Серые Цапли. Новобранец

— Отец!

Я бросился к нему. Он лежал на боку возле колеса, одной рукой упираясь в землю, другой держась за левую ногу. Лицо его побледнело, а губы были крепко сжаты. Работники остановили телегу и теперь стояли рядом, растерянно переглядываясь.

— Не стойте столбами, — прохрипел отец. — Закрепите колёса, пока она ещё на кого-нибудь не наехала.

Один из мужчин немедленно побежал за чурбаками. Я опустился рядом с отцом и попытался помочь ему подняться, но он резко остановил меня.

— Подожди, Матти. Не дёргай.

Я убрал руки и только теперь заметил, что его левая нога неестественно подвернулась под телом. Сапог был цел, крови не было видно, но отец явно испытывал сильную боль. Он осторожно выпрямил ногу, попробовал пошевелить ступнёй и выругался сквозь зубы.

— Сломал? — спросил я, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Не знаю. Дай минуту.

Я хотел сказать, что надо немедленно позвать мать, но он уже попытался приподняться. Я подставил плечо, и вместе с одним из работников мы помогли ему сесть на низкую скамью у стены. Отец опустил ногу на землю, осторожно перенёс на неё часть веса и тут же побледнел ещё сильнее.

— Не встану, — признал он, тяжело дыша. — По крайней мере, сейчас.

Мне стало страшно. Отец всегда казался человеком, которого невозможно свалить с ног. Он поднимал мешки, с которыми я едва справлялся вдвоём с Конни, часами работал в холодной воде возле плотины и почти никогда не жаловался на усталость. Видеть его беспомощно сидящим у стены было настолько непривычно, что я несколько мгновений не мог придумать, что делать.

— Я за матерью, — сказал я наконец и, не дожидаясь ответа, побежал к дому.

Мать вышла во двор почти сразу. Она не стала расспрашивать меня по дороге, только велела Грете присмотреть за младшими и послала одного из работников за местным лекарем. Когда мы подошли к сараю, отец уже пытался объяснять мужчинам, как следует закрепить телегу, словно ничего особенного не произошло.

— Генрих, — произнесла мать таким голосом, что он немедленно замолчал.

Она присела рядом, осторожно осмотрела ногу и спросила, где именно болит. Отец показал на область чуть выше щиколотки и попробовал пошевелить ступнёй. Мать нахмурилась, но не стала делать никаких выводов, пока не придёт лекарь. Вместо этого распорядилась перенести отца в дом, подготовить чистую воду и освободить стол в большой комнате.

— Марта, у нас телега разобрана, — попытался возразить отец, когда работники подняли его с обеих сторон.

— Телега подождёт, — отрезала мать. — А если ты сейчас снова упадёшь, придётся ещё и тебя по частям собирать.

Отец хотел что-то ответить, но, встретившись с её взглядом, передумал. Я шёл рядом, поддерживая его под локоть, и впервые заметил, как тяжело он переносит каждый шаг. В доме его усадили на широкую лавку, а затем помогли лечь, подложив под больную ногу сложенное одеяло.

Лекарь пришёл ближе к полудню. Это был пожилой мужчина из соседнего селения, которого звали всякий раз, когда требовалось вправить вывих, наложить шину или обработать серьёзную рану. Он долго осматривал ногу, ощупывал кости, задавал вопросы и несколько раз заставлял отца осторожно двигать ступнёй. Я стоял у двери и следил за каждым его движением, стараясь по выражению лица понять, насколько всё плохо.

— На перелом не похоже, — сказал лекарь наконец. — Но связки ты повредил крепко. И ушиб сильный. Если не хочешь остаться хромым, хотя бы несколько дней на ногу не наступай.

Отец недовольно выдохнул.

— Несколько дней?

— Не меньше. А лучше неделю. Потом посмотрим, как пойдёт.

— У меня работа.

— У всех работа, мастер Генрих. Только нога у тебя одна такая, другой взамен не дадут.

Мать молча кивнула. Лекарь наложил тугую повязку, велел прикладывать холод и оставил мазь на вечер. Когда он ушёл, отец полежал, глядя в потолок, а потом потребовал книгу учёта.

— Нет, — сказала мать.

— Марта, я же не собираюсь с ней бегать.

— Книгу принесу. Но сначала поешь и отдохни.

Отец закрыл глаза, словно собирался спорить, но вместо этого только махнул рукой.

