Фиеста Прямоушкина

Звезда совсем ослабла, над Морем Охлаждения краснело небо. Поднялись воздушные кувшинки: принцесса высаживала их по всему звездолёту – ни одна ночь не тонула во тьме.

Россыпь светильников витала над Петличным Хребтом. От бутонов исходило тепло, и воздух колыхался.

Корица вмиг забыл про слабость:

– О! Вот и развлечение, – заметил он между делом и подбросил Озорнице одну из палочек.

Озорница поймал её и сразу принялся за дело – тот тут, то там он отключал кувшинки. Цветы темнели и лопались. Осколки уносились вниз. Ему было приятно помогать принцессе поддерживать небесный сад.

Корица занимался тем же, но куда усерднее – Скипетр отключал сразу по пять бутонов.

Наверняка учтёт когда-нибудь “Всея Звездолётный”, что на каждый Праздник сады заметно редеют. Как может принцесса оставаться второй, если она за простейшим, за растениями, уследить не может?

– ”Бар-дак!” – убивался Корица.

Голубка скрылась за скалой.

А куай-ланг под капюшоном оказался очень рад – котята наконец-то отвлеклись. Осколки долетели до земли и приковали их внимание: мяулюксам велено чинить кувшинки, что бы ни случилось. Они напоминали их Императору о первой любви.

Куай-ланг припустил быстрее. Лапы его заплетались. Он пронёсся у подножия Хребта и завернул в каньон – так, ему казалось, он сможет добраться в Хромантачи, минуя Кетрополитен.

Мелькали плазмопады и птичьи квартиры, луч Звёзды ударил по глазам.

Хокори обогнал Стеклянную Голубку.

Он очень надеялся, что его манёвр сработает. И не прогадал. Вообще-то столь тактический подход был ему нехарактерен, но в данном случае попробовать стоило. Притом, пока он весь год оттаивал в музее Флоксового Дворца, вспомнилась ему вдруг установка из его прошлой, полностью органической жизни – “отвечай тем же”.

Сегодня, разумеется, он понимал, что такое правило работает не всегда и не со всеми, но с Корицей был именно тот самый случай. Здесь стояла на кону сама свобода. Так что совесть его мучила не так сильно, как в тот досадный случай восемь лет назад.

Теперь Хокори ничего не остановит. Он собирался нанести визит первому Администратору. Тот должен был помочь в важнейшем деле.

Куай-ланг переметнулся в комету и с громким хлопком скрылся в тумане пещер.

Местные насторожились.

Занятно, кстати, что Корица так и не нашёл применения другим куай-лангам, что иногда останавливались на звездолёте. Такое случалось минимум раз в три месяца.

Ведь космосе таких летало много – 17-Ладошек славился своей любовью к псовым, да так, что решил однажды посвятить им один из своих экспериментов – он пустил по космосу машину, которая брала их спектральный след и помещала в искусственное тело. Получалось нечто, как говорил авантюрист, “эфемерное” – не то живое, не то механическое, а иногда и вообще пустотное… Но очень пластичное – этого не отнять. Волки, собаки, лисы, медведи восставали в новой форме жизни, и роднились с небесными телами.

Так, очевидно, собаки становились куай-лангами, и носились по Вселенной, оставляя шлейфы комет. Медвежьи облачались в камень и металл: получались …“медведеориты”. На Эквалюниуме их часто видят по Ягодной реке.

А из туманностей 17-Ладошек сплетал лис, енотов и другую миловидную мелочь.

Красота.

Петличный утёс остался позади. Хокори не пошёл в Фонтанский парк. Он двинул пролесками и закутками. Он прятался за павильонами.

В Хромантачи он проник окольной дорожкой – сразу на светлую Мраморную поляну.

Раздаточные пункты и мелкие театры занимали здесь по два этажа и пересекали площадь ровными линиями. Высотные модули виднелись поодаль. Фасады со стороны Нейтральных окрасились в розовый цвет – поймали закат.

Загорались вывески, по телевизорам шли шутки. Заведения переходили в режим полной загрузки. Служащие, что ранее спокойно ворковали на лавочках у осветителей, возвращались к обязанностям.

Пряницы не теряли бдительность.

Хокори не должен был себя выдать – не должен был прыгать крышами. И уж тем более не стоило ему превращаться здесь в комету.

