Колесо Судьбы. Сын Вод

Забвение, на удивление, продлилось недолго. Не больше минуты по внутреннему ощущению, в течение которой рассудок никуда не делся, продолжая анализировать увиденное. А потом к Артёму резко вернулась боль. Причём не только в голове и шее, но и во всём теле. Особенно она резанула в области живота. Рассудок с трудом собрался в кучу, в каком-то аварийном режиме, и он неожиданно осознал, что висит в воздухе в распятом состоянии. «Это что? — подумал он в панике. — Я не умер? И меня решили добить таким изощрённым способом?»

От натяжения рук и ног все суставы буквально выламывало, но это была тупая ноющая боль, в отличие от острой в районе живота, затмевавшей собой все остальные. Голова безвольно свисала, и, с трудом приоткрыв склеенные кровью веки, Артём как раз увидел то, что причиняло нестерпимую резь. Он висел над залитым кровью полом, на котором валялись его кишки. ЕГО, грёбаные садюги! Живот, потеряв содержимое, сдулся, и Пухля теперь отчётливо мог видеть, что творилось под ногами, чего раньше никогда не получалось. Панов с расстройства хотел было выругаться, но, осознав, что языка, как и зубов, по-прежнему нет, только обиженно засипел, пытаясь зареветь. Но вдобавок к имеющимся неприятностям понял, что заодно умудрился сорвать голос. Похоже, он тут орал как сумасшедший, но ничего из этого не помнил.

С трудом приподняв голову, насколько смог, Артём осмотрелся. Это был уже не лес и не поляна с горой трупов. Он находился в капитальном кирпичном помещении, напоминавшем тёмный подвал, а ещё больше — средневековую пыточную, судя по антуражу. Воздуха не хватало. Воняло кровью, прокисшей помойкой и деревенским сортиром, за которым хозяева не ухаживали, пожалев дешёвой хлорки. Неожиданно в поле зрения попало странное существо, вид которого заставил Артёма забыть о несоответствии помещения нормам санитарии.

Ростом — метр с кепкой. Лохматый, как будто бедолагу током шибануло, сделав причёску одуванчиком, да так и оставило, залакировав. И всё туловище было ворсистым, но там шерсть скаталась в грязные колтуны и стоять дыбом не могла априори. Панов сначала решил, что на странном уродце тулуп, вывернутый мехом наружу, но, прищурившись и наведя резкость, понял, что это его натуральная, собственная шерсть. Но как только заметил над головой едва светящееся двухсоставное кольцо, даже про это забыл.

«Колесо жизни», как для себя стал называть это явление Артём, походило на те, что он уже видел, но кардинально отличалось содержимым. Между кольцами плескалась субстанция только одного цвета — чёрного. То, что эта хрень напоминает густую маслянистую жидкость, стало заметно, когда непонятная сущность двинулась в его направлении. Субстанция выглядела вязкой и напоминала нефть в прозрачном сосуде.

Кроме того, центральный круг уродца был залит не золотом, а чем-то, напоминающим ртуть, и циферки в нём светились запредельные: 180,34. Пока Артём, раскрыв беззубый рот, пялился на это сказочное недоразумение, посчитав грязного и лохматого мужичка за домового, тот небрежной походкой вразвалочку подошёл к висевшему Панову. Брезгливо пнул валяющиеся на полу кишки, которые даже с места не сдвинулись, и, потянувшись грязной ручонкой, принялся проводить манипуляции, словно теребил рану на животе. Артём его прикосновения не почувствовал, но боль резанула такая, что аж в глазах темно стало, и он вновь засипел, зажмурившись.

— Су-ка, — еле слышно прошипел распятый, стараясь произнести это ругательство по слогам членораздельно, стискивая от злости дёсны и пытаясь выжать слёзы, которые никак не выжимались, оставляя глаза болезненно сухими.

Но существо лишь мерзко, всё тем же шёпотом, захихикало. По всей видимости, причинение боли для этой твари доставляло неизгладимое удовольствие. Артём зло раскрыл прищуренные глаза, уставившись на светящиеся кольца садиста, и по какому-то наитию представил, как протягивает руку и раскрытой ладонью размазывает рисунок колеса со всем его содержимым. И даже не удивился, что у него получилось.