Я вышел во двор, где работники уже вернулись к телеге. Один из них извинился за случившееся, хотя отец не обвинял его ни в чём. Я сам видел, что всё произошло из-за неудачно поставленной подпорки и поспешности, а не потому, что кто-то намеренно нарушил приказ. Но от этого мне было не легче. Если бы я заметил уклон раньше, если бы сам подложил чурбак под колесо, если бы успел крикнуть...

Эти мысли крутились в голове, пока я помогал закреплять телегу. Несколько раз я ловил себя на том, что смотрю в сторону дома, ожидая увидеть отца на пороге. Но дверь оставалась закрытой, и мне приходилось самому решать, что делать дальше.

К вечеру мы закончили работу, которую отец собирался выполнить ещё утром. Я проверил крепления, пересчитал приготовленные мешки и записал в книгу, какие из них уже готовы к отправке. Работники слушали мои распоряжения без возражений, хотя один из них дважды переспросил, действительно ли отец велел поступить именно так. Я ответил, что велел, и только потом подумал, что отец, возможно, распорядился бы иначе.

Когда стемнело, я вернулся в дом усталым и раздражённым. Мать встретила меня на кухне, поставила передо мной миску горячей похлёбки и велела сначала поесть, а потом рассказывать о работе.

— Отец как? — спросил я, усаживаясь за стол.

— Лучше, чем утром. Боль немного утихла, но вставать ему пока нельзя.

— Он сердится?

— Конечно, — ответила мать с лёгкой улыбкой. — Ты же его знаешь.

Я и сам не мог представить отца, который целыми днями лежит на лавке и слушает, как другие работают на его мельнице, было почти невозможно. Наверное, уже завтра он начнёт требовать, чтобы его вынесли во двор вместе со скамьёй.

После ужина мать попросила меня остаться и помочь разобрать счета. Грета увела младших сестёр спать, а отец наконец задремал в соседней комнате. На столе лежала книга учёта, рядом стояла небольшая деревянная шкатулка с монетами и несколько дощечек, на которых мать записывала домашние расходы.

Я сел напротив неё, взял перо и принялся сверять записи. Сначала работа шла молча, но вскоре мать заметила, что я слишком часто отвлекаюсь и смотрю в сторону двери.

— Что тебя беспокоит, Матти? — спросила она, отложив одну из дощечек.

— Ничего, — ответил я, хотя сам понимал, что это неправда.

Мать не стала настаивать. Она продолжила считать монеты, а я водил взглядом по строкам книги, не разбирая цифр. Наконец заговорил.

— Если отец не сможет поехать в город, кто повезёт муку?

— Пока не знаю, — призналась мать. — Может, придётся отложить продажу.

— Но ведь купец ждёт. И деньги нужны.

— Знаю.

Я помедлил, затем сказал то, о чём думал почти весь день:

— Я мог бы поехать вместо него.

Мать подняла глаза. Она не рассмеялась и не сказала, что я слишком молод, но посмотрела на меня так внимательно, что мне стало немного неловко.

— Ты уверен, что справишься? — спросила она.

— Конечно. Я знаю, сколько мешков приготовлено, сколько они весят и какую цену обещал Альбрехт. Отец сам учил меня вести записи.

— Это правда, — согласилась мать. — Только продажа муки — не одна арифметика. Нужно договориться с людьми, проверить вес, получить деньги, проследить за лошадьми и вернуться домой. Если что-то пойдёт не так, отца рядом не будет.

— Я понимаю.

— Понимаешь ли?

В её голосе не было насмешки, но вопрос задел меня сильнее, чем я ожидал. Мне хотелось доказать, что я способен на большее, чем просто таскать мешки и записывать цифры в книгу. Я уже несколько лет работал на мельнице, знал покупателей и ездил с отцом в Келльбрук. Почему же все продолжали говорить со мной так, словно я едва научился ходить?

— Мам, — начал я, стараясь говорить спокойно, — если мне никогда ничего не доверять, я так и не научусь. Отец сам говорит, что однажды мельница станет моей. Но как я буду ею управлять, если не умею даже отвезти муку в город?

Мать положила перо поперёк раскрытой книги и внимательно на меня посмотрела.

— Когда мне было немногим больше лет, чем тебе сейчас, — сказала она, — моя мать впервые отправила меня одну на рынок. Нужно было продать масло и купить ткань. Я заранее всё посчитала, знала, сколько должна получить и сколько могу потратить. А потом одна торговка так ловко меня заговорила, что я вернулась домой с тканью хуже той, которую собиралась купить, да ещё и переплатила.