И, надо сказать, у него неплохо получалось маскироваться – легендарного призрака в нём действительно никто не признал. Жителям Хроманташи он показался самым обычным псом. Хотя и в капюшоне…

А как обычному псу, так ещё и в капюшоне, не погладить живот? И как лишний раз не побаловать?

Хокори фыркал на всё это и боязливо отряхивался.

Улицы тянулись, люди набирали мандарины.

Хоромост был весел – эстакада нависала над обширным районом и служила хорошей обзорной площадкой.

Здесь, у “Модуля Розы и Пудры” собирались скоморошки. Целый полк красавиц тешил местных и гостей чем-нибудь зрелищным14.

В открытых сверкающих костюмах, улыбчивые, прогуливались девушки по зелёному пятачку и разучивали программу на сегодня. Вокруг витали интерфейсы и поправляли макияж.

– Эх, а я уже хотела предложить вам выступить со мной в кафе на Яблочном проспекте, – сожалела И-Рили, – Давно я не практиковала фокусов с собаками… А ведь они всем нравились, – поправила она браслеты.

– Ммм, – просипел Хокори и надвинул капюшон, – Я спешу.

Пробрались по пятачку и встали под навесом.

И-Рили припала спиной к порталу, сорвала гроздь винограда, и грустно как-то спросила:

– Ну неужели у вас что-то более важное? От вас всего-то нужно – прыгнуть через обруч… И-или через два.

Через два обруча, смешно даже. Нет, в Хокори не было гордыни, но такая приземлённость его искренне поражала.

Никогда его не утомляли люди. Особенно настолько. И наверняка потому в частности, что общался он с ними только как такой себе аниматор: порычал-покричал, получил апельсином, да улетел себе дальше.

Здесь же: руки лижи, пузо подставляй, ушками играй, катайся… Удивительно, как остальные собаки терпят такое ежедневно. И ещё более удивительно, что им это нравится.

– Не могу я прыгать, милая. К Администратору мне надо. Срочно, – стыдливо произнёс Хокори и весь сжался.

Непривычно высокий голос и совсем наивный тон.

Только сейчас И-Рили почувствовала, какой жар исходит от этого пса.

Она объела гроздь, отдала пустую ветку интерфейсу, и пожала плечами:

– Консул Серебринк сегодня не даёт приёмов.

Ответа она не получила. Скоморошка вновь оглядела одинокое застенчивое существо и осторожно добавила:

– Но если вам не лень пытать удачу, отправляйтесь на Площадь Справедливости. Консул в своём Доме, в высоком таком, с фонариками и шпилем. Пройдите дальше по мосту, там остановится кайтобус… Не нагружайте лапы, – жестом попрощалась она и увиляла к остальным.

6. Консул забыл слово!

Кайтобус не решился биться сквозь толпу – повернул по переулку и пошел одинокими балкончиками.

Открывался вид на Хоромост, кувшинки дополняли панораму.

А чуть позже транспорт скрылся под пурпурной кроной – огромный мураксант создал здесь тень. И ветер в ней был весел.

Он нёс коту сомнения.

Прямоушкин дёргал хохолок. В мыслях появилось что-то очень неприятное.

Спектр, видимо, уже не намекал. Он начинал давить. Но талисман не смел сдаваться – он был прав, и точка.

Лишь бы так…

Вспомнить бы только ту самую фразу! Тот самый день! Всё сразу стало бы понятнее. Вот надо же было ему потерять такой уникальный духовный инструмент?

Прошлое болталось в голове осколками. У него так и не получилось собрать из них что-то вразумительное…

Прямоушкин попросил у интерфейса планшет, нашёл журнал “Раздача Котов” и облокотился о тумбу.

А не совесть ли его случайно мучила? Лишь бы нет. Но даже если да, то интересно, откуда она взялась? Отвечать-то не придётся – кот оставался абсолютно уверен, что с чайными феями он больше не встретится.

Забегая вперёд – конечно, он ошибался. Более того, всю дорогу он нарочито игнорировал признаки их присутствия. А запах бергамота, между тем, не уходил…

– Это у тебя обручи солнечные что ли? Ведьмуешь? – вдруг донеслось со стороны.

Попутчики сменялись так часто, что Прямоушкин уже перестал обращать на них внимание. Он и не заметил даже, как на другую сторону от тумбы подсел весьма немалых размеров пёс в белом затасканном капюшоне.

