Серые Цапли. Новобранец

— И Конрада не теряй, — добавила она, передавая мне мешок. — Он, конечно, болтун, но друг хороший. Смотрите друг за другом.

— Будем, — пообещал я.

Мать вдруг обняла меня. Я смутился и попытался отстраниться, но она удержала меня ещё на мгновение.

— Возвращайся поскорее, Матти, — сказала она тихо. — И не заставляй нас волноваться.

Я заверил её, что ничего страшного не случится, и пообещал привезти с городского рынка что-нибудь для младших сестёр, если останутся деньги. Мать улыбнулась и велела сначала выполнить поручение отца, а подарки покупать уже потом.

Поднявшись к себе, я долго не мог уснуть. За окном шумела река, где-то во дворе переступала копытами лошадь, а из соседней комнаты доносились приглушённые голоса родителей. Я лежал на спине, глядя в темноту, и мысленно перебирал всё, что предстояло сделать завтра: выехать до рассвета, добраться до Келльбрука, найти склад Альбрехта, проверить вес, получить деньги и расписку, затем договориться о ночлеге или обратной дороге.

Я не раз ездил с отцом в город, знал дорогу и видел, как он торгуется с купцами. Теперь предстояло самому отвечать за груз. От этой мысли было тревожно и радостно разом: впервые отец доверил мне настоящее хозяйское дело, и я собирался доказать, что не зря.

Уже засыпая, я вспомнил про Анну и обещанную синюю ленту. Надо будет обязательно зайти на рынок после продажи муки, подумал я. В Келльбруке наверняка найдётся подходящая, а если повезёт, останется время ещё и посмотреть пристань вместе с Конни.

С этими мыслями я наконец уснул, предвкушая завтрашнюю поездку.

Глава четвёртая. Хорошая цена

Конни приехал ещё затемно, когда я только собирался выводить лошадей из стойла. Он остановился у ворот с дорожным мешком через плечо и таким довольным видом, будто мы отправлялись не продавать муку, а на большой осенний праздник. На нём была чистая рубаха, крепкие рабочие штаны и старый плащ, который, судя по всему, когда-то принадлежал его отцу. Плащ оказался ему длинноват, и Конни то и дело наступал на край, пока шёл через двор.

— Ты чего так рано? — спросил я, затягивая подпругу на ближней лошади.

— Боялся, что ты уедешь без меня, — ответил он и бросил мешок возле телеги. — Да и отец поднял ещё до рассвета. Сказал, раз собрался путешествовать, нечего дома спать.

— Правильно сказал.

— Не начинай, Матти. Я ещё от одного отца не отдохнул, а тут ты.

Он подошёл к лошади, погладил её по шее и принялся проверять ремни. Несмотря на обычную болтовню, Конни работал быстро и толково. Он умел обращаться с упряжью не хуже меня, потому что его отец часто отправлял готовые изделия заказчикам и сыну приходилось помогать с перевозкой. Пока я осматривал колёса и крепления груза, Конни успел проверить обеих лошадей, подтянуть один ремень и заметить, что запасную верёвку мы уложили слишком глубоко под мешками.

— Если понадобится, замучаемся доставать, — сказал он, показывая на край телеги. — Лучше сюда привязать.

Я уступил ему верёвку. Конни усмехнулся и принялся крепить мешок так уверенно, словно всю жизнь только этим и занимался.

Во дворе собирались работники. Один принёс фонарь, другой распахнул ворота, третий ещё раз проверил крепления. Мешки лежали ровными рядами под плотным полотном. Я обошёл телегу, подёргал крайнюю верёвку и только тогда позволил себе выдохнуть: всё было готово.

Мать вынесла корзину со свежим хлебом, сыром и варёными яйцами, поставила рядом с дорожным мешком и велела позавтракать. Я уверял, что не голоден, пока не почувствовал запах тёплого хлеба. Конни уговаривать не пришлось: он уже сидел на скамье и ел с таким усердием, словно дома его морили голодом.

— Не торопитесь в дороге, — сказала мать, наблюдая за нами. — И лошадей не гоните. Лучше приехать немного позже, чем загнать животных.

— Мы успеем, — заверил я. — Если выедем сейчас, к полудню уже будем в городе.

— Вот и хорошо. Только не забывай, что дорога туда и обратно одна и та же, а лошадям ещё возвращаться.