Я удивлённо посмотрел на неё. Мать редко рассказывала о собственной молодости, а представить её обманутой на рынке было почти так же трудно, как отца лежащим без дела.

— И что сказала бабушка? — спросил я.

— Спросила, почему я не посоветовалась с кем-нибудь, прежде чем отдавать деньги. А я ответила, что хотела справиться сама.

Мать улыбнулась, вспоминая что-то своё.

— Знаешь, что она мне тогда сказала? Что самостоятельность не в том, чтобы всё делать без чужой помощи. А в том, чтобы понимать, когда эта помощь нужна.

Я опустил глаза к книге. Мне показалось, что она снова пытается объяснить мне то же самое, о чём говорил отец после спора с крестьянином. Наверное, в этом была какая-то важная мысль, но признавать её правоту мне всё ещё не хотелось.

— Я ведь не собираюсь ехать совсем один, — возразил я. — Конни может помочь. Он давно просился в город, да и с лошадьми обращаться умеет.

— Конрад хороший мальчик, — сказала мать. — Только вы вдвоём иногда стоите одного неразумного человека.

Я улыбнулся.

— Это потому, что ты нас вместе видишь.

— Именно поэтому, — согласилась она.

Мы подробно разобрали предстоящую продажу. Мать задавала вопросы о дороге, цене муки, порядке расчётов и о том, где я собираюсь оставить телегу, пока буду искать купца. На некоторые я отвечал сразу, над другими приходилось задумываться. Она не пыталась меня запутать, но после каждого ответа находила новую подробность, о которой я прежде не подумал.

Наконец мать закрыла книгу и поднялась из-за стола.

— Посмотрим, что скажет отец. Пока никакого решения нет. И, Матти, не надо думать, будто мы сомневаемся в тебе только потому, что тебе пятнадцать. Просто цена ошибки иногда бывает слишком высокой.

Я хотел спросить, неужели она сама никогда не ошибалась после той истории с тканью, но передумал. Вместо этого помог убрать со стола, отнёс книгу в комнату отца и пожелал ему спокойной ночи.

Он лежал на широкой лавке, подложив под больную ногу свёрнутое одеяло. При свете свечи лицо его казалось усталым, а на лбу залегли глубокие складки. Увидев меня, отец приподнялся на локте.

— С телегой закончили? — спросил он.

— Закончили. Колёса закрепили, ось проверили. Завтра ещё раз осмотрю, прежде чем грузить.

— Хорошо. Только не торопитесь с погрузкой, пока не будет ясно, когда поедем.

Я всё-таки спросил:

— А если ты не сможешь, я могу поехать вместо тебя?

Отец долго смотрел на меня, затем перевёл взгляд на перевязанную ногу.

— Поговорим завтра, — сказал он наконец. — Сейчас поздно.

Я пожелал ему спокойной ночи и вышел. Ответ меня не удовлетворил, но в то же время отец не отказал сразу, а значит, надежда оставалась.

На следующий день я с самого утра занялся мельничными делами. Отец пытался руководить из дома, посылая работников то за книгой, то за инструментами, то за очередным объяснением того, что происходило во дворе. Мать несколько раз просила его успокоиться и не мешать людям работать, но он только сердито ворчал, что без него всё непременно пойдёт наперекосяк.

Я старался делать как можно больше самостоятельно. Проверил работу жерновов, помог разгрузить две телеги с зерном, проследил за очисткой новой партии ржи и ещё до полудня успел заглянуть к кузнецу, чтобы узнать, готова ли скоба. Мастер обещал закончить к вечеру, но, услышав о случившемся с отцом, посоветовал не спешить с тяжёлыми перевозками. Я поблагодарил его и вернулся на мельницу, чувствуя себя почти настоящим управляющим.

После полудня во двор въехал незнакомый всадник. Вернее, незнакомой была лошадь — высокого рыжего мерина я прежде не видел, — а вот самого всадника узнал почти сразу. Это был Филипп Альбрехт, сын келльбрукского купца, с которым отец вёл дела уже много лет. Филиппу было лет шестнадцать или семнадцать, он носил добротную городскую одежду, следил за чистотой сапог и держался с той уверенностью, которая часто встречается у молодых людей, привыкших разговаривать с приказчиками от имени своих отцов.

