Колесо Судьбы. Сын Вод

Александр Берник

Колесо Судьбы. Сын Вод

Эпизод 1. Понятие «жопа» безмерно: когда она наступает, то накрывает всё и сразу.

По выжженной солнцем степи, больше напоминающей безжизненную пустыню, неспешным шагом шли три лошадки: две под всадницами, а третья тащила за жердины повозку с клеткой. Конвой двигался строго на север. За этим следила всадница, едущая впереди процессии. Она то и дело оглядывалась на палящее в безоблачном небе солнце и зорко высматривала вдали только ей известные ориентиры.

Вторая наездница, что выглядела моложе, непосредственно сопровождала узника, всю дорогу стараясь держаться недалеко от повозки. И если первая была хоть чем-то занята, то вторая от однообразия пути уже не знала, чем заняться. А так как развлекать её было некому, она не нашла ничего лучше, чем донимать пленника мелкими пакостями. Мужики от безделья с жиру бесятся, а женским особям от скуки обязательно надо залезть кому-нибудь под кожу и там нагадить.

— Варан, пустер михе! — зло прошипела девчушка, корча из себя грозную амазонку и вре́́зав при этом плетью по прутьям деревянной решётки, явно стараясь взять узника на испуг.

Что-то хрустнуло, словно от удара волосяного хлыста, треснули пересохшие прутья. Клетка и так дышала на ладан, порываясь развалиться сама по себе. Она скрипела, болталась, как пьяная, из стороны в сторону, трясясь по растрескавшемуся глинозёму, подскакивая то и дело на сухих травяных кочках, словно припадочная. Деревянное узилище было не пойми как собрано в решётчатую коробку метр на полтора и высотой не больше метра, в которой дно и крышка были выдолблены из цельных кусков дерева. Пол и потолок скреплялись между собой по всему периметру толстыми прутьями из молодых стволов, ободранных от коры. Вот и вся конструкция.

Клетка казалась древней и явно постоянно используемой, так как выглядела чёрной от времени. Хотя, возможно, была просто грязной, залапанной тысячами рук и кровью предыдущих узников. Не исключено, что и отходами их жизнедеятельности. По крайней мере, разводы на полу, где сидел сейчас очередной арестант, указывали на это.

Узилище перевозили на повозке с двумя колёсами. Были бы они большими — можно было бы назвать её арбой. А так — обычные тележные колёса. Эту половинку телеги тащила невзрачная кобылка, от которой узник видел лишь пыльный зад и постоянно машущий хвост, как будто задницу лошадки доставали насекомые или у неё там что-то чесалось.

— Варан, каларам, — уже громче продолжила что-то требовать тощая воительница, подъезжая к пленнику вплотную и тыкая его в плечо заострённым концом плётки.

Узник дёрнулся и скосил ничего не выражающий мутный взгляд на мучительницу, отчего та резко повеселела, широко открыв рот и демонстрируя ядовито-жёлтые зубы. Судя по всему, вид арестанта и отсутствие какой-либо реакции на её слова возбудили у страшной охранницы подозрение, что он сдох. Оказалось — нет. Жив ещё. Ну как тут не верить интернетным альтушкам, что жизнь — это боль, потому что мы живы, пока её чувствуем.

Страшной девчонка была не по сути своей, а по морде лица. Рябая, курносая. Она смахивала на мультяшного чертёнка с пятачком. А ещё была худа лицом до безобразия — череп, обтянутый кожей. Охранница то ли чем-то болела, то ли её ещё в этой жизни не кормили как следует. Странно, но, воспевая худобу как эталон красоты, никто даже не задумывается, что недовес — это серьёзное заболевание, ставящее худышку одной ногой в могилу. Так зачем мучить моделей подиума, заставляя их помирать от голода? Надо убивать их сразу, чтоб не мучились.

На первый взгляд дурнушка выглядела подростком лет пятнадцати. Хотя с такой страшной рожей с возрастом можно было и ошибиться. Да ещё почти сутки пути по пыльной и жаркой степи красоты девчонке однозначно не добавляли: потное лицо покрылось слоем пыли и превратилось со временем в грязевую маску с камуфляжными разводами. С таким макияжем хорошо сниматься в голливудских боевиках, изображая Рэмбо под пальмами, или сразу замуж за принца — чумазая Золушка вам в профит.

