глаза.

— Отец года, — сказала она с нежностью.

Она снова откинулась на подушку и закрыла глаза. Помолчала. А потом сказала тихо, почти шёпотом, чтобы не слышали мужчины в соседней комнате:

— Пункт седьмой нарушают первым, Марина. Всегда. Поверь человеку, который сам когда-то сказал врагу: «Я хочу, чтобы ты исчез».

Марина хотела ответить, что у них всё по-другому. Что это просто бумага, просто суд, просто способ защитить сына. Что Артём Лебедев не умеет влюбляться, а она давно разучилась.

Но в этот момент из комнаты вышел Артём. С Лёшей на плечах, который держал его за уши и командовал: «Направо! Налево! Стоп!» Артём послушно поворачивал направо, налево и останавливался. Волосы у него были растрёпаны, на рубашке висел обрывок скотча, а лицо было такое спокойное и счастливое, какого Марина у него никогда не видела.

Он поймал её взгляд и смутился. Чуть заметно.

Марина отвернулась первой.

Телефон завибрировал у неё в кармане, когда Даша и Игорь уже собирались уходить. Незнакомый номер. Марина вышла в коридор и ответила.

— Марина Андреевна Ковальская? — Женский голос, сухой и официальный. — Вас беспокоят из отдела опеки и попечительства. В связи с поступившим исковым заявлением нам необходимо провести обследование жилищно-бытовых условий несовершеннолетнего. Вы проживаете по адресу улица Трёхсвятская?

— Да, — сказала Марина. Голос сел.

— Совместно с гражданином Лебедевым Артёмом Викторовичем?

— Да.

— Отлично. Инспектор будет у вас завтра в десять утра. Пожалуйста, обеспечьте присутствие всех проживающих.

Звонок оборвался.

Марина медленно опустила телефон. Подняла глаза.

В прихожей стояли все. Даша в пальто, Игорь с сумкой, Артём с Лёшей на плечах. Все смотрели на неё.

— Опека, — сказала Марина. — Завтра. В десять утра.

Артём медленно снял Лёшу с плеч и поставил на пол.

— Пункт пятый, — сказал он.

Даша посмотрела на него, потом на Марину. И, несмотря на тошноту, расхохоталась на всю прихожую.

ГЛАВА 3. Тамара Ильинична

До прихода инспектора оставалось шестнадцать часов.

Артём посчитал это машинально, как считал всегда. Шестнадцать часов. Девятьсот шестьдесят минут. Из них минимум шесть нужно потратить на сон, иначе завтра он будет выглядеть так, будто его самого надо проверять органам опеки.

Он не спал ни минуты.

Сначала они переносили вещи. Марина стояла посреди его спальни с охапкой своих платьев и смотрела на шкаф так, будто шкаф мог её укусить.

— Сюда? — спросила она.

— Сюда, — сказал Артём и сдвинул свои рубашки влево, освобождая половину перекладины. Рубашек было одиннадцать. Восемь белых, три голубых. Он вдруг увидел их её глазами и понял, насколько это скучно.

Марина повесила платья. Пять штук. Тёмно-синее, серое, чёрное, бордовое и одно летнее, в мелкий цветочек, которое она, кажется, ни разу при нём не надевала. Они висели рядом с его рубашками, и шкаф внезапно стал похож на чужой.

Нет. Не на чужой. На общий.

Потом была ванная. Марина поставила свою зубную щётку в его стакан. Синюю, рядом с его белой. Поставила и отдёрнула руку, будто обожглась. Артём сделал вид, что не заметил.

Потом они пересадили на его подоконник её фиалку, которая жила в комнате Марины. Потом положили на его прикроватную тумбочку её книгу. Потом её крем для рук. Потом заколку.

К одиннадцати вечера спальня Артёма Лебедева выглядела так, будто в ней живут двое. Он стоял в дверях и не узнавал собственную комнату.

— Теперь вопросы, — сказала Марина.

— Какие вопросы?

— Она будет нас спрашивать. Друг о друге. Так всегда делают. — Марина села на кухне за стол и положила перед собой лист бумаги и ручку. — Я однажды играла невесту одного бизнесмена на встрече с его мамой. Мама два часа спрашивала, какой у него любимый суп и как звали его первую собаку.

— И ты знала?

— Мне дали шпаргалку. Шесть страниц. — Марина пожала плечами. — Суп харчо. Собака Рекс. Мама ничего не заподозрила. Через месяц они расстались, а мама до сих пор присылает мне открытки на Новый год.

Артём сел напротив. Взял чистый лист.

— Хорошо. Тогда шпаргалка.

Они писали до двух ночи.

Он узнал, что она родилась в Краснодаре. Что у неё аллергия на клубнику, но она её всё равно ест, потому что очень любит. Что в детстве она хотела стать ветеринаром, а потом увидела в школьном спектакле Снегурочку и решила стать актрисой. Что её мама умерла, когда ей было девятнадцать, а отца она не помнит. Что она ненавидит звонить по телефону незнакомым людям и всегда пишет сообщения. Что засыпает только на левом боку.

Она узнала, что он вырос в Твери, в двух кварталах отсюда. Что отец у него был бухгалтером, а мать учительницей математики, и что в восемь лет он пересчитал все книги в районной библиотеке, потому что ему было интересно, сколько их. Тридцать две тысячи четыреста одиннадцать. Что у него был кот по кличке Дебет. Что он ни разу в жизни не был на море.