Она поправила ворот моей рубахи, хотя я уверял, что с ним всё в порядке, и напомнила о деньгах, расписке и письме для купца. Я показал ей кожаную сумку, в которой лежали все бумаги, после чего она наконец успокоилась.

Отец тоже вышел проводить нас. Он передвигался с помощью толстой палки, которую один из работников вырезал ему накануне, и заметно хромал. Мать сердито посмотрела на него, когда он появился на крыльце, но ничего не сказала. Отец остановился возле телеги, осмотрел лошадей и груз, затем попросил показать, где я убрал запасные крепления.

Я указал на верёвку, привязанную Конни, и отец одобрительно кивнул.

— Хорошо. Только помни, Матти: если что-то случится в дороге, сначала смотри за лошадьми. Телегу починим, мешки можно перегрузить, а хороших животных так просто не заменишь.

— Помню, отец.

— И не спорь с городскими весовщиками, если не уверен в своём. Сначала проверь их гири, потом уже открывай рот.

Я снова кивнул. Отец ещё немного помолчал, словно собирался добавить что-то важное, но затем протянул мне руку.

— Ну, езжайте. И возвращайтесь с доброй выручкой.

Я крепко пожал его ладонь. Конни тоже попрощался с родителями, хотя его отец на мельницу не приходил, а только передал через сына несколько наставлений, которые тот теперь с удовольствием пересказал вслух. По словам Конни, мастер Отто велел нам не пить, не играть в кости, не ввязываться в драки, не покупать краденых вещей и вообще вести себя так, чтобы ему потом не пришлось идти за нами в город.

— А ещё он сказал, — добавил Конни, забираясь на телегу, — что если я вернусь без сапог, то следующие сделаю себе сам. Из дерева.

Мать улыбнулась, но отец только покачал головой.

— Слушай своего отца, Конрад. Он дело говорит.

Мы устроились на передней скамье, я взял вожжи, и телега медленно покатилась к воротам. Колёса тяжело скрипнули под грузом, лошади натянули постромки, и вскоре мы уже выехали на деревенскую улицу. Я оглянулся. Мать стояла возле крыльца, отец рядом с ней опирался на палку, а из окна выглядывали Лотта и Эмма, которым, должно быть, не терпелось посмотреть, как старший брат отправляется в город без сопровождения взрослых. Мина, по-видимому, ещё спала, и я решил, что так даже лучше: иначе пришлось бы долго объяснять, почему её нельзя взять с собой.

Когда дома Липовиц остались позади, Конни вытянул ноги, поправил плащ и глубоко вздохнул.

— Ну вот, Матти. Теперь мы настоящие купцы.

— Купцы муку покупают и продают, — заметил я. — А мы только везём.

— Значит, настоящие купеческие помощники. Звучит почти так же хорошо.

Я рассмеялся и слегка тронул вожжи, направляя лошадей на широкую дорогу, ведущую к Келльбруку.

Первые часы пути прошли спокойно. Дорога тянулась между полями, затем входила в небольшой лес, где под колёсами похрустывали сухие ветки и прошлогодняя листва. После недавних дождей в низинах ещё оставались глубокие колеи, но основная часть дороги была достаточно сухой, и лошади шли ровным шагом, не требуя постоянного понукания. Мы несколько раз останавливались, чтобы проверить крепления и дать животным передохнуть, а возле ручья напоили их и сами перекусили хлебом с сыром.

Конни почти не умолкал. Он рассказывал о том, как его отец однажды ездил чинить крышу в соседний город, вспоминал разные истории, услышанные от плотников, и строил планы на тот день, когда у него появится собственная мастерская. По его словам, он непременно станет брать заказы только у богатых людей, потому что те платят больше, а работать с ними, должно быть, гораздо приятнее.

— Богатые тоже торгуются, — заметил я, вспоминая отцовские разговоры с купцами. — Иногда даже сильнее бедных.

— Тогда буду брать с них вдвое больше, чтобы было из чего уступать.

— А если никто не станет заказывать?

Конни задумался, почесал затылок и признал, что этот вопрос требует более тщательного рассмотрения. Затем предложил мне вложить деньги в его будущую мастерскую, обещая за это пожизненную скидку на все плотницкие работы. Я ответил, что сначала хотел бы увидеть хотя бы один дом, построенный им самостоятельно, после чего друг принялся уверять меня, что уже сейчас способен возвести целый сарай без посторонней помощи.