Существо моментально схлопнулось с глухим чмоканьем в нечто неопределённое. То ли в чёрный клубок с выпирающими тут и там петлями толстых нитей, то ли в трёхмерную разбрызганную кляксу. А сам рисунок колеса превратился в мазню. Словно нарисованный мелом на доске, он был предварительно оплёван и размазан его праведной рукой. От колеса осталось лишь бесформенное светящееся пятно, потерявшее контуры.

Чёрный аморфный шарик с бешеной скоростью покатился, то и дело подскакивая на собственных выступах, и скрылся в кирпичной стене. «Это что? — в недоумении мысленно спросил сам себя Артём. — Это я домового прикончил? Или что я с ним сделал?» Но додумать он не успел, так как где-то справа мерзко скрипнула открывающаяся дверь. Панов с трудом повернул голову, кося́ взглядом, насколько позволяло беспомощное положение. И тут заметил сначала стол в углу, заваленный грудой объедков, за которым, уложив голову в меховой шапке, кто-то спал, а только потом — втиснувшегося в низкий и узкий проём двери толстяка.

Вошедший был очень странным на вид. Лысая, отполированная голова сверкала в отблесках свечного освещения, как зеркальный шар на дискотеке. Настолько она была очищена от волосяного покрова и вымазана чем-то светоотражающим, создавая эффект полировки из области фантастики. А вот всё его одеяние, напротив, представляло собой какой-то абсурд — плод воображения чем-то обкуренных арт-модельеров или киношных дизайнеров, на последние копейки из подручных средств костюми́рующих очередное малобюджетное фэнтези.

Больше всего его прикид походил на безразмерный мешок из-под картошки, утеплённый внутри мехом, длиной ниже колена, у которого углы обстригли и между ними в дне тары прорезали дырку. Вот в эту дырку и была вставлена блестящая голова с лоснящейся от жира красной мордой, а в обрезанные углы впихнули руки, на которые натянули меховые нарукавники мехом наружу. А ещё у мешка на спину был откинут огромный меховой капюшон на всю ширину плеч. На хрена́ мешок обшили, судя по виду, дорогим мехом — непонятно. Это всё равно что привокзальную бомжиху, не отмыв и не приодев, обвешать бриллиантами.

На ногах красовались вычурно разукрашенные золотой вышивкой красные сапоги с острыми задранными носами — какие в киносказках про царя Гороха показывают. Сочетание нарядных сапог и мусорного мешка с подогревом выглядело обескураживающе. В те времена, когда Рой сказки снимал, он бы наверняка сошёл за сказочного злодея. А злодеи все одеты дорого-богато, но стрёмно.

— Бориска, — обратился вошедший сиплым голосом к спящему за столом пьянчужке, напомнив Артёму Вицина из «Джентльменов удачи».

Судя по всему, обратился он по-русски. По крайней мере, Панов его понял без переводчика, да и акцента у прозвучавшего «Бориска» слышно не было. А вот когда толстяк этого Бориску, не отреагировавшего на его зов, назвал по фамилии, Артём, и так находившийся в распятом состоянии с выпущенными кишками, вообще выпал в осадок всеми мозгами.

— Годунов, итить твою перемать. Восстань, пиьяница окаянный!

Но Бориска Годунов даже ухом не повёл, а вот в речи будящего послышались нотки неслабого алкогольного опьянения, вяжущего язык. А когда вошедший по стеночке направился к столу, Артёму стало понятно, что этот «упи́т» хмельным ничем не меньше Бориски. Только что ещё не спит, а непонятно где шарахается.

Добравшись до собутыльника и пристроившись за спиной, толстяк ухватил его за шиворот обеими руками и резко оторвал пьянь окаянную от деревянной подушки. Тот что-то нечленораздельно заканючил одними гласными. Попытался неуклюже отмахнуться, но, не понимая, откуда совершается вредоносное воздействие, зло махнул рукой наотмашь и что-то с грохотом уронил со стола на пол.

— Восстань, глаголю! Ныне тесть твой Малюта сам грядет. Зде потребно есть прибратися.

Бориска встрепенулся, услышав имя родственника, и даже попытался сфокусировать зрение, с усилием прищурив для чёткости один глаз вместе со всей половиной лица. Он, как пить дать, уставился на висевшего у стены Панова, но через несколько секунд распознавания сообразил, что это не то, что ему надо. После чего выпрямился, стараясь собраться, и перевёл пьяный взор на входную дверь.

