Любовь для горца

Я встаю. Иду к выходу. В дверях останавливаюсь.

— Спасибо, — говорю не оборачиваясь.

— За что? — голос Зары.

— За то, что не смеётесь.

— Мы ещё посмеёмся, — обещает Амир. — На свадьбе. Если доживёшь.

Я выхожу в коридор. Слышу, как за спиной Зара шипит на мужа: «Ну зачем ты так? Он же переживает!» И его спокойное: «Пусть переживает. Значит, живой».

Она стоит на крыльце. В одной толстовке. Волосы уже отросли чуть-чуть, торчат смешными вихрами. Смотрит в небо. Там снег идёт. Крупными хлопьями.

Я выхожу. Останавливаюсь рядом. Молчу.

Она косится на меня.

— Где куртка? — спрашиваю я. И сам себе противен. Опять командую.

— Не замёрзну, — отрезает она. И ждёт. Чего? Что я начну спорить?

Я делаю вдох. Выдох.

— Холодно сегодня, — говорю я. Просто констатирую факт. — Ветер.

— Ну и что?

— Ничего. Я просто говорю.

Она смотрит удивлённо. Поворачивается ко мне.

— Ты чего? Заболел? Или подменили?

— Может быть, — я смотрю на снег. — Красиво.

— Что?

— Снег. Красиво падает.

Она молчит. Долго. Я чувствую её взгляд на своём профиле.

— Ты странный сегодня, дядь Сабир.

— Сабир. Просто Сабир.

Тишина. Потом она тихо смеётся.

— Ладно. Сабир. А чего ты вышел?

Я пожимаю плечами.

— Подышать. Составишь компанию?

Она смотрит на меня подозрительно. Но остаётся.

Мы стоим на крыльце. Снег падает. Она ёжится. Я замечаю, но молчу. Не говорю про куртку. Просто снимаю свою — она тяжёлая, мужская, с мехом внутри — и накидываю ей на плечи.

Она вздрагивает.

— Ты...

— Мне не холодно, — перебиваю я. — Я закалённый.

Она кутается в мою куртку. Она ей огромна. Рукава болтаются, пальцев не видно. Но она не снимает. Смотрит на меня странно.

— Спасибо, — тихо.

— Пожалуйста.

Мы молчим. Снег идёт. Где-то в доме играет музыка. Амир включил Заре её любимые мелодии. А мы стоим на холоде, и я чувствую, как внутри тает лёд, которым я себя окружил на тридцать пять лет.

— Сабир, — она смотрит на меня снизу вверх. Ресницы в снежинках. Губы припухли от холода. — А ты чего такой сегодня... не такой?

— А какой я обычно?

— Злой. Командуешь всё время. А сегодня... добрый.

Я усмехаюсь. Впервые за долгое время — искренне.

— Может, я всегда такой. Просто боялся тебе показаться.

— Боялся? Ты? — она смеётся. — Ты ничего не боишься.

— Боюсь, — тихо говорю я. — Тебя боюсь.

Она замирает. Глаза становятся огромными.

— Почему?

Я смотрю на неё. На эти глаза. На снежинки в волосах. На тонкую шею, утонувшую в вороте моей куртки.

— Потому что ты — единственное, что я могу потерять. А я не умею терять. Я умею только убивать тех, кто угрожает. Но ты не угрожаешь. Ты просто... есть. И это страшнее любой пули.

Она молчит. Дышит. Снег падает.

Потом делает шаг ко мне. Прижимается лбом к моей груди. Я чувствую тепло даже через свитер.

— Не потеряешь, — шепчет она. — Я никуда не денусь. Ты же меня не отпустишь.

Я обнимаю её. Осторожно. Боясь сломать. Боясь спугнуть. Боясь поверить.

— Не отпущу, — обещаю я в макушку, пахнущую снегом и ванилью. — Никогда.

Так мы и стоим. На крыльце. Под снегом. Старый пёс и дикая кошка, которая, кажется, начинает ему доверять.

Внутри — тепло.

Впервые за долгое время — тепло.

И я думаю: может, этот совет — не такой уж и дурацкий. Может, правда — не в силе. Может, правда — в этом. В умении ждать. В умении быть рядом. В умении не командовать, а просить.