Я вышел ему навстречу, когда он спешился возле колодца.

— Добрый день, Филипп. Ты к отцу?

— К мастеру Генриху, — подтвердил он, поправляя ремень дорожной сумки. — У меня письмо от моего отца. Дело срочное.

Я предложил ему воды и велел одному из работников присмотреть за лошадью, после чего проводил гостя в дом. Отец сидел возле окна, вытянув больную ногу на низкой скамье, и просматривал записи. Увидев Филиппа, он нахмурился, но сразу отложил книгу.

— Что случилось? — спросил отец. — Йост передумал брать муку?

— Наоборот, мастер Генрих, — ответил Филипп, доставая письмо. — Ему нужно больше, чем он собирался покупать. И как можно скорее.

Отец развернул письмо и принялся читать. Я стоял рядом, стараясь не заглядывать ему через плечо, хотя любопытство буквально распирало меня. Наконец он дочитал, сложил лист и посмотрел на Филиппа.

— Военные, значит?

— Да. Вчера пришли два больших речных судна с армейскими снабженцами. Они закупают муку, зерно, солонину и всё, что можно быстро погрузить. Отец говорит, что спрос сейчас большой, а цена лучше обычной. Но баржи задерживаться не собираются. Если хотим продать по этой цене, нужно доставить муку не позднее послезавтрашнего утра.

Отец задумчиво потёр подбородок. Я видел, что предложение его заинтересовало: армейские закупки обычно давали возможность продать крупную партию сразу, не ожидая, пока несколько мелких покупателей соберут деньги. Но затем он посмотрел на свою ногу, и выражение лица изменилось.

— Не вовремя, — пробормотал он. — Совсем не вовремя.

Филипп заметил повязку и спросил, что произошло. Отец коротко рассказал о несчастном случае, стараясь представить всё пустяком, хотя я видел, как он поморщился, когда попытался удобнее устроить ногу.

— Если дело только в перевозке, — сказал Филипп после небольшой паузы, — мой отец может прислать людей. Но тогда придётся вычесть из цены расходы на дорогу и погрузку. И, боюсь, не раньше завтрашнего вечера.

Отец покачал головой.

— Завтра вечером уже поздно выезжать. До Келльбрука не доберутся вовремя.

Сердце забилось чаще. Вот она, возможность, о которой я говорил матери: купцу нужна мука, цена хорошая, отец ехать не может, а я знаю дорогу, количество мешков и условия сделки.

— Я могу отвезти, — сказал я прежде, чем успел как следует обдумать слова.

Отец и Филипп одновременно посмотрели на меня.

— Матти, — начал отец, но я уже сделал шаг вперёд.

— Я всё подготовлю. Мешки проверены, телегу мы починили, дорогу я знаю. Филипп может передать отцу, что мы приедем вовремя. Конни поедет со мной, он поможет с лошадьми и разгрузкой.

Отец медленно сложил письмо и положил его на стол.

— Ты хоть понимаешь, сколько там денег?

— Понимаю. Мы ведь считали цену ещё на прошлой неделе.

— А если на пристани окажется другой вес? Если снабженцы потребуют скидку? Если купец скажет, что мука отсырела в дороге?

Я открыл рот, собираясь ответить, но отец поднял руку.

— Не спеши. Подумай сначала.

Я заставил себя замолчать. Филипп стоял возле двери и с явным интересом наблюдал за нашим разговором. Мне было неприятно, что отец задаёт такие вопросы при постороннем, словно я совсем ничего не умею, но после вчерашнего разговора с матерью я решил хотя бы попытаться отвечать спокойно.

— Вес проверим при разгрузке, — сказал я. — Если будут сомнения, позовём городского весовщика. Мешки накроем полотном, а перед погрузкой ещё раз осмотрим. Насчёт цены... у нас ведь есть письмо Альбрехта с предложением. Он не станет менять условия просто так.

Филипп улыбнулся: мои слова его, кажется, устроили.

— Отец действительно обещал принять муку по указанной цене, если качество будет прежним, — заметил он. — И я могу заранее предупредить приказчика, чтобы вас ждали.

Отец посмотрел на него, затем снова на меня. Я видел, что он всё ещё сомневается, но уже не считает моё предложение совершенно невозможным.

— Ладно, — сказал он наконец. — Дайте мне подумать. Филипп, передай отцу, что мы ответим сегодня до вечера. Если решим ехать, отправим с тобой записку.