За разговорами время шло быстрее. Иногда мы замолкали, прислушиваясь к скрипу колёс и стуку копыт. Я смотрел на дорогу, следил за лошадьми и время от времени проверял, не ослабло ли полотно над грузом. Мне нравилось сидеть на передней скамье с вожжами в руках и понимать, что теперь именно я отвечаю за нашу поездку. Конечно, дорогу я знал хорошо, а Конни мог в любой момент помочь, но всё равно ощущение было непривычным и приятным.

Ближе к полудню мы встретили несколько телег, направлявшихся в противоположную сторону. На одной везли бочки, на другой — длинные доски, аккуратно уложенные и перевязанные верёвками. Возницы приветствовали нас короткими кивками, а один пожилой мужчина остановился, чтобы спросить, далеко ли до ближайшего постоялого двора. Я объяснил ему дорогу, и он поблагодарил, заметив, что в последние дни движение стало куда оживлённее обычного.

— Военные всё скупают, — пожаловался он, поправляя шляпу. — В Келльбруке теперь ни зерна спокойно продать, ни лошадь поставить. Везде солдаты да приказчики.

— А цены хорошие? — спросил я, сразу заинтересовавшись.

— Кому как. Кто успел первым, тот доволен. А кто приехал поздно, тому приходится брать, что осталось.

Он пожелал нам удачи и поехал дальше. Я проводил его взглядом, чувствуя лёгкое беспокойство. Отец говорил, что купец обещал хорошую цену, но если в городе действительно собралось много продавцов, условия могли измениться. Я достал из сумки письмо Йоста Альбрехта, ещё раз перечитал нужную строку и убедился, что всё записано правильно.

Конни заметил мои действия и усмехнулся.

— Ты его уже третий раз читаешь, Матти.

— И что?

— Ничего. Просто если будешь так часто доставать письмо, оно до города не доживёт.

Я спрятал лист обратно и велел ему лучше следить за дорогой. Конни послушно повернулся вперёд, но по выражению его лица было видно, что он с трудом удерживается от новой шутки.

За следующим поворотом дорога уже выдавала близость большого города. Дорога стала шире, по обочинам появились каменные канавы для дождевой воды, а между деревьями всё чаще мелькали крыши домов и хозяйственных построек. Мы миновали несколько складов, окружённых высокими заборами, затем проехали мимо большого постоялого двора, возле которого стояло столько телег, что часть возниц расположилась прямо у дороги. Оттуда доносились крики, ржание лошадей и звон кузнечного молота.

Келльбрук лежал у широкой реки, там, где сходились две торговые дороги. Город был значительно больше Липовиц, и хотя я бывал здесь прежде, каждый приезд всё равно производил на меня впечатление. За невысокой каменной стеной поднимались крыши домов, башня ратуши и несколько церковных колоколен. Над рекой виднелись мачты барж, а возле пристани стояли высокие деревянные краны, с помощью которых поднимали тяжёлые грузы.

У ворот образовалась небольшая очередь. Городские стражники проверяли телеги, расспрашивали возниц о товарах и собирали положенные пошлины. Я остановил лошадей и приготовил бумаги, стараясь выглядеть так, словно подобные дела были для меня совершенно привычными.

— Что везёте? — спросил стражник, когда подошла наша очередь.

— Пшеничную муку, — ответил я. — Для Йоста Альбрехта. Вот письмо и список груза.

Он взял бумаги, бегло просмотрел и спросил, кто из нас старший. Я уже открыл рот, но Конни успел указать на меня.

— Мастер Матиас Бреннер, — объявил он с такой важностью, что мне захотелось толкнуть его локтем.

Стражник посмотрел на меня, затем на Конни и усмехнулся.

— Мастер, значит? Молодой какой-то мастер.

— Я от имени отца, — пояснил я, чувствуя, как лицо начинает теплеть. — Он повредил ногу и не смог приехать.

Стражник ещё раз взглянул на бумаги, после чего вернул их и велел проезжать. Никаких дополнительных вопросов он не задал, но я всё равно испытал облегчение, когда ворота остались позади.

Внутри города было шумно и тесно. По мощёным улицам двигались телеги, всадники и пешеходы, торговцы выкрикивали названия товаров, а из открытых дверей мастерских доносились удары молотов, скрип пил и запахи кожи, горячего железа и свежей выпечки. На некоторых домах висели ярко раскрашенные вывески, возле лавок стояли деревянные прилавки, а на углах улиц мальчишки предлагали помочь с разгрузкой или показать дорогу за несколько медных монет.