Гарцевала конвоирующая клетку девка на такой же уродливой лошадке, как и сама. Лохматая скотинка небольшого роста и неопределённой расцветки выглядела такой же рябой и недокормленной. Шерсть словно говном вымазали и ржавчиной побрызгали, причём неравномерно. Всадница сидела на ней без седла, стремян и уздечки, на дырявой дерюжке, накинутой кобылке на спину, и держалась за гриву. И то лишь когда проводила какие-то манёвры. А так просто сидела, обхватив её впалые бока дистрофичными ножками, ни за что не держась и изображая при этом грозу всех степей.

Одета девочка была с ног до головы в кожу, несмотря на жару. Короткие сапожки без подошвы напоминали тёплые носки. Штаны, обтягивающие мослы́. Короткая курточка с плотно запахнутыми полами, которые удлинёнными концами завязывались вокруг позвоночника, играющего роль талии, образуя подобие ремня. На голове — кожаная шапка-колпак, свисающая на спину чулком до отсутствующей задницы. Всё вышеописанное было выполнено в едином стиле, что указывало на наличие вкуса или отсутствие выбора.

Агрессивная бестия была вооружена луком, висевшим за спиной, и плёткой из конского волоса, которую из рук не выпускала всю дорогу. То рубила звонкими щелчками высокие сухие травины, то вот клетку доламывала. По всему, подростку в этом нудном путешествии было смертельно скучно, и она просто не знала, куда себя деть от безделья. Любой родитель не даст соврать, что скучающий ребёнок — беда в доме: то квартиру сожжёт, то соседей затопит.

— Лаплан, Чул Чечек. Чаран, — раздался недовольный голос старшей, ехавшей впереди процессии.

Девчонка фыркнула, передёрнулась всем телом, словно в её словах услышала нечто отвратительное, при этом кривясь, как от кислятины. А затем, судя по интонации и резкому расслабленному выдоху с задранной головой, как это делают подростки при нотациях душных родителей, явно пожаловалась на скуку:

— Кичем мана.

На этом очередное донимание пленника закончилось, и мужчина, тоже облегчённо выдохнув, снова прикрыл глаза. Сидельцем в клетке оказался перекормленный боров, заплывший жиром. По крайней мере, таким он виделся обеим воительницам. А сопровождающая его девчонка была уверена, что у «йыта путсеря», как она его частенько называла, вообще мяса нет. Он весь — одно сало. А ещё у этого «сысна» не было зубов и был вырван язык. Но это не её рук дело. «Кусок сала» таким в стойбище уже в клетке привезли.

К тому же страшная воительница знала, что «йыта путсеря» не понимает их языка, потому что никак не реагирует на все её унизительные оскорбления, которые наездница с завидным усердием выливала вёдрами на его голову на протяжении всего пути. Хотя он не был глухим. Это точно. На сторонние шумы реагировал, но вяло. Но тут могло сказываться его плачевное состояние. «Жировой мешок» был сильно избит. Судя по запёкшейся крови на волосах, голова была продырявлена. На шею вообще, похоже, дерево рухнуло. Синяк красовался от головы на полспины́, охватывая плечи.

Но ей совсем не было жалко «сысну». А чего его жалеть? Она прекрасно знала, что врага жалеть нельзя. А он — враг. Наверное. Хотя какой из него воин? Он и меч не поднимет, и тетиву не натянет. Если только мог вредить как-то по-другому? Например, насылать проклятия. Не зря же ему все зубы выбили и язык вырвали. Явно колдун. Но колдунам ещё руки с ногами ломали, а у этого они целые. Хотя, может, у него просто зубы болели, а язык опух. Шаман в их селении, считавшийся лекарем от богов, у всех выдёргивает всё, что болит и сгнило. Правда, от его лечения через одного помирали, но через одного и выздоравливали.

Но тут идущая впереди подняла руку, прерывая размышления девочки на медицинские темы, и, развернув коня, скомандовала:

— Чарану. Ана ещме-щиме пар. Ана черрен исле ситермелле.

И, отдав своё тарабарское распоряжение, подъехала к клетке, только с противоположной стороны от напарницы. Стекла с коня на землю, уподобляясь воде. Демонстративно медленно распустила завязки кожаных штанов и так же, никуда не торопясь, уселась справлять нужду, широко раздвинув колени и задирая спущенные штаны обеими руками. Видимо, тоже от однообразия пути и тепловой пытки мозги размякли. Вот и решила пощекотать себе нервишки для взбадривания, затеяв туалетный стриптиз с «золотым дождём».