Я прошу тебя, Айша. Останься. Будь моей. Просто будь.

Вслух не говорю. Рано. Но она, кажется, слышит.

Потому что её рука — тонкая, холодная — находит мою и сжимает.

— Пойдём в дом, — шепчет она. — Чай будешь?

— Буду, — говорю я.

И мы идём. Вместе. В дом, где пахнет выпечкой и любовью.

Маленькая победа. Первая. Но самая важная.

Глава 4.

Сабир

Этот план — идиотский. Я стою посреди торгового центра и чувствую себя полным кретином. В руках у меня маленькая коробочка. В коробочке — серебряные серёжки с бирюзой. Не дорогие. Не вульгарные. Просто красивые. Зара сказала: «Она не примет дорогой подарок, решит, что ты откупаешься. А это — просто внимание. Ей понравится цвет, она любит синее».

Я смотрю на серёжки. Потом на себя в витрину. Мужик в чёрном свитере, с сединой на висках, со шрамом над бровью, разглядывает девичью бижутерию. Картина маслом.

Продавщица за стеклом улыбается мне. Молоденькая, в смешной форме. Думает, наверное, что я дочери покупаю. Или любовнице.

Я резко разворачиваюсь и иду к кассе.

Хватит думать. Надо делать.

Амир сказал, она в своей комнате. Я один в коридоре с дурацкой коробочкой в кармане.

Подхожу к её двери. Стучу.

— Кто?

— Я.

Пауза. Потом:

— Войди.

Я открываю. Она сидит на кровати, скрестив ноги. В наушниках. Ноутбук перед ней. Что-то смотрит. Увидев меня, снимает наушники.

— Чего?

— Работаешь?

— Учусь, — поправляет она. — Зачёт по литературе. «Война и мир» читать надо, а я не могу. Скучно.

Я прохожу. Сажусь на стул у её стола. Близко, но не слишком. Смотрю на неё. Растрёпанная, в огромной футболке, с голыми ногами. Кусает губу. Ждёт, что я скажу.

— Я тебе принёс кое-что, — говорю. И сам себе противен. Голос дрожит? Нет. Не должен.

— Подарок? — она приподнимает бровь. — Ты? С чего это?

— С того, что захотел.

Достаю коробочку. Протягиваю.

Она смотрит на неё подозрительно. Берёт. Открывает.

В комнате тихо. Только её дыхание.

— Сабир... — тихо. — Это...

— Серёжки. Бирюза. Ты любишь синий.

Она поднимает глаза. В них что-то странное. То ли удивление, то ли... влажность какая-то.

— Откуда ты знаешь, что я люблю синий?

— Твоя толстовка. С принтом. Ты её каждый день носишь. И кружка твоя — синяя. И закладка в книге, которую ты читаешь — синяя.

Она молчит. Смотрит на меня. Потом переводит взгляд на серёжки. Проводит пальцем по камню.

— Красивые, — шепчет.

— Примерь.

Она мнётся. Потом быстро, будто боясь передумать, вдевает одну. Пальцы дрожат. Не попадает в дырочку. Я протягиваю руку.

— Можно?

Она замирает. Потом кивает.

Я беру серёжку. Аккуратно, стараясь не касаться лишнего, вдеваю в мочку. Мои пальцы — грубые, в мозолях — касаются её нежной кожи. Она вздрагивает. Я чувствую, как бьётся её пульс под подушечками.

Вторая. Так же осторожно. Готово.

Она поворачивается к маленькому зеркалу на стене. Смотрит. Трогает серёжки.

— Красиво, — говорит себе.

— Тебе идёт, — говорю я.

Она поворачивается ко мне. Улыбается. Впервые за долгое время — по-настоящему. Не насмешливо, не колюче. Тепло.

— Спасибо, Сабир.

— Пожалуйста, Айша.

Мы смотрим друг на друга. И я чувствую — момент. Он здесь. Надо ловить.

— Айша, — говорю тихо. — Можно спросить?

— Ну?

— Ты думала когда-нибудь о браке? О замужестве?