Прямоушкин не отрывал глаз от журнала:

– Я-то? Нет конечно, упаси Инженер… Скажем так, “перепали”, – говорил он через нос, – Интересно даже, откуда псу знать про наши… нюансы?

Хокори будто оживился. Он перелез через тумбу и выдал свой коронный жест – толкнул собеседника корпусом в бок.

Он улыбнулся пошире и выпустил хвост:

– У-у, обижаешь. Я столько солнцеядных кошек видел, знаешь ли… С какими-то даже общался помню. Ну… До всего, что было.

Прямоушкин опасливо выгнулся:

– Ого. Очень… Интересно, – натянул он улыбку, – Вы бы, уважаемый, продолжали. Только… Без лап, понимаете, без лап.

Пёс глянул на него вопросительно. Прямоушкин покивал.

Хокори уловил ветерок, отряхнулся, и сказал:

– Ну что ты как с другого звездолёта? – выпятил он губку, – Со мной и на ты можно… Да и потом, мы ж с тобой… Это…

– Ч-то? – отодвигался Прямоушкин.

– Ну, оба… четвероногие.

И тут кошачья гордость победила страх:

– А вот, между прочим, не обобщай, – покачал Прямоушкин пальцем, – Я уже года три как прямохождение освоил. И тебе бы пожелал того же.

Пёс посмеялся:

– Ой, не-ет… Это не для меня. Мне же для работы думать надо. А у прямоходящих плохо кровь к мозгам доходит.

– А-а… – будто согласился кот, – Да, иногда так кажется, – отвернулся он и вскинул хохолок, – А если не секрет, чем же ты таким занят, что мозги бережешь?

Пёс таинственно оглянулся. Прямоушкин притих.

– Не испугаешься? – жалобно глянул на него Хокори, – И… И… Не разболтаешь потом?… Пусть это между нами только до поры-до времени, ладно? – подсобрал он лапами.

– Как тебе угодно, – пожал плечами Прямоушкин.

– Я Хокори.

…Спектр всё-таки очень ироничен.

Прямоушкин сглотнул. Что-то внутри у него задрожало. Он изучил попутчика повнимательнее.

Куай-ланг вытягивал шею. Обшивка его обновлялась – шерсть рассыпалась на пылинки и уходила с ветром. Нити каркаса проглядывали у соединений. Сердечный привод выдавал протяжный шум.

– Ах вот как?… – вдохнул Прямоушкин прерывчато, – Какая… Приятная неожиданность. А что же это ты по земле ходишь? О-охота же скоро… … Или ты что-то затеял? – спросил он в ужасе.

– Да не суетись ты так… – оглянулся Хокори, – Всё в силе, только бы решить пару вопросов, – нелепо помигал куай-ланг глазами, – Я за этим к вашему Консулу еду: не хочу я больше, чтобы меня ловили… Чтоб никто меня сегодня не поймал. Понимаешь?

– П… Понимаю… – насупился Прямоушкин.

Положение его усложнилось.

Кот фыркнул, прогнул спину и свесил ноги над дорогой.

Хокори же облизнулся и снова толкнул талисмана в бок:

– Хорошо ты мне попался! Ох, как нужно было выговориться! Это у меня ещё с прошлой жизни так: что не задумаю – надо рассказать. Какая-то, слушай, тяжесть без этого. А тут ты вот… Это наверно, сам Спектр решил – спасителя мне такого послал, а! – замечтался он, – Ой, а ты это, кстати… Можешь звать меня… Ну, скажем, Кент?

– Это ещё зачем? – чуть ли не плакал Прямоушкин.

– Это чтоб ты меня пылесборником не называл.

Прямоушкин уронил голову в ладони:

– Ммм… Ну что, кент, что ещё придумаешь? – спросил он раздраженно.

Хокори игриво подскочил:

– А что, нужно ещё что-то?…

Прямоушкин выставил лапы и замотал головой. Он чуть не поперхнулся:

– Не-н-нет!

Но Хокори уже закрутился:

– Я так-то за любой кипиш… Э… О! Если хочешь, можешь первым залепить мне мандарином.

– Нет. Это точно лишнее… – отказался кот, – Да и потом, ты же их, кажется, боишься?