Всё это время она пристально наблюдала за пленником, проверяя: подсматривает или нет? И здесь для мужчины правильного поведения не существует. Смотришь — мерзкий извращенец, у которого, как у всех мужиков-козлов, только одно на уме. Не смотришь — ещё хуже. Опять же козёл, но уже чёрствый, не оказывающий даме внимания. По мнению женщин, любой мужчина обязан быть экстрасенсом, предугадывающим, когда внимание обязательно, а когда на очевидное следует закрыть глаза, не заметив, что дама при всех обосралась.

Узник же, воспользовавшись остановкой, с облегчением и заметной предосторожностью уложил затылок на прутья и замер с закрытыми глазами. Во время движения это сделать было невозможно, так как из-за тряски больная голова постоянно стучалась о толстые прутья, и ему всю дорогу приходилось держать её на весу. И он был абсолютно уверен, что это сознательная пытка. Хочешь поизмываться — заставь врага принять неудобное положение, и чем дольше он будет в нём находиться, тем больше в этом садизма.

Молодая воительница достала из-под отсутствующей задницы кожаный мешочек. Развязала, вынула из него полоску чего-то тёмно-коричневого и, понюхав, скривилась, всем видом показывая, что её сейчас вырвет. Подъехала к узилищу и, опасаясь, будто в клетке свирепый хищник, а не безвольный «кусок сала», осторожно, с расстояния швырнула пленнику этот вялый шматок, который, плюхнувшись на голую ляжку узника, тут же к ней прилип, как липучка. Мужчина дёрнулся. Посмотрел сначала на то, что прилипло к ноге, а затем на безобразного конвоира с ядовито-жёлтыми зубами.

— Щи, — скомандовала та, махнув внешней стороной ладони так, словно смахивает в его направлении вонючий воздух, и, видя, что тот обратил на неё внимание, добавила: — Щи. Пирен тата кунепех каймалла.

Говорила девчонка без злости, без бывалой спеси. Даже могло показаться, что ей неожиданно стало его жалко. Пленник ничего не понял из сказанного, кроме того, что это, похоже, еда. Судя по вони, деликатес являлся вырезкой конины, завяленной в конском поте. Просто эталон высокой кухни.

Но не это остановило его от набрасывания на корм, хотя оголодавший пленник сейчас бы и говно съел. Вот только чем? Зубов-то не было. Тем не менее толстяк отлепил от ляжки склизкую полоску и, скатав в комок, сунул в рот. Он принялся мусолить непонятную пересоленную хрень дёснами, уповая на то, что эта жвачка под действием слюны хоть как-то размягчится или, на худой конец, он все соки из этого куска высосет, а голодный организм хоть что-нибудь полезное для себя в этой мерзости найдёт. Да, голод не тётка, а злая мамка на кухне, которая любого заставит сожрать всё, что она приготовила, даже если это невозможно есть.

— Ме, ещ, — вновь дала о себе знать курносо-рябая, проталкивая меж прутьев горлышко кожаного мешка с водой.

Вот тут пленник даже ерепениться не стал и резко ожил. Он с обезумевшими глазами прильнул к решётке, схватил обеими руками горлышко мешка и жадно припал к тёплой, вонючей, но такой желанной влаге. Да так крепко ухватил, что воительница, с минуту изо всех сил старающаяся вырвать мешок из прутьев, ничего сделать не могла. Она кричала, ругалась, хотела схватиться за плеть, но боялась отпустить мешок, понимая, что тот его утянет к себе в клетку и воды у неё вообще больше не будет. Тут как в большой и дружной семье: рот раззявил — остался голодный.

В конце концов наездница извернулась и врезала ему меж прутьев пяткой в лоб, отчего и до этого избитый толстяк мучительно взвыл. Пленник, держась за голову и изображая упитанную улитку, на одной заднице отполз в дальний угол, продолжая через всхлипы поскуливать.

— Кукша йыта, — ругалась девчонка, чуть не плача от обиды, со злостью дёрганными движениями завязывая мешок с остатками воды. — Вутра щунса кай.

Но пленник уже не обращал на недоросля внимания. Удар по больному месту вызвал у бедолаги временное помутнение рассудка, не давая думать ни о чём, кроме боли. Только через некоторое время муки отмучились, притупились, и он страдальчески завыл без слёз. А ещё через минуту, не делая резких движений, принял прежнее положение и, сунув вонючую жвачку обратно в рот, замер, вновь уложив бедную голову в просвет двух прутьев решётки.