Она замирает. Глаза становятся осторожными.

— В каком смысле?

— В прямом. Ты хочешь замуж? Когда-нибудь?

Она отводит взгляд. Крутит серёжку в ухе.

— Не знаю. Наверное. Все хотят, да?

— Не все. Я спрашиваю — ты хочешь?

Молчание. Потом она тихо:

— А ты чего спрашиваешь?

— Интересно, — пожимаю плечами. — Мы живём в одном доме. Я за тебя отвечаю. Я должен знать, что ты думаешь.

Она смотрит на меня долго. Испытующе. Потом решается:

— Я хочу. Но не как у нас принято. Не чтобы меня продали, не чтобы решали за меня. Чтобы я сама выбрала.

— И какого ты выберешь?

— Не знаю. — Она задумывается. — Сильного. Чтобы со мной справился.

— Справился? — я приподнимаю бровь.

— Ну да. Я же... сложная. Меня просто так не приручишь. Нужен тот, кто выдержит. Кто не сломается от моего характера. Кто будет рядом, даже когда я кусаюсь.

У меня внутри всё сжимается. Потому что это — я. Это про меня.

— А ещё? — спрашиваю хрипло.

— Надёжный, — продолжает она, глядя в окно. — Чтобы я знала: что бы ни случилось, он придёт. Спасёт. Защитит. Не предаст. И... — она запинается. — Чтобы видел во мне не ребёнка. А женщину. Чтобы хотел меня. Понимаешь?

Я понимаю. Очень хорошо понимаю.

— А возраст? — осторожно спрашиваю. — Имеет значение?

Она усмехается.

— Ты про то, что старые — они опытнее? Не знаю. Наверное, главное — чтобы человек был. А сколько лет — какая разница?

Она поворачивается ко мне. Смотрит прямо в глаза.

— Ты чего разволновался, дядь Сабир? Или свататься пришёл?

Она смеётся. Шутит. Но в глазах — вопрос. Настоящий.

Я молчу. Смотрю на неё. На эти серёжки, которые ей так идут. На её тонкую шею. На губы, которые она кусает в ожидании.

И я решаюсь.

— А если да? — тихо говорю я. — Если я пришёл свататься?

Она замирает. Глаза расширяются.

— Ты... шутишь?

— Нет.

Тишина. Звенящая. Долгая. Я слышу, как стучит моё сердце. Как тикают часы на её столе. Как где-то в доме играет музыка.

Она смотрит на меня. Долго. Потом её лицо меняется. Насмешка. Та самая, которую я ненавижу.

— Сабир, ты серьёзно? — голос звенит. — Ты, старый пёс, решил на мне жениться? Ты вообще соображаешь? Тебе сколько? Тридцать пять? А мне восемнадцать! Ты мой отец мог бы быть!

Каждое слово — как пощёчина.

— Я не...

— Ты что, думал, я тут растаю от серёжек и побегу за тебя замуж? — она вскакивает с кровати. Глаза горят. — Ты мне как дядька! Как нянька! Ты командовал мной, куртку заставлял носить, а теперь — жениться? Ты вообще видел себя в зеркало? У тебя седина, шрамы, ты...

Она замолкает. Видит моё лицо.

Я встаю. Медленно. Внутри — ад. Всё кипит. Ярость, боль, унижение — всё смешалось в один комок, который душит.

Но снаружи — лёд.

— Всё понял, — говорю я спокойно. Совершенно спокойно. — Извини.

— Сабир, я не...

— Всё нормально. Ты права. Я старый. Идиот.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но я уже у двери.

Выхожу. Закрываю за собой. Иду по коридору. Спокойно. Ровно. Слышу, как за спиной открывается дверь.

— Сабир! Подожди!

Не останавливаюсь.

Выхожу на крыльцо. Снег идёт. Опять. Холодно. Куртку я оставил в доме. Плевать.

Ключи от машины в кармане. Сажусь. Завожу. Газ в пол.

Выезжаю со двора. В зеркале заднего вида — она стоит на крыльце. В одной футболке. Без куртки. Смотрит вслед.

Пусть смотрит.

Я давлю на газ.