Хокори прикусил губу:

– Дорогой, ну кто боится фруктов? Глупость какая-то. Это же я так – притворяюсь просто. Сам подумай – пусть уж мандаринами кидаются. А то первые пять лет работы в меня стульями швыряли… – приобнял он талисмана лапой, – Ну давай, не бойся, – вытащил он мандарин.

Прямоушкин помялся, поморщился, но взял-таки цитрус и залепил псу по лбу.

– О-о-й! Прелесть! – облизывался тот.

Прямоушкин же стряхивал сок и не скрывал отвращения:

– Мураак…

Кайтобус вышел на Проспект и двинул к Изобилике.

Пряницы стояли на постах, а скоморошки начали программу – девушки в пайетках танцевали и спускались к людям пошутить.

Фиолетки украшали козырьки, частили красные ворота. Под арками гирлянд сегодня было шумно.

Прямоушкин спрыгнул. С Хокори он прощаться не решил – кивнул для приличия и скорее убежал.

Вот бы никого и ничего не видеть. Всё будет так, как он обрисовал, и пусть ему мир не перечит. Что бы там этот “Кент” не менял – Птицы выиграют. Всё останется по-прежнему, и никакой “эпохи удивляться” не наступит. А к утру талисман спокойно вернётся домой. И будет дома. И через неделю он будет дома. И через месяц он тоже будет дома. Никто его не потревожит.

Хокори весело окликнул:

– Ну ладно, давай! Увидимся ещё с утра! – попрощался он, – А… Аэ… А как тебя зовут-то хоть?…

И кайтобус унёс его дальше.

Изобилика всё ближе. Здание, похожее на панцирь, венчало Площадь Справедливости. Спектр дополнял его входные группы – фабричные блоки оставляли иллюзии и выводили их сквозь композиции летающих колб. На них имело смысл взглянуть – не угадаешь, что покажут.

Вокруг аттракционы и ларьки. На экранах Знамя с Аэлитками15.

С Обратного крыла стоит высотка.

– Консульский Дом, получите, распишитесь, – оповестил интерфейс и завис у Монумента Мерцающим16, – Вход через первый пассаж Изобилики, под вывеской “Бабочки – вон там”. Это предпоследний поворот перед выходом в столовую “Люстра”… Кстати, обязательно сходите туда на обратном пути… – отвлёкся он и с долей юмора предупредил, – А я дальше не поеду. Сквозное движение сегодня перекрыли. Да я и сам не хочу. В прошлом году меня неделю оттирали.

– Так кто ж настаивает? – повёл Хокори носом и осторожно слез.

– Радует, – ответил интерфейс, – И раз уж вы идёте к Консулу, то дам вам совет – обязательно похвалите его бабочек. Наверное, это единственное, что может его растопить.

Хокори подался назад:

– Спасибо, дорогой… Но я уж и не думал, что ты подслушивать будешь! Ты это только… Ни-ни!

– Успокойтесь, куай-ланг. Этика Гильдии позволяет машинам регистрировать всё, что угодно. Но в чужие дела мы лишний раз не лезем. Желаю шумной ночи.

Хокори робко поблагодарил. Он проводил кайтобус глазами и осмотрелся…

Землянину Консульский Дом напомнил бы, наверное, пагоду, если не считать светильника на шпиле и выступающей площадки на четвёртом этаже.

Притом, хозяин, уважаемый Старший Администратор Первой Позиции, не поленился установить на крыше четыре монумента самому себе – по одному на каждый угол, по одному на каждый момент жизни. И, пожалуй, это самое наглое из того, что он мог себе позволить. Особенно, если учесть, что всю оставшуюся площадь с первого по пятый этаж он давно отдал под богатейший свободный лепидоптериум17 с вольерами от пола до потолка.

Здесь компактно разместились все экосистемы звездолёта, даже давно забытые.

Все необходимые конторы Консул расселил по разным районам, а собрания проводил, как раз-таки, на шестом этаже, который являл собой помещение, лаконичней, чем у многих: крестовой пьедестал поднимался среди каменного сада и набора различных макетов. Над краями перекрестия витали мониторы, а над самым центром покоилось первое ложе.

У каждого Администратора есть ложе. Вот у Хайку, например, оно похоже на цветок – оно даже ведёт себя подобающе, в зависимости от времени суток. Покоится оно над старым-старым камнем на одной из гор. И прикрывает его шёлковый навес.