Филипп согласился и поднялся. Я проводил его во двор, помог напоить лошадь и спросил, сколько времени он собирается оставаться в деревне. Он ответил, что переночует на постоялом дворе, поскольку возвращаться в город поздно, а утром поедет обратно. Я предложил ему заглянуть к нам вечером за ответом, и он обещал прийти.

Когда Филипп уехал, я вернулся в дом. Отец всё ещё сидел у окна с письмом в руках. Мать стояла рядом и, судя по выражению её лица, уже успела выслушать основную часть разговора.

— Значит, хочешь ехать, — сказал отец, когда я вошёл.

— Хочу, — ответил я.

Он велел принести книгу учёта и усадил меня напротив. Следующие полчаса превратились в настоящий экзамен. Отец спрашивал о количестве мешков, весе, цене, расходах на дорогу, плате за стоянку в городе и о том, как следует оформлять расписку. Он придумывал разные неприятности, которые могли случиться по пути, а я старался отвечать как можно точнее. Иногда мне приходилось заглядывать в записи, иногда — пересчитывать суммы прямо на полях чернового листа.

Один раз я ошибся, забыв учесть плату за городские весы. Отец заметил это сразу, но не стал ругать, а только велел пересчитать ещё раз. Когда я закончил, он долго смотрел на получившуюся сумму, затем закрыл книгу и откинулся на спинку стула.

— Считать ты умеешь, — признал он. — И дорогу знаешь. Но деньги получишь большие, Матти. Не вздумай хвастаться ими в городе и никому не показывай без надобности.

Я кивнул.

— И никаких лишних покупок, пока не закончишь дело. Сначала сдашь муку, получишь расписку и деньги, потом уже можешь смотреть город. Понял?

— Понял.

— Деньги держать при себе не станешь. Отдашь на хранение Йосту Альбрехту, пока не соберёшься домой. Он человек надёжный, мы с ним давно работаем. Если понадобится, он выдаст тебе письменное подтверждение, что принял всю сумму.

Пока отец продолжал наставления, я уже прикидывал, где купить Анне обещанную ленту. На это у меня имелось несколько собственных медяков; к отцовской выручке я прикасаться не собирался.

— Конрад поедет с тобой, если Отто разрешит, — продолжил отец. — Но отвечать за всё будешь ты. Не он, не приказчик Альбрехта и не какой-нибудь добрый человек на пристани. Ты. Если возникнет спор, не лезь в драку и не пытайся доказать, что умнее всех. Найди Филиппа или самого Йоста, объясни, в чём дело, и попроси помощи.

Я хотел возразить, что справлюсь сам, но вовремя вспомнил слова матери и промолчал.

Отец заметил моё колебание и усмехнулся.

— Вот видишь, уже учишься.

Мать подошла ближе и положила руку ему на плечо.

— Значит, отпускаешь?

Отец вздохнул, посмотрел на перевязанную ногу и наконец кивнул.

— Отпускаю. Только если всё подготовим как следует.

Я едва не вскочил со стула. Но отец тут же велел составить список всего необходимого и проверить корм для лошадей. До вечера дел оказалось столько, что радоваться разрешению было некогда.

Конни я нашёл возле плотницкой мастерской. Он сидел на перевёрнутом бревне и строгал небольшую деревянную фигурку, время от времени поглядывая на отца, который работал под навесом. Увидев меня, друг сразу понял по выражению моего лица, что случилось что-то интересное.

— Ну что? — спросил он, откладывая нож. — Отпустил?

— Отпустил, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Только ехать придётся завтра на рассвете. И работать по-настоящему, а не просто смотреть город.

Конни вскочил с бревна так быстро, что фигурка упала в траву.

— Серьёзно? В Келльбрук?

— Да. Но сначала спроси у отца.

Мастер Отто, услышав наши голоса, вышел из-под навеса и поинтересовался, что мы опять задумали. Я объяснил ему про армейскую закупку, травму отца и необходимость срочно отвезти муку в город. Отто слушал внимательно, изредка поглядывая на сына, который стоял рядом с таким видом, будто уже мысленно ехал по дороге к Келльбруку.

— Генрих действительно тебя посылает? — уточнил плотник, когда я закончил.

— Да, мастер Отто. Он сам сказал, что Конни может поехать, если вы разрешите.

Отто почесал подбородок и посмотрел на сына.