Конни вертел головой во все стороны, стараясь ничего не пропустить. Он несколько раз пытался указать мне на особенно интересные вывески или необычно одетых прохожих, но я был занят тем, чтобы провести телегу по узкой улице, не задев колёсами чужие товары и не напугав лошадей. В одном месте нам пришлось остановиться почти на четверть часа, пока рабочие разгружали большую повозку с камнем. Конни предложил объехать её через соседний переулок, однако я предпочёл подождать: дорогу к складам Альбрехта я знал, а вот куда приведёт переулок, понятия не имел.

Наконец мы добрались до купеческого двора. Он находился недалеко от пристани, за высоким деревянным забором с широкими воротами. Над входом висела вывеска с изображением весов и связки колосьев, а внутри располагались несколько больших складов, конюшня, навесы для телег и двухэтажный дом, где размещались контора и комнаты для приезжих.

Я остановил лошадей возле ворот и спрыгнул на землю. Ноги после долгой дороги немного затекли, и первые шаги дались не так легко, как хотелось бы. Конни тоже слез, потянулся и с удовольствием огляделся.

— Вот это хозяйство, — сказал он, рассматривая склады. — У твоего отца мельница большая, но тут, пожалуй, ещё больше.

— Это купеческий двор, — ответил я. — Здесь не только муку хранят.

— Я вижу. И всё равно неплохо бы иметь такой.

Я оставил его возле лошадей и отправился искать приказчика.

Приказчика звали Бернард Шульц. Это был плотный мужчина средних лет с короткой седой бородой и привычкой постоянно поправлять широкий кожаный пояс, на котором висели ключи от складов. Я видел его раньше, когда приезжал с отцом, но тогда мы почти не разговаривали. Теперь же мне пришлось самостоятельно объяснить, кто я такой, какую партию муки привёз и почему мастер Генрих не приехал сам.

Бернард внимательно выслушал меня, просмотрел письмо и список груза, затем велел подвести телегу к дальнему складу.

— Филипп предупредил, что вы приедете, — сказал он, возвращая бумаги. — Хорошо, что успели до вечера. Завтра с утра здесь будет не протолкнуться.

— Муку сегодня примете? — спросил я.

— Если вес сойдётся и качество устроит, почему нет? Люди свободные есть, разгрузим.

Я поблагодарил его и поспешил обратно к Конни. Мы подвели телегу к складу, где уже стояли большие весы и несколько рабочих с тележками для мешков. Бернард распорядился начать разгрузку, а сам остался рядом, сверяя записи с моим списком.

Первый мешок положили на весы. Я внимательно следил за гирями и показаниями, стараясь не упустить ни одной подробности. Вес оказался немного меньше записанного у нас на мельнице, но разница была небольшой и вполне объяснялась погрешностью измерений. Бернард предложил считать по городскому весу, и я согласился после того, как он показал мне клеймо на гирях.

Следующие мешки взвешивали один за другим. Рабочие переносили их в склад, где укладывали на деревянные поддоны, чтобы мука не тянула сырость от пола. Я отмечал каждый мешок в своей книге, сверял цифры с записями Бернарда и время от времени проверял, не ослабли ли завязки. Конни помогал разгружать и почти сразу нашёл общий язык с рабочими, успевая одновременно таскать мешки, шутить и расспрашивать о том, что происходит на пристани.

Когда разгрузили половину партии, Бернард велел вскрыть мешок. Я знал, что мука хорошая, но всё равно задержал дыхание. Приказчик зачерпнул горсть, растёр между пальцами, понюхал и попробовал на вкус. Затем попросил деревянную чашу, смешал в ней немного муки с водой и принялся проверять, как ведёт себя тесто.

Я стоял рядом, стараясь не показывать волнения. Отец много раз объяснял мне, как проверяют муку, но теперь от результата зависела не только цена, но и моя первая самостоятельная сделка.

— Хорошая, — признал Бернард после короткого осмотра. — Сухая, чистая. Мастер Генрих по-прежнему умеет работать.

Мне стало приятно, словно похвалили не только отца, но и меня.

— Мы тщательно следим за помолом, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Отец не любит, когда покупатели возвращаются с жалобами.