Трасса пустая. Вечер. Снег заметает асфальт. Я еду быстро. Слишком быстро для такой погоды. Плевать.

В голове — её слова.

«Старый пёс». «Ты мой отец мог бы быть». «Ты вообще видел себя в зеркало?»

Видел. Я каждый день вижу. Шрамы. Седина. Мешки под глазами от бессонных ночей. Тридцать пять лет, из которых двадцать я убивал людей и прятался по углам. Какое, к чёрту, счастье? Какая семья?

Я — монстр. А она — ребёнок, который только начинает жить.

И я посмел подумать...

Руль в руках вибрирует. Я сбрасываю скорость. Останавливаюсь на обочине. Глушу мотор.

Тишина. Только снег стучит по стеклу.

Я закрываю глаза. Дышу. Медленно. Глубоко. Учишь других контролировать гнев — научись сам.

Не получается.

Внутри — не гнев. Там пустота. Чёрная дыра, которая высасывает всё. И в этой дыре — её голос. Её смех. Её глаза, которые смотрели на меня с насмешкой.

Я думал, мы понимаем друг друга. Думал, тот вечер на крыльце, снег, её рука в моей — это что-то значило. Думал, она чувствует то же.

А она просто играла. Со мной, как с котёнком. Проверяла границы. А когда я поверил — высмеяла.

Заслуженно.

Я открываю глаза. Смотрю на свои руки. Они убивали. Много. Этими руками я душил, стрелял, резал. И этими же руками я хотел прикасаться к ней. Хотел гладить, обнимать, любить.

Идиот.

Я завожу машину. Разворачиваюсь. Еду обратно в город. Не домой. В город. Туда, где можно напиться и забыться. Где нет её голоса. Где нет снега. Где нет этой боли.

Зазвонил телефон. Амир.

Я сбрасываю.

Зара.

Сбрасываю.

Айша.

Смотрю на экран. Её имя. Мигает.

Я давлю на газ. Телефон вибрирует в кармане. Долго. Потом замолкает.

Пусть.

Я не готов слышать её голос. Потому что если я услышу сейчас её голос — я либо разобью машину, либо прибью её. А я не хочу ни того, ни другого.

Я хочу просто исчезнуть. На час. На ночь. Навсегда.

Но я не могу. Потому что есть Амир. Есть Зара. И есть она.

Чёрт бы её побрал.

Чёрт бы побрал меня, старого дурака, который поверил, что может быть счастлив.

Глава 5.

Айша

Он уехал.

Я стою на крыльце босиком. Снег тает под ногами, но я не чувствую холода. Я смотрю на пустую дорогу, где только что исчезли его фары, и внутри у меня что-то обрывается.

Он уехал. Из-за меня.

— Айша, ты с ума сошла? — Зара вылетает из дома, накидывает на меня плед. — На улице минус! Иди в дом!

Я не двигаюсь. Смотрю на дорогу.

— Зара, он...

— В дом, быстро!

Она тащит меня внутрь. Я как кукла — ноги не слушаются. В гостиной тепло, пахнет выпечкой, но меня трясёт. То ли от холода, то ли от того, что внутри.

Зара усаживает меня на диван. Кутает в плед. Садится рядом. Молчит. Ждёт.

Я смотрю на свои руки. Они дрожат. Я сжимаю их в кулаки.

— Что ты ему сказала? — тихо спрашивает Зара.

Я молчу. Не могу. Слова застряли в горле, колючим комком.

— Айша.

— Я... — голос хриплый, чужой. — Я не знаю. Я... он пришёл. Подарил серёжки. Красивые. С бирюзой. Сказал, что я люблю синий. А я и правда люблю...

— И?

— И спросил про замужество. Про то, что я думаю. Какого мужа хочу. А потом... — я давлюсь воздухом. — Потом спросил, а если он пришёл свататься.

Зара замирает.

Я поднимаю на неё глаза. Она смотрит серьёзно, без улыбки.

— И что ты ответила?

Я отворачиваюсь. Смотрю в окно. Там темно. Только снег. И пустота.

— Я... я засмеялась. Сказала, что он старый пёс. Что он мне в отцы годится. Что у него седина и шрамы. Что он вообще видел себя в зеркало?..