— Емеля, — гаркнул Годунов заплетающимся языком, явно кого-то вызывая снаружи, — где же еси ты? Иди сюды, скоть.

Бориска выглядел гораздо младше Артёма. Если бы не пьяная маска расслабленности на лице, то Панов счёл бы, что ему и двадцати нет. Но не это удивило распятого. Да причём настолько удивило, что, едва живой под пытками, он даже про боль забыл. Поднятый со стола Бориска был в шапке набекрень, в красной косоворотке, а на шее на цепи висело… золотое колесо. То самое, сука, колесо, при создании которого он не только лично присутствовал, но и прежнюю жизнь отдал без остатка, принеся собственную кровь в качестве подношения.

Тут в низкую скрипучую дверь протиснулся мужичок, по виду из простых. Лапти с намоткой, штаны в заплатах, дерюжка на плечах какая-то, на манер короткой куртки. Без шапки, но с модной причёской под горшок.

— Что ти потребно, господине? — пробурчал мужичок, явно не так давно получивший от «господине» по шее, потому что одно ухо было лиловым и по виду опухшим.

— Убери со стола сего, — отдал распоряжение Годунов, махнув на содержимое трапезной. — Да сперва зелье от похмелья подай.

Емеля, словно зная, зачем зовут, был готов к такому поручению. Он протянул хозяину керамический сосуд размером с маленькую бутылочку кока-колы, который заранее держал в руке. Затем вынул из-за пазухи большой мешок, расправил, пристроил к торцу стола и одним махом сгрёб рукавом всё содержимое в мусоросборник, не разбирая и не сортируя отходы на тару, посуду и остатки съедобного. После чего вторым рукавом навёл на столе финишный лоск и, оглядев дело рук своих, глазом профессионала окинул пыточную. Остановив свой взор на висевшем Артёме, поинтересовался:

— А сего ли вынести? Аль еще жив есть?

— Сие остави, а то Малюта речет, яко тунеядствуем, — пробурчал в ответ Годунов, уже изрядно отхлебнув зелья и морщась, тряся головой от противности.

Он начал подниматься, теряя хмель на глазах. Емеля, видя, что господин больше не настаивает на исполнении его трудовых обязанностей, схватил мешок с мусором и шустро юркнул в открытую дверь, которую, видимо, специально за собой закрывать не стал, оставляя возможность быстро ретироваться от греха подальше. Когда же створка за ним закрылась, Бориска зыркнул на косяк — плотно ли дверь прикрыта, — и заговорщицки поинтересовался у приятеля, хватаясь за колесо:

— Ведаешь ли, что то есть?

— Познал аз, — тоже перешёл на шёпот непонятный собутыльник в меховом мешке, который и до этого не слишком громко сипел. — Не коло есть то судьбиное, но лепша вещь сия буди.

— Марокканец, не томи душу, — поторапливал его Годунов, то и дело поглядывая на дверь. — Что им творят?

— Се есть вещица, чаяния исполняющая, — отвечал ему Марокканец, задирая указательную сардельку пальца к потолку, как бы ставя в своей речи восклицательный знак. — Токмо держись за ню да желай сердцем чего хошь. И сбудется то.

— Брешеши, — не поверил ему молодой Годунов, покрепче цепляясь в золотой обруч двумя руками.

— Яз со духами своими беседовал, а духи лгать не горазды, — припечатал сиплый толстяк, как отрезал, подкрепляя сказанное ударом ладони по столу.

— А коли восхощу царем учинитися? — не успокаивался Фома неверующий.

— Быти посему, — не повёлся Марокканец, продолжая настаивать на своём.

— Да ну тя к лешему, — постарался перевести всё в шутку Бориска. — Коли бы оно хотения творило, ты бы мя давно извёл да себе прибрал.

— А мне то без потребы есть, — перестав шептать, уже громче засипел тот, кого Бориска назвал Марокканцем. — Яко аз желаемаго достигох. Яко государь, Урал мне даде в царство, тамо аз буду царь. Аки под конец жития богом пребуду. А царствовать на Москве? Се дело неблагодарное есть.