Эпизод 2. Секс — не повод для знакомства, но и знакомство — не обязаловка для секса, если только это не начальство тебя имеет.

Артём Сергеевич Панов, он же Арто́с, как звали его друзья, он же Пухля, как ласково дразнила его мама, двадцати восьми лет отроду, уроженец города Екатеринбурга, сидел в клетке абсолютно голый, в полной прострации. Голова разбита. Спина и плечи измочалены до состояния отбивной. Ни одного зуба. Язык вырван. И полное охренива́ние от происходящего вокруг. Где он? Кто он? И что здесь делает? Хотя на вопрос «кто он?» ответ был однозначным — тело было его.

Весь этот беспредел явно попахивал переселением в другой мир, но его душа не перекочевала в чужое туловище, как это принято стандартами. Он не занял чью-то голову, выпихивая прежнее сознание руками и ногами. В этот грёбаный, непонятный мир, похоже, ещё каменного века он переселился целиком. Со своим телом и своими мозгами. С одной стороны, всё своё, родное, но с другой — какие-то уроды довели это родное до некондиции. Он не знал кто, но не сам же? Винить себя в собственных бедах не принято, потому что всегда можно найти виноватого со стороны.

Когда Артём пришёл в себя в каком-то диком шатровом стойбище от ведра воды, вылитого на обнажённое тело, он уже сидел в этой клетке. Как он в неё попал, что было до того — не помнил. Где умудрился потерять зубы и, тем более, когда это ему вырвали язык — полная потеря памяти, словно до прихода в себя всё происходило не с ним. Дёсны не кровоточили. Болевых ощущений по поводу отсутствующего языка не было, что указывало на продолжительность этого состояния. Похоже, всё это творили с ним не вчера. Успело зажить. Но Артём об этом не имел ни малейшего представления. Последнее, что он помнил: отчаянный визг тормозов, странные глухие постукивания за спиной, обернувшись на которые, он с ужасом увидел, как на него с дороги скачет огромное вихляющее колесо, оторвавшееся от самосвала. И это грёбаное колесо летело точно ему в голову.

Всё случилось настолько стремительно и неправдоподобно, что он только успел прижать подбородок к груди и подогнуть ноги, пытаясь свернуться эмбрионом. Как, мать вашу, такое вообще могло произойти? Это что, колесо судьбы? Ну вы сами представьте себя на его месте. Идёте вы по тротуару, никого не трогаете. Сзади визг тормозов, причём достаточно далеко, чтобы сразу испугаться. Поворачиваетесь, а на вас скачет огромное колесо. Скок-скок. Ситуация настолько абсурдна, что любого человека заклинит, не позволяя принять хоть какое-нибудь адекватное решение.

Единственное, что мозг попытался сделать в этой ситуации: расширил глаза в ужасе, постарался скрючить тело, обездвижив руки и ноги, по каким-то своим соображениям полагая, что лишние телодвижения приведут к ещё большей угрозе жизни. Это ж надо быть таким тупым в критической ситуации. Вместо того чтобы попытаться увернуться, мозг решил замереть, закрывшись у себя в черепной коробке с детским воплем: «Я в домике».

Когда арестант Панов несколько успокоился, а нудная дорога по бездорожью этому способствовала, он начал в деталях вспоминать, что произошло в тот проклятый день. Это был понедельник. Мало того что он по определению день тяжёлый, так ещё и начался с глупой неприятности — он проспал. На целый час. Почему Артём не поставил с вечера будильник? Ответ у него отсутствовал. На свою сожительницу в этом плане вообще не надеялся. Светка свою красиво прокачанную жопку раньше одиннадцати с кровати не поднимала. Не было у неё в этом необходимости.

Она вообще проживала жизнь-мечту многих молоденьких девочек современности. Светка была на девять лет младше Артёма. Она работала, но исключительно над своим сексуальным телом. В одиннадцать — подъём. Душ. Лёгкий завтрак — и в тренажёрку. Четыре часа тренировок как минимум. Это было обязаловкой. После — лёгкий обед или полдник, хоть как это называй. Затем — отдых с бумажным стаканом грушевого ра́фа. Это единственное вредное пойло, по её экспертному мнению, которое она могла себе позволить.