Тишина. Такая густая, что режет уши.

Потом Зара медленно встаёт. Подходит к окну. Стоит спиной.

— Айша, — голос у неё странный. Спокойный. Слишком спокойный. — Ты понимаешь, что ты сделала?

— Я...

— Ты убила мужчину. Понимаешь? Не пулей, не ножом — словом. Ты взяла и плюнула в душу человеку, который... — она резко оборачивается. Глаза горят. — Который спас тебя. Который вытащил тебя из того ада. Который ночами не спал, когда ты боялась. Который куртку тебе носил, молоко варил, серёжки выбирал, потому что ты любишь синий!

— Я не...

— Ты знаешь, кто он? — Зара подходит ближе. Голос звенит. — Он — горец. Он из тех, для кого честь и достоинство — не пустые слова. Он мог бы давно сломать тебя, поставить на место, заставить подчиняться. У него руки по локоть в крови, Айша. Он людей убивал, не моргнув глазом. А ты... ты просто девочка, которая дразнит его, издевается, проверяет границы. И он терпит. Он терпит всё, потому что...

Зара замолкает. Сглатывает.

— Потому что любит тебя, — заканчивает за неё Амир.

Я не слышала, как он вошёл. Он стоит в дверях. Спокойный, как всегда. Но в глазах — что-то твёрдое.

— Амир, — Зара поворачивается к нему. — Он не берёт трубку?

— Нет. Уехал в город. Я знаю, куда он мог поехать. Но не уверен, что стоит за ним ехать.

— Почему? — вырывается у меня.

Амир смотрит на меня. Долго. Изучающе. Потом садится в кресло напротив.

— Потому что Сабиру нужно пережить это самому. Он не щенок, которого надо жалеть. Он мужчина. А мужчины не любят, когда их жалеют. Особенно после того, как девчонка, которую они любят, смеётся им в лицо.

Каждое слово — как пощёчина.

— Я не смеялась... я...

— Ты что? Испугалась? — Амир приподнимает бровь. — Скажи честно. Ты испугалась, что он правда хочет тебя. Что он не шутит. Что всё это время — куртка, забота, эти его взгляды — это было не потому, что ты «девочка, которую надо спасать». А потому что ты — женщина, которую он хочет. И ты испугалась. И ударила первой, чтобы он не ударил тебя.

Я молчу. Потому что он прав. Боже, как он прав.

Зара садится рядом. Берёт мою руку.

— Айша, — тихо говорит она. — Ты боишься?

Я смотрю на неё. И внутри всё рушится.

— Да, — шепчу я. — Я боюсь. Он... он такой огромный. Такой сильный. У него такие руки... А я... я просто... я ничего не умею. Я не знаю, как быть женщиной. Я не знаю, как любить. Меня никто не любил. Отец хотел продать. Мама... она умерла, когда я маленькая была. Я не помню её. А Сабир... он первый, кто... кто просто есть. Кто заботится. Кто смотрит так, будто я — самое ценное, что есть в мире. И это страшно.

Слёзы текут сами. Я не плакала с тех пор, как меня закрыли в том подвале. А сейчас плачу. Размазываю слёзы по щекам, как маленькая.

— Я не знаю, что делать, — всхлипываю я. — Я не знаю, как к нему относиться. Он для меня всё. Он — воздух. Он — стены. Он — тепло. Но когда он рядом, у меня сердце останавливается. Я не могу дышать. Я начинаю злиться, колоть его, потому что... потому что если я не буду колоть, я просто упаду к его ногам и больше никогда не встану. А я не хочу быть слабой. Я не хочу, чтобы он думал, что я — ребёнок, который влюбился в спасителя. Я хочу быть равной. Я хочу, чтобы он видел во мне женщину. А во мне — ничего женского. Я тощая, страшная, волосы короткие, груди нет, я...

— Замолчи, — Зара обнимает меня. Крепко. — Замолчи, дурочка. Ты красивая. Ты очень красивая. И он это видит. Он видит тебя настоящую. А ты его — нет.

— Что?