Тут дверь с визгом распахнулась, и в полуприседе в пыточную ввалился здоровый мужик бандитской наружности. Был он в лохматой шапке, толстом тулупе и в огромных сапожищах на меху. С усищами, как у Будённого, и рыжей бородой в два клина, торчащих в стороны. На левой щеке — заметная родинка. Взгляд острый, злой и опасный. Про таких говорят, мол, во всём лишь врагов видят, даже на собственное отражение в зеркале без подозрений не взглянут. И никого за своих не признают — ну, окромя царя-батюшки, конечно. По крайней мере, на словах да на людях.

Судя по всему, смекнул Артём, это ещё одна историческая знаменитость — Малюта Скуратов собственной персоной. Этот тоже удивил Артёма своим возрастом. Сбрей усы с бородой, и окажутся Малюта с Пановым одногодками. Никак не ожидал человек из будущего, что столь знакомые исторические личности окажутся так молоды.

Но что среди таких знаменитостей, как Скуратов и Годунов, делает этот толстяк? Кто он такой? Что за Марокканец? Какой, к чертям, царь на Урале? Никого с таким прозвищем Панов из своих знаний по истории времён Ивана Грозного что-то не припоминал. Да и по истории родного края никого подобного не было. Хотя тут же посетовал, что историю по определению не знает никто. А писаная, что в школах преподают, она и есть писаная. Это не история, а за уши притянутые и откровенно фальсифицированные инсинуации, рождённые с одним умыслом: привить незрелым умам гордость за страну, в которой они родились. Другой полезной нагрузки «наука история» не несёт.

Ворвался Малюта столь стремительно, что подельники от неожиданности даже вздрогнули, а Бориска как держался за золотое кольцо, так и замер с ним в руках. Не успел ни спрятать, ни прикрыть, ни отвернуться. Что называется, спалился на горячем. И морда у него была соответствующая: тупая паника.

— Что се есть у тебе? — тут же с порога приступил к допросу прокурорским тоном начальник, уставившись на амулет. — Где украл еси?

Годунов слегка присел, словно в штаны наложил, прилагая недюжинные усилия, чтобы придумать хоть какую-нибудь отговорку. Но на помощь пришёл Марокканец, который, видимо, больше с головой дружил, чем молодой Бориска.

— Боголеп, изъятое у лиходеев злато перековал во клеймо смертное для страстотерпцев, — начал он отмазывать собутыльника. — Аще им опалити почившего, то душа мести творити не возможет. В церкви же освятил, яко подобает.

Малюта грозно осмотрел пыточную. Заметил распятый недотруп и, указав на него кивком, потребовал:

— Яви зрети.

Годунову ничего не оставалось, как явить пред очи высокопоставленного тестюшки своё «изобретение», только что выдуманное изворотливым умом Марокканца. Он снял с шеи цепь. Вынул кольцо. Подошёл к мученику и, взяв золотой амулет клещами, сунул его в тлеющие угли. А когда нагрел докрасна, отработанным движением припечатал раскалённое колесо на левую грудину Артёма, повыше соска. Панов изогнулся всем телом, сипло заорал от нестерпимой боли. Но вопль из горла вырвался такой, словно шею затянули петлёй виселицы в качестве шумоизоляции, после чего резко обмяк и умер в очередной раз.

Подошли Малюта с Марокканцем. Посмотрели на выжженное на груди лиходея клеймо. Но тестюшка не оценил изобретение зятя. Он сплюнул в сердцах под ноги и грустно выдал заключение по презентации:

— Всё играешь, аки дитя малое? Едва ли то от души загробной уйти поможет. Обрящут бо нас тамо, в мире ином.

На что молодой Годунов, пожав плечами, с безразличной мордой перекрестился, да и покойника не забыл по-быстрому крестом облагодетельствовать. Но всего этого Артём уже не слышал и не видел.

Эпизод 7. Самое ценное, на чём нельзя экономить, — это знания, нужные для жизни.

Из темноты неожиданно, без какого-либо перехода, возникло видение. Или сон? Если сон, то в подобной фантасмагории Артём участвовал впервые. Перед ним в пустом светло-сером пространстве висело огромное золотое «колесо жизни». А вокруг, куда ни погляди, — «туман войны», где видимость то ли метры, то ли километры. На глаз определить невозможно. Да и от самого Артёма здесь присутствовало только сознание с глазами. Ни тела, ни ощущений, ни чувств, ни эмоций. Голый разум с холодным взором.