— Помогать будешь, а не по трактирам шататься?

— Конечно, отец, — с готовностью ответил Конни. — Я же не маленький.

— Вот именно это меня и тревожит, — проворчал Отто. — Когда ты был маленьким, хотя бы слушался.

Я отвернулся, пряча улыбку. Отто ещё поворчал, что у него самого работы невпроворот, но в конце концов разрешил сыну ехать. Велел взять крепкие сапоги, запасную рубаху и плащ: в дороге погода меняется быстро.

— И смотри мне, — добавил он, указывая на сына пальцем. — Матиас за торговлю отвечает, а ты за лошадей и телегу. Если вернётесь без колеса, будешь новое делать своими руками.

— А если без лошади? — не удержался Конни.

Отто посмотрел на него так, что тот немедленно перестал улыбаться.

— Тогда лучше тебе самому не возвращаться, — ответил плотник.

Мы оба поняли, что он шутит лишь наполовину.

Вернувшись на мельницу, я принялся за приготовления. Работники уже начали грузить мешки, и мне пришлось несколько раз сверять количество с записями, чтобы ничего не перепутать. Мы укладывали муку плотными рядами, следя, чтобы вес распределялся равномерно, затем накрывали груз полотном и крепко затягивали верёвки. Я проверил колёса, осмотрел упряжь и убедился, что запасная скоба лежит в ящике с инструментами. Отец несколько раз присылал за мной, чтобы уточнить какую-нибудь мелочь, но в основном позволял работать самостоятельно.

Мать тем временем собирала дорожные припасы. Она приготовила хлеб, сыр, несколько кусков холодного мяса и небольшую флягу с питьём. Потом добавила чистую рубаху, запасные чулки и тёплый плащ, хотя я уверял, что в такую погоду он совершенно не понадобится.

— Дорога не спрашивает, какую погоду ты ожидал, — заметила она, складывая вещи в мешок. — И не вздумай ехать ночью, если задержитесь в городе. Лучше переночуйте у Альбрехта или на постоялом дворе, чем рисковать лошадьми в темноте.

Я обещал быть осторожным, хотя сам надеялся управиться за один день и вернуться домой как можно скорее. Мне хотелось показать отцу, что я способен не только отвезти муку, но и сделать это быстрее, чем он рассчитывал.

К вечеру всё было готово. Филипп Альбрехт зашёл за ответом и получил от отца записку с подтверждением, что мы привезём муку к назначенному времени. Он пообещал предупредить приказчика и пожелал нам хорошей дороги. После его ухода отец ещё раз проверил список груза, велел мне сесть рядом и внимательно выслушать последние наставления.

— Деньги не пересчитывай на улице, — сказал он. — Получишь их у Альбрехта, сверишь сумму с распиской и сразу отдашь ему на хранение до отъезда. Если кто-нибудь предложит сделку выгоднее, не соглашайся без моего разрешения. И не позволяй себя торопить, когда речь идёт о весе или плате.

— Я всё понял, отец, — ответил я, стараясь не показывать нетерпения.

— Знаю, что понял. Только понять и сделать — разные вещи.

Он немного помолчал, затем добавил уже мягче:

— Ты хорошо работал последние дни, Матти. Я вижу. Но не думай, что обязан справиться с любой неприятностью в одиночку. Если что-то пойдёт не так, обращайся к Йосту. Он поможет.

Я кивнул. Мне было приятно услышать похвалу, хотя последние слова снова напомнили, что отец всё ещё считает меня неопытным. Впрочем, спорить не хотелось. Завтра я впервые повезу в город большую партию муки без его сопровождения, и одно это значило для меня больше любых разговоров.

Когда я поднялся, отец неожиданно протянул руку. Я пожал её, чувствуя непривычную торжественность этого жеста. Обычно он просто хлопал меня по плечу или велел идти заниматься делом, но сейчас смотрел серьёзно, почти как на взрослого работника, которому доверяют важное поручение.

— Не подведи меня, сын, — сказал он.

— Не подведу, — ответил я.

Позднее, уже перед сном, мать ещё раз проверила мой дорожный мешок. Она убедилась, что там есть еда, запасная одежда и небольшой кошелёк с деньгами на дорогу, после чего завязала горловину крепким узлом. Я стоял рядом и терпеливо ждал, пока она закончит, хотя мне казалось, что все необходимые приготовления мы сделали ещё час назад.