— Ты видишь в нём «старого пса», «дядьку», спасителя. А он — мужчина. Который боится тебя потерять. Который с ума сходит от одной мысли, что ты посмотришь на другого. Который готов на всё, лишь бы ты была счастлива. Даже уйти, если ты скажешь.

Я замираю.

— Уйти?

— А ты думала? — Амир встаёт. Подходит к бару, наливает себе виски. — Сабир — не из тех, кто будет навязываться. Если ты дашь ему от ворот поворот — он уйдёт. Уедет. Исчезнет из твоей жизни. Чтобы не мешать. Чтобы ты нашла себе нормального, молодого, без шрамов. Он же у нас «старый пёс», да? — усмехается горько. — Самоотверженный идиот.

У меня внутри всё холодеет.

— Он... он не вернётся?

— Не знаю, — пожимает плечами Амир. — Зависит от того, насколько сильно ты его ранила.

Я смотрю на телефон. Набираю снова. Вызов. Гудок. Ещё. Ещё.

— Абонент временно недоступен...

Он отключил телефон.

— Нет, — шепчу я. — Нет, нет, нет...

Я вскакиваю. Бегу к двери.

— Айша, стой! — кричит Зара.

— Я найду его!

— На улице ночь! Мороз! Ты в футболке!

Я не слушаю. Выбегаю на крыльцо. Темнота. Снег. Пустая дорога. Холод обжигает кожу. Я бегу босиком по снегу, к воротам. Не знаю куда. Просто бегу.

За спиной шаги. Амир настигает меня в два прыжка. Хватает за плечи. Разворачивает.

— Ты с ума сошла!

— Пусти! — я вырываюсь. — Пусти, я должна...

— Ничего ты не должна! — он трясёт меня. — Успокойся! Истерикой делу не поможешь!

Я замираю. Смотрю в его лицо. Он злой. Но глаза — добрые.

— Что мне делать? — шепчу я. — Амир, что мне делать? Я не хочу, чтобы он уходил. Я не хочу жить без него. Я... я люблю его. Я дура, я идиотка, я испугалась и ляпнула чушь, но я люблю его. Сильнее, чем себя. Сильнее, чем всё.

Амир вздыхает. Подхватывает меня на руки и несёт в дом.

— Для начала — одеться и успокоиться. Потом — ждать.

— Ждать?

— Да. Если он захочет вернуться — вернётся. Если нет — ты его не догонишь. Сабир, если не хочет, чтобы его нашли — не найдут. Даже я.

Он заносит меня в гостиную. Зара тут же накидывает на меня плед, растирает замёрзшие ноги.

— Господи, ноги ледяные. Сейчас чай принесу.

Я сижу, смотрю в одну точку. Телефон в руках. Я набираю снова и снова. «Абонент временно недоступен». «Абонент временно недоступен». «Абонент...»

— Перестань, — Амир забирает телефон. — Только батарейку посадишь. Пусть остынет. И ты остынь.

— А если он не вернётся? — смотрю на него. В глазах снова слёзы. — Если я его потеряла?

— Айша, — он садится на корточки передо мной. — Сабир тридцать пять лет жил один. У него никого не было. Ни жены, ни детей, ни дома. Только работа, кровь и смерть. А потом появилась ты. Ты думаешь, он сможет от этого отказаться? Просто так взять и уйти?

— Я его унизила.

— Да. Унизила. Но он сильный. Он переживёт. Вопрос в другом: ты готова признать, что была неправа? Готова бороться за него?

Я смотрю на него. Киваю.

— Готова. На всё готова.

— Тогда сиди и жди. И молись, если умеешь.

Амир уходит. Зара приносит чай. Садится рядом. Молчит. Мы сидим в тишине. Часы тикают. Снег идёт за окном.

Час. Два. Три.

Телефон молчит.

Я смотрю на серёжки. Они всё ещё в ушах. Бирюза. Красивые.

«Я тебе принёс кое-что. Сережки. Бирюза. Ты любишь синий».

Он заметил. Он всё замечает. Мою толстовку. Мою кружку. Мою закладку. Он смотрит на меня так, будто я — книга, которую он читает каждую ночь.

А я... я плюнула ему в душу.