Дальше по расписанию шёл массажный кабинет, салон красоты с множеством жизненно необходимых процедур: аффирмациями, мантрами с космосом, мыслеформами собственного благополучия и прочим, прочим, прочим. После тяжёлого диалога с Высшими Силами — лёгкий променад ножками по территории Измайловского гостиничного комплекса, чтобы в глазах приезжих со всех краёв света потешить собственное ЧСВ, благосклонно улыбаясь мужикам, что об неё глаза ломали. Это также являлось обязательной процедурой. Как она любила говорить, это для души и осознанности своей востребованной женственности, которая втискивалась в рамки понимания, что её все должны хотеть, а кто не хочет — «голубой» по определению. Женщина во все времена любила, любит и будет любить только саму себя. Всем остальным лишь позволяет находиться рядом, и то, пока они делают то, что она желает. Влюбился — добейся. Разлюбил — пошёл вон, собака сутулая.

Артём не стремился узаконить с ней отношения. Она не настаивала. Такое положение устраивало обоих. Светка хоть и являлась содержанкой, но особо не наглела. Два раза в год — выезд куда-нибудь на океанские просторы, дней на десять, не более. Карманные деньги по вполне скромным запросам. По выходным иногда шопинг, но тоже в рамках приличия. За всё это он имел по вечерам писечку. Ну, кроме тех дней, когда он её выбешивал, отчего у Светки болела голова, и в дни женской непредрасположенности. Ну, тут уж сам Минздрав предупреждал. В общем, Артёму хватало за глаза. А с его перекормленной комплектностью и почти двенадцатичасовым рабочим днём этого порой было даже чересчур. В большей половине случаев отказа от сексуальных утех это как раз у него болела голова, а она, спасибо ей, не настаивала.

С деньгами у Панова проблем не было. Он был законным миллионером. Причём миллионером зарплатным, а не наворованным. Таких программистов в области искусственного интеллекта, как он, даже в Москве можно было по пальцам одной руки пересчитать. А если учесть, что его контора работала на оборонку, то бюджетных денег хватало и на бутерброд с чёрной икрой на деревенском сливочном масле, и на золотую тарелку под ним. Бизнес давно просёк, что главная золотая жила страны — это гособоронзаказ, а не нефть с газом, как многие думают.

Артём за последние три года купил собственную трёшку у Серебряно-Виноградного пруда в Измайлово, двух «китайцев» премиум-класса с полным фаршем — для себя и для подруги. Раскошелился на загородную дачу родителям под Екатеринбургом, о которой мама всю жизнь мечтала. А отцу исполнил его чаяния, подарив тому «Ниву» в экспортном варианте для поездок на рыбалку. В общем, всех осчастливил и сам остался в шоколаде, причём криптовалютном, да ещё и за рубежом, о коем вообще никто не знал, кроме него. У настоящего мужчины должны быть две вещи: хобби и тайна. Желательно валютная.

Как он ни торопился в тот день, даже не позавтракав вчерашней пиццей, специально оставленной на утро, всё же опоздал в офис на сорок минут. И здесь столкнулся с новой, неожиданной неприятностью. Подвели те, кого он считал друзьями. Те, с кем учился в универе, где, с двумя из них, вообще жил в одной комнате общежития. С кем, в конце концов, все эти годы работал рука об руку. Как легко заводятся друзья в детстве, так же легко они теряются с возрастом.

Артём и раньше стал замечать, что благосостояние, которого они достигли, нехотя, но уверенно разводило их в разные стороны. Пацаны уже не общались как раньше. Не делились сокровенным и всё больше отдалялись друг от друга, переходя из разряда «дружба навек» в категорию «своя рубашка ближе к телу». Артём в то утро как-то резко прозрел в истине, что деньги портят людей, превращая их в финансовых нелюдей.

Никого из руководства в то утро в офисе не было, и, как назло, заявившийся к ним в отдел кадровик ни с того ни с сего первым делом поинтересовался именно Пановым, не увидев того на рабочем месте. Видите ли, в отсутствие руководства он самоназначил себя в конторе самым главным, а значит, обязанным следить за дисциплиной, выискивая, с кого бы содрать штраф за опоздание. «Друзья», в кавычках, даже не задумываясь, его сдали. Нет чтобы прикрыть, сказав, что он за кофе спустился в кафешку или в туалете с утра заседает. Нет же. Заявили, что понятия не имеют и с начала рабочего дня Панова не видели.