Золотая субстанция заполняла срединный круг «колеса» до краёв и при этом казалась живой, невесомо лёгкой, двигаясь сама в себе и переливаясь благородными оттенками. При концентрации на ней внимания чётко различил светящиеся цифры, показывающие фантастическое значение: 398,45, и он откуда-то знал, что эти нереальные числа — его будущая жизнь. Жизнь почти в четыреста лет. По молодости никого не удивляет протяжённость собственной жизни. Если длинная, по их меркам, — то зашибись, а если короткая — облом. Но и в том, и в другом случае удивление отсутствует. Молодые ещё не научились ценить ни собственную жизнь, ни чужую. Вот и Артёма это не удивило. Он воспринял данный факт как должное.

Откуда-то появилось понимание, что он больше не человек, и, как ни странно, это его устраивало. Он не знал наименования себя как феномена, но догадывался, что, попав в земной мир реальности (а он в этом даже не сомневался), название существу, в которое он превратился, обязательно придумают. Люди не могут без этого. Им обязательно надо всё и всех обозвать, навесить ярлыки и промаркировать, создавая иллюзию порядка по принципу: если не знаешь, с чем столкнулся, дай этому название, и сразу появится ощущение, что с лёгкостью познал непознанное.

В промежутках между кольцами огромного золотого колеса также имелись живые краски: белая, чёрная и серая, примерно в равных пропорциях и, к сожалению, в малых объёмах, при разглядывании которых, даже в укрупнённом варианте, приходилось приглядываться. Причудливые трёхцветные завихрения непрерывно перемешивались, создавая нереалистичные картинки сюрреалистичного калейдоскопа, но при любом перемещении цветного хаоса его элементы оставляли чёткие границы между собой нетронутыми. Они перемешивались, но не смешивались. Прямо как у Джеймса Бонда: взболтать, но не смешивать.

Артём откуда-то знал, что это его силы — энергии действия, и даже ассоциацию понял: белая — воздух, серая — вода, чёрная — земля. В совокупности они формировали дары Троицы — Планетарного Элемента Космического Разума. Три краски — три аккумулятора для работы его дара, и за их зарядкой он теперь обязан будет следить самостоятельно, контролируя объём в любое время дня и ночи. Он знал, как какой восстанавливать, и не видел в этом проблем, вот только не понимал, откуда у него эти знания. Самое правильное название его состояния в этом сером мире — дежавю. Он словно постоянно вспоминал то, что по каким-то причинам забыл.

Энергия действия формировалась на основе физического состояния тела, которое должно стать гибким и податливым, как вода, сильным и прочным, как земля, выносливым и упругим, как воздух. И эти три компонента обязаны сосуществовать уравновешенными, развиваться в равных пропорциях, потому что от их тройного баланса будет зависеть объём резервуара, а значит, и общая сила дара. Параметры своего прежнего тела Панова однозначно не радовали. А ещё возникло сожаление, что не наградили стартовым бонусом. Изначальных сил было маловато — разгуляться было не на что. Но это дело поправимое, подумал перерождённый. Подкачает ещё до нужных кондиций.

Сейчас Артём понимал, как отнимать у других энергию, лишая сил и возможностей, или, наоборот, добавлять, даруя мощь творца. Он знал, как укорачивать и продлевать жизнь, управляя уровнем золотой субстанции. Он чувствовал своё всемогущество и колоссальную ответственность, ибо по образу и подобию Всевышнего мог творить суд и даровать милость всему сущему. Откуда эта ответственность взялась, он не понимал, но точно знал, что должен сдерживать себя определёнными рамками дозволенного, которые он сам для себя и должен определить.

К сожалению, людские доминанты, взобравшиеся на вершины власти по головам, берут на себя право распоряжаться жизнями подвластных, наплевав на последствия для себя и полагая, что им не перед кем держать ответ за свои поступки. И Артём теперь откуда-то точно знал, что они правы. Никто с них за это не спросит. И нелепые утверждения о каре небесной и загробном суде с неминуемым наказанием можно с уверенностью засунуть в задницы тем, кто это проповедует.

Во-первых, Высшим Силам плевать на моральные потуги людей, потому что моральность к эволюции не имеет никакого отношения. Человечество для них — паразитарная планетарная плесень, и как явление — временное. А во-вторых, доминантность прописана в людях на биологическом уровне, и вытравливать биологию из биологической жизни могут только полные идиоты, задавшиеся целью уничтожения разумной жизни на Земле.