У Корицы ложе – это комплекс из десяти джакузи с разным составом плазмы. Каждый день он выбирает ванну по настроению и становится в неё на одну ногу.

У Серебринка же всё совсем иначе. Недолго он думал над формой и наполнением. Его ложе – это перина-полусфера в чаше из девяти металлических полозьев. В режиме покоя они сходятся вместе и полностью блокируют звук.

Только сейчас не тот случай. Консул, всё в том же костюме, всё с той же седой эспаньолкой и всё с той же весьма непримечательной причёской, обложился подушками и подозвал консоль. Он выводил пером по планшету и временами заглядывал в зал: собралось там сколько-то полезных лиц из свиты: офицер пряниц Молчанкин18, староста скоморошек Гайли, скромный муфлон19 – художник Юрий Парлок, и кто-то ещё.

Консул раз за разом убеждался, что свита не отказывается от его фирменных маффинов, и возвращался к тексту.

Что-то он подзатянул в этом году с последним протоколом. И не просто так – это только общественности Хайку спела лишь на Праздник, а первому Администратору она ещё за месяц сообщила об “эпохе удивляться”. Они оба понимали, что такая придёт когда-нибудь, и обо всём давно договорились. Так что как только вдали замаячило, Серебринк принялся расписывать абсолютно любое событие, что могло бы произойти в ближайшем будущем.

Вообще, весь его стиль правления, да и куда там – вся его жизнь, заключалась в составлении протоколов. Каждый вечер он пугался одной и той же мысли – что зарегулировал абсолютно всё, и ему больше не о чем писать… Но скоро он вспоминал, чего ещё не касался, и на следующий же день вновь принимался за планшет.

Он выдал тысячи инструкций. И что они только не расписывали… Всё тут было: от алгоритма действий акушерки, до распорядка дня Отпевальной Гильдии, от максимальной длительности рекламы по телевизору (1-2 минуты) до рассчётов кухон общепита, от диаметра винного бокала до репродуктивно-полезной площади спального места.

Каждое утро жители Эквалюниума получали рассылку с новой инструкцией, читали, удивлялись, мол, почему сами до такого не додумались, и жизнь их становилась чуточку легче.

Хотя, казалось бы, куда ещё легче?

С самых первых дней Эквалюниума Серебринк верил в силу инструкций. В те одинокие годы он составлял их для самого себя и сам же по ним жил. Впрочем, однажды он осознал, что даже такая жизнь далека от совершенства. И решение дилеммы он искал недолго – в 458 году он встретил Хайку, тогда совсем ещё маленькую девочку, и сразу же взял её под своё крыло20.

Так на звездолёте воцарилось единство. Единство разума и эмоций…

Тем временем один из важных гостей, уважаемый звездочёт Макс Сводов, не отходил от подзорной трубы. Он наблюдал за Петличным хребтом и ждал прибытия Стайки.

И скоро у вершин пронёсся отблеск – Стеклянная Голубка кольцевала над Сосновым пиком, и старалась пока не привлекать внимание.

Сводов набрался духу, убрал трубу наверх и пошаркал с балкона. Пришлось здороваться с гостями: Парлок носился вокруг и показывал эскизы, Гайли хотела накормить его роллом (её заводило кормить кого-нибудь палочками), Молчанкин попросил помочь разобраться с душевным вопросом.

Минут пять ушло на то, чтобы добраться к Консулу:

– Братья-акробатья, – прокашлялся Сводов, – Уже прилетели.

Ложе посчитало это достойным внимания и отвернуло Консула от окна.

Тот откинулся на большую подушку и погладил колени:

– Отмечено.

Было в нём что-то слоновье – и в фигуре, и в манерах. Разговаривал Серебринк размеренно, лишних движений не совершал. Он занимал всё пространство, что было ему предоставлено:

– Чем они заняты? – спросил он на выдохе.

– Кружат у Прифонтанских районов, – ответил Сводов и обнял планшет.

Консул пожмурился – согнал головную боль.

– Хокори запаздывает, – поделился он, – Не хотелось бы ждать сюрпризов и от Стайки тоже.

Сводов подсел на перину:

– ”Эпоха удивляться”, да? – посочувствовал он.

Консул еле заметно качнул головой.