— И правильно делает, — согласился приказчик. — Ладно, продолжайте.

К концу разгрузки я уже почти перестал волноваться. Вес сходился достаточно точно, мешки были в хорошем состоянии, а Бернард не пытался придраться к качеству. Когда последний мешок перенесли на склад, он закрыл книгу и предложил пройти в контору для расчёта.

Я попросил Конни присмотреть за телегой и отправился следом.

В конторе было прохладнее, чем во дворе. Толстые стены не пропускали дневную жару, а небольшие окна выходили в тенистый переулок. На полках стояли книги учёта, связки бумаг и деревянные коробки с печатями. За большим столом сидел сам Йост Альбрехт, широколицый мужчина лет сорока пяти с аккуратно подстриженной бородой и внимательными серыми глазами. Он поднял голову, когда мы вошли, и сразу узнал меня.

— А, молодой Бреннер! — приветствовал он, откладывая перо. — Филипп говорил, что отец прислал тебя вместо себя. Как Генрих?

Я рассказал о несчастном случае, стараясь не преувеличивать серьёзность травмы. Йост выслушал с сочувствием, заметил, что мельничное дело редко обходится без подобных неприятностей, и велел передать отцу пожелания скорейшего выздоровления.

— Ну что, Бернард, как мука? — спросил он затем.

— Хорошая, хозяин. Вес немного отличается от мельничного, но в пределах обычного. Качество без замечаний.

Йост кивнул и попросил показать итоговые записи. Мы втроём сверили количество мешков, общий вес и цену, указанную в письме. Я внимательно следил за расчётами, хотя некоторые суммы Бернард считал быстрее меня. Один раз мне показалось, что он ошибся, и я попросил проверить цифру ещё раз. Приказчик нахмурился, но Йост только усмехнулся и велел пересчитать.

Оказалось, что ошибся я: в одной строке не учёл небольшой вычет за разницу в весе. Мне стало неловко, но купец не стал делать замечаний.

— Правильно, что проверяешь, — сказал он. — Деньги счёт любят. Только не забывай, что и другой человек может считать верно.

Я вспомнил утренний спор на мельнице и отцовские слова. Похоже, взрослые сговорились напоминать мне об одном и том же.

Когда расчёт закончился, Йост достал из ящика стола кожаный мешочек с монетами и выложил его передо мной. Сумма оказалась даже немного выше той, на которую мы рассчитывали дома, потому что армейские снабженцы действительно платили хорошую цену за срочные поставки. Я пересчитал монеты вместе с Бернардом, сверил итог с распиской и поставил свою подпись рядом с именем отца.

Рука у меня слегка дрожала, когда я выводил буквы. Не от страха, скорее от непривычного чувства ответственности. Ещё вчера я сидел дома и просил разрешения поехать в город, а теперь передо мной лежали деньги за большую партию муки, которую я самостоятельно доставил и продал.

— Хорошо справился, Матиас, — сказал Йост, когда я закончил. — Передай Генриху, что мука принята без замечаний. И если он захочет продать ещё одну партию, пусть пишет заранее. Военные, похоже, задержатся с закупками ненадолго, но пока спрос есть.

Я поблагодарил его и вспомнил отцовское наставление.

— Можно оставить деньги у вас на хранение до отъезда? — спросил я. — Отец велел не носить такую сумму по городу.

Йост одобрительно кивнул.

— Разумно. Бернард, оформи приём денег и выдай молодому Бреннеру расписку.

Приказчик достал чистый лист, записал сумму и поставил печать купеческого дома. Я внимательно прочитал документ, затем убрал его вместе с письмом в кожаную сумку. Деньги остались у Йоста, и мне сразу стало спокойнее: теперь не нужно было постоянно думать, не потеряю ли я мешочек и не привлечёт ли он чьего-нибудь внимания.

— А лошадей и телегу где можно оставить? — спросил я.

— Во дворе, конечно, — ответил купец. — Места хватает. Если останетесь на ночь, скажите Бернарду, он устроит вас в комнате для возниц. Только ужин придётся оплачивать отдельно, мы здесь не постоялый двор.

Я заверил его, что мы ещё решим, когда отправляться обратно, и поблагодарил за помощь. Йост пожелал хорошего отдыха и вернулся к бумагам, а я вышел во двор, чувствуя себя необыкновенно довольным.

