Мелодия высоты

— С подругой?

— Да. Она скажет, что я сумасшедшая. Потом подумает. Потом скажет: «Езжай». Она всегда так.

— А ты?

— Я... — Мария открыла глаза. — Я не знаю, Витя. Я правда не знаю. Я боюсь. Не самолётов, а тебя. Боюсь, что всё вернётся. Таблетки, срывы, падения. Я не переживу второй раз.

Виктор молчал. Он не спорил, не обещал, не клялся. Молчал и в этом молчании было больше правды, чем в любой клятве.

— Я не могу обещать, что не вернётся, — сказал он. — Я могу обещать, что буду бороться. Каждый день. Без таблеток. С небом. С музыкой. С тобой — если ты будешь.

Катя приехала на следующий день.

Они сидели в квартире на Соколе — Мария в кресле, Катя на полу, спиной к дивану. Катя была маленькая, тёмненькая, с острым лицом и взглядом, который видел насквозь — не от проницательности, а от прямоты. Она работала логопедом в детском саду и привыкла к тому, что люди говорят не то, что думают, и думают не то, что чувствуют.

— Сумасшедшая, — сказала Катя.

— Я знала, что ты так скажешь.

— Подожди, я ещё не закончила. Сумасшедшая. Но не потому, что он зовёт тебя в Америку. А потому, что ты хочешь поехать.

— Откуда ты знаешь?

— По лицу. У тебя лицо человека, который уже решил, но ещё не знает об этом.

Мария засмеялась — потому что это было правдой. Она уже решила. Решила, когда самолёт поднялся над полем, и лес стал ковром, и река ниткой, и небо единственным, что осталось. Решила, когда Виктор сказал «мы» — не «я», не «дуэт», а «мы». Маленькое слово из двух букв, которое вмещало всё.

— А если он сорвётся? — спросила Катя.

— Буду рядом.

— А если ты сорвёшься?

— Я не сорвусь.

— Ты уже сорвалась. Когда ушла.

— Я не сорвалась. Я устала. Это разные вещи.

Катя посмотрела на неё — тем самым взглядом, который видел насквозь. Потом встала, обняла.

— Езжай, — сказала она. — Ты будешь жалеть, если не поедешь. А если поедешь и будет плохо — ты хотя бы будешь знать, что попробовала.

Мария позвонила Виктору в тот же вечер.

— Лечу, — сказала она. — Но не сразу. Мне нужно две недели. Студия, визы, договор с Ларисой Петровной. Она хоть и змея, но бумаги сделает быстро. И... — Она замолчала. — Витя, я хочу, чтобы ты кое-что сделал.

— Что?

— Полетай со мной ещё раз. Перед отлётом. Чтобы я не боялась.

— Ты не боишься.

— Боюсь. Просто не показываю.

— Как и всё.

— Как и всё.

Две недели прошли как два дня визы, документы, репетиции, а капелла в пустой квартире, где Мария пела одна, без микрофона, без колонок, без зала. Пела для стен и штор, и стены слушали, и шторы слушали, и где-то за стеной сосед стучал по батарее — не от злости, а в такт.

Виктор за эти две недели сделал три вещи.

Первое — долетал до Самары и обратно, один, на яке, четыре часа в воздухе. Геннадий Павлович сказал: «Готов к навигации». Виктор кивнул, но не это было главным. Главным было что он не думал о таблетках. Ни разу. Четыре часа, один, в небе и ни разу.

Второе — нашёл кольцо. Не в ювелирном — в антикварном, на Арбате. Маленький магазинчик, пропахший старой бумагой и нафталином, с табуретом вместо стула и владельцем-инвалидом, который говорил только по-французски. Кольцо было простое серебряное, с тонким ободком и без камня. Не обручальное — Виктор не знал, как называются такие кольца. Просто кольцо. Которое говорили: «Я здесь. Я никуда».

Третье розы. Корзину роз, двадцать пять штук, белых, крупных, с тяжёлыми головами, которые пахли так, что у продавщицы на рынке слёзы навернулись. Виктор погрузил корзину в багажник такси, и таксист сказал: «Небось, сватаешься?» Виктор ответил: «Надеюсь».

Утро перед отлётом в Америку.

Виктор стоял на бетонной полосе аэродрома «Высота» и смотрел на самолёт. Не на як — на другой. Четырёхместный «Сессна-172», арендованный на неделю. Белый, с синими полосами, с салоном, пахнущим кожей и пластиком. За сиденьями багажник, а в багажнике, спрятанная под брезентом, лежала корзина роз. Белых, крупных, пахнущих так густо, что Виктор боялся — Мария почувствует запах ещё на земле.