— Зара, — шепчу я. — А если он... если с ним что-то случится? Он же злой уехал. Дорога скользкая. Он мог...

— Не думай об этом, — обнимает она меня. — С ним всё будет хорошо. Он справится. Он всегда справлялся.

— А если нет? Если я его больше никогда не увижу?

Зара молчит. Потом тихо:

— Тогда ты будешь жалеть об этом всю жизнь. Поэтому, когда он вернётся — если он вернётся — ты должна будешь сделать правильный выбор.

— Какой?

— Сказать правду. Что ты чувствуешь. Без игр, без насмешек, без защиты. Просто открыться. Как перед прыжком в пропасть.

Я смотрю в окно. Снег идёт. Темнота. Пустота.

Где ты, Сабир? Где ты, старый пёс? Возвращайся. Я всё отдам. Я всё скажу. Я на колени встану. Только вернись.

Пожалуйста.

Четыре утра. Я не сплю. Сижу в своей комнате. Смотрю на серёжки в зеркале.

Где-то вдалеке слышен звук мотора.

Я замираю. Прислушиваюсь.

Мотор затихает у ворот.

Я срываюсь с места. Лечу по коридору. Вниз по лестнице. К входной двери.

Замираю.

Дверь открывается.

На пороге стоит Сабир. Весь в снегу. Волосы мокрые. Глаза — пустые. Усталые. Чужие.

Он смотрит на меня. Долго.

— Все в порядке? — спрашивает хрипло.

— Да, — шепчу я.

— Иди спать. Поздно.

Он проходит мимо. Даже не касается. Направляется к лестнице.

— Сабир, — голос дрожит.

Он останавливается. Не оборачивается.

— Я... я хотела сказать...

— Не надо, — перебивает он. — Устал. Завтра.

И уходит. Наверх. В свою комнату. Дверь закрывается.

Я стою в прихожей. Одна. Смотрю на лестницу, где он только что исчез.

Он вернулся. Живой. Целый.

Но между нами — стена. Которую я построила своими руками.

И я не знаю, как её разрушить.

Глава 6.

Айша

Три дня. Три дня он со мной не разговаривает.

Нет, он говорит. «Привет». «Пока». «Подвинься». Холодно. Вежливо. Как с чужой. Как с соседкой по коммуналке, которая случайно оказалась на его территории.

Это хуже, чем если бы он орал. Хуже, чем если бы он меня ударил. Потому что его глаза... они пустые. Он смотрит сквозь меня. Как будто меня нет.

Я схожу с ума.

— Айша, поешь, — Зара ставит передо мной тарелку.

— Не хочу.

— Ты третьи сутки не ешь. Хочешь в больницу загреметь?

Я смотрю в окно. Там, во дворе, он. Сабир.

На нём только спортивные шорты. Чёрные. Короткие. И всё.

Боже.

Он висит на турнике. Подтягивается. Медленно, мощно. Каждое движение — как отдельный удар сердца. Мышцы на спине перекатываются под кожей. Шрамы — белые полосы на смуглой коже — тянутся вдоль позвоночника, по лопаткам, по рёбрам. Я никогда не видела столько шрамов на одном человеке. Карта боли. Карта его жизни.

Он отпускает турник, спрыгивает на землю. Поворачивается.

Я давлюсь воздухом.

Грудь. Широкие плечи. Твёрдый пресс, расчерченный кубиками. Тёмные волосы на груди, дорожка вниз, уходящая под резинку шорт. Руки — огромные, жилистые, с венами, которые вздуваются, когда он сжимает кулаки. На бицепсе — татуировка. Я не разглядела тогда, в коридоре, когда он вышел из душа. Теперь вижу. Какой-то старый меч, обвитый змеёй.

Он вытирает лицо полотенцем, которое висело на турнике. Закидывает его на плечо. И идёт к дому.

Прямо на меня.

Я замираю. Сердце колотится так, что, наверное, слышно во всём доме. Он подходит к стеклянной двери. Открывает. Заходит.

Я сижу за кухонным столом. Он проходит мимо. Близко. Так близко, что я чувствую запах пота и горячей кожи. Чувствую тепло, исходящее от его тела.