Самое смешное, что делать всему отделу, в принципе, было нечего. Только, сжав кулаки на удачу, ждать. Именно на этот понедельник была назначена правительственная комиссия по приёмке их проекта в условиях, приближенных к боевым. Всё начальство в полном составе тусовалось на полигоне вместе с руководством завода-изготовителя железа и дяденьками с беременными животами и большими звёздами на погонах от Министерства обороны, полагавшими, что живот для мужчины — это показатель успешности.

Четыре боевых дрона с их новым программным обеспечением должны были продемонстрировать свои фантастические способности по обману сил противодействия и уничтожению заведомо определённых целей в виде металлолома из бронированной техники, стоящего в поле в качестве мишеней. Всю предыдущую неделю Артём сам пропадал на этом полигоне, где они всей командой тестировали эти дроны во всех мыслимых и немыслимых режимах. И ни одной осечки. С одной стороны, это вселяло уверенность в сегодняшнем дне, но с другой — мандраж присутствовал нешуточный.

Онлайн-трансляции с полигона, естественно, не было, и что там происходило, оставалось загадкой. Как всё пройдёт? Какие «косяки» могут вылезти? Понятное дело, что это первый показ. Будут замечания, пожелания — не без этого. Замечания устранят. Пожелания удовлетворят по мере возможностей. Но что-то нервозное присутствовало в это утро во всём отделе. В воздухе витало предчувствие чего-то нехорошего.

Взрыв этой напряжённой обстановки произошёл ближе к обеду. В офис ворвался разъярённый и раскалившийся докрасна генеральный директор в сопровождении зама и руководителя их проекта и, в бешенстве подбежав к столу Артёма, принялся орать на него, как на последнюю скотину, что насрала на его любимом коврике. Он не фильтровал базар, хотя все знали его как интеллигентного, хорошо воспитанного человека. Гендира всегда сравнивали с вышколенным аристократом голубых кровей. А тут он быковал, как последняя урка у параши. И зоновский жаргон неожиданно прорезался, и матерщина с загибами.

Директор даже намеревался руки распустить, уподобив Артёма боксёрской груше, но между ними стоял стол, а обойти — похороненный эмоциями интеллект не позволил. Хотя ворот рубашки он Артёму всё же оторвал. И пара пуговиц куда-то отлетела. Наконец, вместо мордобоя он с остервенением расшвырял на столе подчинённого все бумаги, наплевав на то, что многие были с подписью и печатью, да ещё и со штампиком «СС», за что первый отдел потом всех с говном смешает. Ну, имеется в виду сотрудников. Не директора же.

Сначала Панов был обескуражен таким напором, абсолютно ничего не понимая из речи шефа, который только обзывал его на все лады, унижал и угрожал всеми карами, и не только церковно-приходски́ми, ни разу не обмолвившись, в чём же он несчастного программиста обвиняет. Эти непонятки и психически напряжённая обстановка так же резко довели Артёма до белого каления, словно ярость гендира была заразной. Он тоже на повышенных тонах принялся орать, требуя объяснений. Что такого могло случиться, чтобы генеральный наехал на него таким неподобающим образом? Артём попытался апеллировать к своему коллективу и к «друзьям», ища у них поддержки, но все просто отвели глаза, тем самым отдавая Панова на растерзание. Это ещё больше обидело Пухлю, и он, забыв о правилах хорошего тона, перешёл на русский матерный, обозвав директора пиздаболом и требуя от последнего доказательств своей вины.

Но тот, вместо того чтобы объяснить, продолжая развязно голосить, вызвал кадровика, который и так стоял в дверях, и потребовал немедленно уволить Панова задним числом по собственному желанию, мотивируя это тем, что, когда конторские придут вылавливать в их рядах диверсанта, он, как генеральный директор, будет ни при чём. Мол, эта сволочь намедни уволилась и подалась в бега в неизвестном направлении, тут же пожелав «суке» Пано́ву срочно бежать, куда ноги несут.

Работник, приговорённый к увольнению, ещё больше разъярился, практически до беспредела, порываясь кинуться в драку и выскакивая из-за стола, не собираясь куда-либо бежать, и тем более — задним числом. И тут генеральный — то ли испугавшись спарринга с заведомо более тяжёлым противником, то ли схватившие его зам и начотдела остудили пыл, но он сдался и наконец соизволил посвятить в произошедшее.