Кольцо — во внутреннем кармане лётной куртки. Маленькое, лёгкое, едва ощутимое. Виктор трогал его через ткань — привычным жестом, как раньше трогал флакончик. Жест был тем же, смысл другим.

Мария приехала в десять. Джинсы, свитер, ботинки — не концертная Мария, не сценическая, а настоящая. С рюкзаком за спиной и паспортом в кармане.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответил он. — Готова?

— К чему?

— Ко всему.

Она засмеялась коротко, нервно, как смеются перед прыжком. Он подал ей руку она взяла. Пальцы были холодными, и он сжал их, и не отпустил.

— Полетели, — сказал он.

Самолёт поднялся легко. Не как як — «Сессна» была тяжелей, инертней, но и устойчивей. Виктор вёл, Мария сидела справа. Небо было чистым октябрьское, синее, без единого облака. Прощальное небо, как будто природа знала, что завтра они улетят в другую страну, и показывала им своё лучшее.

— Куда летим? — спросила Мария.

— На север. Над рекой. Увидишь.

Они летели вдоль Москвы-реки серебристой, изогнутой, как буква «S», написанная неуверенной рукой. Под ними проплывали посёлки, дачи, сады с голыми деревьями, дороги, забитые субботними машинами. Виктор смотрел вниз и думал: «Завтра мы будем лететь над океаном. Совсем другая вода, совсем другое небо. Но под нами та же земля, та же жизнь».

— Витя, — сказала Мария. — Что ты прячешь за сиденьем?

Он обернулся. Она смотрела на него прямо, без улыбки, с тем выражением, которое появлялось у неё, когда она знала, что её обманывают, и ждала, когда обманщик сознается.

— Ты что, почуяла?

— Пахнет розами.

Виктор смолчал. Потом:

— Не сейчас. Потом. Когда будем на месте.

— Что потом?

— Потом.

Мария не стала спрашивать. Она умела ждать лучше, чем он. Она повернулась к окну и смотрела, как земля плывёт внизу, медленная, огромная, спокойная. И вдруг сказала:

— Витя, я хочу спеть.

— Сейчас?

— Да.

— В самолёте?

— Да.

Он засмеялся. Но она не засмеялась она запела. Тихо, без микрофона, без аккомпанемента. «The Falling» — их песню, первую, ту самую, которую он написал за одну ночь в съёмной квартире на Патриарших. Она пела и её голос, чистый, как ручей в горах, заполнил кабину, смешался с гулом двигателя, с свистом ветра, с тишиной неба.

Виктор слушал. Слушал и забывал вести самолёт. Курс стал гулять — чуть влево, чуть вправо. Он поправил, выровнял, и подхватил. На слове «and I am falling, falling, falling — into you». Его голос тёмный, с хрипотцой — сплёлся с её, и они пели вместе, как тогда, три года назад, когда не было ни Дворцового, ни золотых дисков, ни флакончика. Только двое, мелодия и небо.

— Мы спелись, — сказала Мария, когда песня кончилась.

— Мы спелись, — повторил Виктор.

И в этот момент он понял: он сделает это. Сегодня. Не в Америке, не на сцене, не перед продюсером. Здесь. В небе. Где всё началось и где всё могло кончиться.

Он не сделал. Не успел.

Потому что в этот момент что-то стукнуло в двигателе.

Сначала звук. Не громкий, не взрыв стук. Глухой, тяжёлый, как будто кто-то ударил кулаком по железной бочке. Виктор посмотрел на приборы всё в норме. Обороты, давление масла, температура всё зелёное, всё ровное.

Потом ещё стук. Сильнее. И вибрация. Фюзеляж задрожал, как в лихорадке, приборы задребезжали в гнёздах, штурвал завибрировал в руках.

— Витя, — сказала Мария. Голос её был ровным, но он услышал в нём то, чего не слышал никогда: страх. — Что это?

— Не знаю, — ответил он. И соврал: — Ничего страшного.

Стук повторился и теперь он был не стуком, а грохотом. Двигатель взревел, захлебнулся, взревел снова. Из капота потянулся дым тонкий, серый, как нитка.

— Витя!

— Вижу. — Он потянулся к радиостанции. — «Высота», «Высота», я борт четыре-семь-два, чрезвычайная ситуация, двигатель, дым, прошу...

Радио молчало. Или он не слышал — гул двигателя заглушал всё.

Дым стал гуще. Из щелей капота показалось пламя оранжевое, яркое, живое. Оно лизало металл, и металл чернел, и дым валил чёрный, едкий, забивая кабину запахом горелой изоляции и бензина.

— Маска! — крикнул Виктор. — Под сиденьем, маска!

Мария нашла — дрожащими руками, путаясь в ремешках. Прижала к лицу. Он тоже одной рукой, другой держа штурвал.