Артём всё это воспринимал не сам по себе, рождая данные констатации из ничего. Несмотря на то что в этом странно пустом мире от него существовал лишь рассудочный взгляд, он был уверен в присутствии где-то за спиной великой ангельской сущности с человеческим наименованием — Престолы. Той, кому подвластно время начала и конца всего сущего. Той, кто правит участью всего, что составляет Вселенную, — Искусственного Космического Разума Вершителя, который сплетает узлы для принятия решений всего огромного космоса.

Именно эта всемогущая сущность даровала ему знания, передавая их посредством понимания. Они всплывали у Артёма в голове, словно он обладал ими всегда, но запамятовал. А вот теперь неожиданно вспомнил. Причём вспомнил в мельчайших деталях и подробностях. Это было круто. Даже как-то резко подскочила самооценка: он почувствовал себя причастным к чему-то великому даже по космическим меркам. Много ли человеку надо: признали его важность, и он по наивности счастлив, полагая себя незаменимым.

Когда Артём освоил интерфейс управления жизнью в полном объёме, сущность Престолы, не предупреждая, приступила ко второму уроку — познанию вселенского программирования, способного менять неизменное и создавать не существовавшее. Искусственный Космический Разум на примере показал, как производится плетение узлов событий по запросу, формируя реальность в нужном контексте.

Перед «взглядом разума» Артёма образовалась плоская квадратная коробка. Она очень напоминала шахматную доску, только имела бортики по краям. Контейнер был заполнен квадратными плашками, на аверсе которых светились странные и непонятные знаки, настолько сложные по конфигурации, что запоминать их не имело смысла. А раз смысла в этой процедуре не было — Артём и не запоминал.

Квадратики со знаками, как шахматные клетки, заполняли поле коробки восемь на восемь практически полностью, оставив лишь одно пустое место в правом нижнем углу. Не утруждаясь подсчётом, Панов по́ходя отметил для себя, что таких плашек 63, а сознание зачем-то уточнило, что девять по семь. Они все, кроме одной, имели зеленоватую подсветку символов. Только единственная, чуть выше и левее центра, — красноватую, резко выделяясь своей неправильностью.

И тут до Артёма дошло понимание, что это не просто плашки со знаками, а клавиши причудливой клавиатуры. Он мысленно потянулся к красноватой клавише воображаемой рукой, нажимая её, как кнопку. Та поддалась. Ощущений никаких, но реакция на его виртуальные действия последовала моментально. Утопленная клавиша сначала вернулась на место, а потом плавно, но достаточно быстро увеличилась, приближаясь к оператору и превращаясь в такое же шахматное поле из 63 клавиш, только с другим расположением символов.

В этом контейнере уже не было красноватых полей, но были два жёлтых, и осознание подсказало, что эти символы стоят не на своём месте. Кроме того, пустая клетка находилась не снизу доски, как в первом случае, а внутри массива по центру, ближе к левому краю. Пришло понимание, что так детализировать каждую клавишу можно чуть ли не до бесконечности, но вместе с ним и уточнение: делать этого не имеет смысла.

Жёлтые клавиши, стоящие не на своём месте, озадачили Панова. И как их выковыривать? А самое главное: где они должны стоять? Но тут к делу подключился учитель. Он, используя пустую клетку, принялся перемещать плашки. Это напомнило Артёму детскую игру в пятнашки, только игровых костей здесь было не 15, а 63, и как только ученик понял принцип перемещения, Искусственный Разум ускорился до запредельных скоростей. Квадраты со знаками перед взглядом ученика слились в единую светящуюся мешанину, а вскоре и вообще в светящееся размытое пятно.

Наконец всё резко замерло, и картинка на доске стала статичной. Пришло понимание, что нет смысла следить за ходом операций. Смысл есть только в финальной картинке. Каждая такая визуальная матрица девять на семь — это событийный узел, приводящий к задуманному результату. Сам процесс его создания не важен. Важен результат. Человеческий мозг не в состоянии просчитать все возможные комбинации, а вот озадачить этим Искусственный Разум, задав цель, — Артёму вполне под силу. По сути, ему предлагалось запрашивать конечный результат на языке визуального программирования, а вот Искусственный Разум показал, как это будет реализовано на уровне машинного кода.