Конни ждал возле телеги. Он успел помочь рабочим убрать пустые верёвки, напоить лошадей и, судя по всему, узнать половину новостей, которыми жил купеческий двор.

— Ну что? — спросил он, едва увидев меня. — Продал?

— Продал, — ответил я, не скрывая улыбки. — Всё приняли. И цену дали хорошую.

Конни широко улыбнулся и хлопнул меня по плечу так сильно, что я едва не выронил сумку.

— Вот видишь! А ты всю дорогу переживал. Теперь твой отец точно признает, что ты взрослый.

— Не знаю, — сказал я, хотя очень надеялся, что друг прав. — Но сделка прошла хорошо.

Мы отвели лошадей в конюшню, где за небольшую плату им обещали корм и место до следующего утра. Телегу поставили под навес, рядом с несколькими другими повозками, а запасные вещи оставили в запираемом помещении для приезжих возниц. Я ещё раз проверил, что расписка лежит в сумке, и только после этого позволил себе немного расслабиться.

Дело было сделано.

Когда мы вышли с купеческого двора, солнце уже клонилось к крышам домов, но на улицах по-прежнему было людно. Возле пристани продолжалась разгрузка барж, рабочие перекатывали бочки, переносили тюки и громко перекликались друг с другом. На одной из площадок стояли солдаты в одинаковых тёмно-зелёных куртках, следившие за погрузкой длинных деревянных ящиков. Рядом с ними суетились писари и приказчики, сверявшие какие-то списки.

Я остановился посмотреть. Солдаты выглядели не так, как я представлял себе воинов по рассказам деревенских стариков. На них не было блестящих доспехов или нарядных плащей, только простая дорожная одежда, крепкие сапоги и короткие мечи на поясах. Некоторые помогали рабочим переносить груз, другие стояли у барж, проверяя документы. Один молодой солдат, едва ли намного старше меня, сидел на перевёрнутом ящике и с сосредоточенным видом чинил ремень своего снаряжения.

— Смотри, — сказал Конни, проследив за моим взглядом. — Вот тебе и армейская жизнь. Ящики таскают, совсем как мы.

— Только им за это платят, — заметил я.

— Нам тоже сегодня заплатили.

— Не нам, а отцу, — поправил я.

Конни рассмеялся и признал, что разница существенная. Мы ещё немного постояли у пристани, наблюдая за работой, затем направились к рынку. Я вспомнил об обещанной Анне ленте и решил, что сейчас самое время её купить.

Рынок располагался на большой площади возле ратуши. Днём здесь, должно быть, было не протолкнуться, но к вечеру многие торговцы уже собирали товары и закрывали лавки. Возле одного прилавка продавали ткани, нитки, пуговицы и разноцветные ленты, развешанные на деревянных перекладинах. Я остановился, разглядывая их, и попытался вспомнить, какой именно оттенок просила Анна.

Синих лент оказалось несколько. Одна была тёмной, почти чёрной, другая — яркой, как летнее небо, третья отливала серым и казалась слишком простой. Я долго смотрел на них, пытаясь представить, какая лучше подойдёт к светлому платью, но чем больше разглядывал, тем меньше понимал.

— Ты чего завис? — спросил Конни, остановившись рядом.

— Анне ленту обещал купить, — признался я. — Только не помню, какую именно она хотела.

Конни посмотрел на прилавок, затем на меня и покачал головой.

— Вот это задача. Муку ты продал, с купцом договорился, а с лентой справиться не можешь.

— Очень смешно.

— Я бы взял самую синюю, — посоветовал он. — Тогда точно не ошибёшься.

Я уже собирался спросить цену у торговки, но в этот момент она принялась сворачивать ткани и объявила, что лавка закрывается. Я попросил подождать немного, однако женщина ответила, что весь день простояла на ногах и больше торговать не собирается. Завтра утром, сказала она, можно будет выбрать что угодно, а сейчас ей пора домой.

Я с досадой посмотрел на ленты. Покупать наспех первую попавшуюся не хотелось, тем более что Анна так подробно объясняла, какая именно ей нужна.

— Завтра купишь, — заметил Конни. — Мы ведь всё равно остаёмся на ночь.

— Если останемся.

— А куда нам теперь спешить? — спросил он. — До дома ещё несколько часов дороги. Пока выедем, стемнеет. Твоя мать сама велела ночью не ехать.