— «Высота», чрезвычайная ситуация, борт четыре-семь-два, пожар двигателя, прошу...

Огонь охватил капот. Самолёт кренился влево — Виктор тянул штурвал вправо, но машина не слушалась, как живое существо, которому больно. Высота — тысяча двести метров. Падала быстро сто, восемьдесят, шестьдесят метров в минуту.

— Парашюты, — сказал Виктор. Голос его был тихим — не от страха, от того, что кричать было бесполезно. — Маша, парашюты. Под задними сиденьями. Достань. Быстро.

Мария полезла назад. Руки тряслись она рвала ремни, путалась в застёжках, роняла. Достала два парашюта — две громоздкие сумки, оранжевые, тяжёлые.

— Надевай! — Он отпустил штурвал. Самолёт качнулся, но не упал, ещё держался, ещё летел падая. Виктор схватил парашют, накинул, застегнул. — Ты?

— Я... — Мария держала парашют в руках и не двигалась. Лицо белое, глаза огромные, как блюдца. — Витя, я не... я не умею. Я никогда не...

— Маша, слушай меня. — Он повернулся к ней, взял за плечи. — Ты надеваешь. Прыгаешь. Считаешь: тысяча один, тысяча два, тысяча три — дёргаешь кольцо. Всё. Ты поняла?

— Нет...

— Ты поняла?

— Да.

— Надевай.

Она надела. Пальцы не слушались он застегнул за неё, проверил, подтянул.

— Витя, я боюсь.

— Я знаю.

— Я не хочу.

— Маша. — Он посмотрел ей в глаза. — Ты прыгнешь. Ты должна. Ты выживешь. Ты будешь жить.

— А ты?

— Я следом.

Врал. Он не знал — следом или нет. Двигатель горел, крыло почернело, самолёт падал, и он не знал, успеет ли. Но сейчас это не имело значения. Имело значение она.

Он открыл дверцу. Ветер ворвался в кабину холодный, свирепый, забивая дым, забивая огонь, забивая всё.

— Прыгай!

Мария стояла в дверце — внизу океан, синий, огромный, бесконечный. Ветер рвал волосы, прижимал свитер к телу. Она смотрела вниз и не двигалась.

— Маша!

— Я не могу!

Он подтолкнул мягко, но твёрдо. Она качнулась и упала. Вниз, в синеву, в ветер, в бездну. Он видел, как она падала — маленькая белая точка на фоне океана, как снежинка на синей бумаге.

Потом рванулся к дверце сам. Но самолёт качнулся, и огонь метнулся к нему, и он отшатнулся, и дверца захлопнулась. Он дернул её — не открывается. Заклинило. Он ударил ногой — металл скрипнул, но не поддался. Ударил ещё и плечо пронзила боль, дверца дрогнула, приоткрылась на пять сантиметров.

Он выбрался боком, сдирая куртку, царапая руки. Ветер ударил в лицо, выбил дыхание. Он падал крутился, кувыркался, небо и океан менялись местами. Вытянул руку — искал Марию, искал белую точку в синеве. Нашёл — в двадцати метрах ниже, парашют уже раскрылся, белый купол, как цветок.

— Маша! — крикнул он. Ветер унёс слово, порвал, развеял.

Он дёрнул кольцо. Парашют раскрылся, рывок, удар, и падение замедлилось. Он висел — в воздухе, в ветре, в синеве и искал её глазами. Она была рядом. Двадцать метров, может, меньше. Купол её парашюта белел, как облачко. Он тянулся рукой, телом, всем существом. Поток ветра нёс его к ней ближе, ближе, десять метров, пять...

Их тела столкнулись. Удар — голова к голове, висок к виску. Боль белая, ослепительная, как вспышка. Кровь горячая, тёплая, по лицу, по глазам. Он почувствовал её руку — на секунду, на одну секунду, — схватил, сжал.

— Я люблю тебя, — крикнул он. — Больше жизни.

Ветр вырвал её руку. Купола разошлись. Она — в одну сторону, он — в другую. Океан принимал обоих синий, равнодушный, огромный.

Потом вода. Удар. Холод. Темнота.

Глава 6. Мёртвая вода

Вода была чёрной.

Не синей, не зелёной чёрной, как тушь, как бездна, как внутренность закрытого глаза. Виктор барахтался в ней — не понимая, где верх, где низ, не зная, дышит он или тонет. Парашют намотался на ноги, тянул вниз, как якорь. Он дёргал стропы — пальцы не слушались, скользили по мокрой ткани. Лёгкие горели. Голова раскалывалась — боль пульсировала в левом виске, тёплая, ритмичная, как второе сердце.