Сводов сменил тему:

– А не устали вы часом? – пододвинулся он, – Сошли бы, присоединились к трапезе.

…Заказали нехитрый стол: маффины да роллы.

И подносы с соком кое-где.

Серебринк положил перо на стол:

– Может и устал. Но разве можно так бросать работу? Нужно дописать протокол действий в случае прибытия новых… хм … Не важно, – поостерёгся он и продолжил, как ни в чем не бывало, – Просто не хотелось бы тащить незаконченное дело в следующий год. Особенно… в свете последних новостей.

– Так заканчивайте скорее, – смерил его Сводов.

– С удовольствием, уважаемый звездочёт, – постучал Консул зубами, – Вот только я слово забыл.

Гости мигом повернули головы. Парлок что-то любопытно пробурчал.

Гайли старалась подбодрить:

– Поставьте пропуск и пишите дальше, ну. Так в процессе и вспомните.

Консул глянул на неё как-то странно. Он взял перо, назначил пропуск… И поставил точку.

– Не вспомнил.

Гайли процедила воздух. Сводов немного вспотел:

– Убудет ли от одного слова?

– Не убудет, – ответил Серебринк, – Тут вопрос в другом. Если бы вас хоть немного интересовало повышение первичной квалификации… Пусть и в ущерб прямым обязанностям… До вас дошли бы вести от колег из Корпуса Золотой Рыбки.

Сводов хмыкнул:

– И что у них там?

– Исследование у них там. Они нашли такие… активные частицы, которые, при столкновений с другой такой же частицей, делятся на двое… И всё повторяется. Только многократно больше, – объяснил Серебринк, – Ничего не напоминает? Взрыв например?

И снова тишина. Молчанкин поднял руку:

– А зачем нам… взрыв? – донеслось из под маски.

– Не нужен нам взрыв, – ответил Консул, – Просто, не похоже ли это на то, как часто развиваются события? Подтолкнёт кто-нибудь такую маленькую частичку, кем бы и чем бы она ни была… И потом не оберёшься… А у нас тут точно что-то нечисто. Когда бы я слова забывал?

Парлок хлопнул копытами и подошёл:

– Да-а-а может и обойдё-о-о-тся всё? Вы сильно утри-и-и-руете, – улыбнулся он.

– …Молодец, – вздёрнул Серебринк бровями, – “Утрируете”. Вот и слово, – заполнил он пробел и объявил, – Действительно обошлось. Как же я вас всех люблю… Чуть-чуть больше, чем себя, немногим меньше, чем бабочек, – отозвал он консоль и слез на пьедестал.

И даже в походке читался масштаб.

Консул остановил один поднос и взял с него графин апельсинового сока.

– Запрос на приём, – оповестил вдруг Всевидящий Компьютер.

Серебринк поставил графин. Он опёрся локтем о поднос и поразмыслил:

– На приём? – завёл он глаза, – Наверное инопланетяне, – пошутил он.

– Нет. Не совсем, – продолжил шутку интерфейс, – К вам праздничный призрак пожаловал.

– Хокори?… Тогда впускай.

Гости обернулись к главному лифту. Консул позы не сменил.

Створки расступились и в помещение зашёл куай-ланг. Он ни минуты не стеснялся. Всё-таки его вооружили:

– Бабочки у вас хорошие, – прокряхтел Хокори и откинул капюшон.

– Что-что? – переспросил Серебринк.

– Бабочки. У вас… Хорошие, – присел Хокори и почесал за ухом.

– Я рад, что вам понравилось.

Хокори утомлённо просопел:

– Ну что, у вас у всех так что ли? Давайте на ты, а? Зовите меня… “Кент”… Нормально будет.

Парлок удивился:

– А-а-а почему Ке-е-ент?

– Это чтобы вы меня пылесборником не называли, – ответил Хокори и снова обратился к Консулу, – Ну вот а тебя, тебя как звать?

– Евгений Третий, – ответил Серебринк, – А на родной планете меня звали Ляльцацк. Выбирай, Кент.

– Вот теперь круто. И знаешь, Женя, хорошо, что я тебя уже… Ну это… Растопил. Ты же не обидишься теперь, если я добавлю, что они, бабочки твои, только в целом хорошие?

– Что значит, в целом?

– Ну, то есть, и на цвет хорошие, и летают бесподобно… А вот на вкус – чего-то не особо.