Любовь для горца

Моргана Редж

Любовь для горца

Глава 1.

Сабир

Я схожу с ума. Это не фигура речи. Это медицинский факт, который я мог бы подтвердить томограммой, если бы в этом доме водились томографы.

Я стою на пороге гостиной и смотрю, как Амир обнимает свою Зару. У окна. Идиллия. Снежинки, чёрт бы их побрал, падают в свете фонарей. Он гладит её по животу, где растёт его ребёнок. Она сияет.

Я должен чувствовать спокойствие. Работа сделана. Враги мертвы, запуганы или сидят в тюрьмах. Айша в безопасности. Мы в безопасности. Тишина.

Эта тишина меня убивает. Потому что в этой тишине я слышу только одно: её голос.

«Сабир, а почему у тебя шрам на ребрах?» «Сабир, ты ел когда-нибудь мороженое? Просто так, посреди улицы?» «Сабир, отстань от меня со своей курткой!»

Амир поднимает на меня взгляд. В его глазах этот дурацкий, понимающий блеск. Ещё бы. Он тоже через это проходил. Но у него всё было честно. Враг — любовь — спасение — хеппи-энд. У меня же… У меня — девчонка которая смотрит на меня так, будто я — надоедливая нянька, а не мужчина.

Я прохожу в гостиную. Сажусь в кресло напротив дивана, где они воркуют. Зара тут же отстраняется от Амира, но не выпускает его руки. Умная девочка. Она чувствует моё состояние.

— Сабир, кофе будешь? — спрашивает она мягко.

— Виски, — отвечаю я.

— В девять утра? — Амир приподнимает бровь.

Я тру переносицу. Пальцами чувствую застарелый шрам.

— Амир. Мне нужно с тобой поговорить.

Зара тут же встаёт, бросает на мужа быстрый взгляд, полный любопытства, но послушно уходит. Где-то в глубине дома хлопает дверь. Айшина комната. Она там. Наверное, слушает музыку. Или пилит ногти. Или пишет в телефоне гадости обо мне.

— Выкладывай, — говорит Амир, откидываясь на спинку дивана. Расслабленный, сытый, счастливый. Сволочь.

— Я хочу на ней жениться.

Тишина. Даже снег за окном, кажется, перестал падать.

Амир смотрит на меня долго. Очень долго. Потом его лицо начинает меняться. Он пытается сохранить серьёзность, но у него не получается. Губы дёргаются.

— Ты сейчас смеяться будешь — я тебе вставлю челюсть обратно, — предупреждаю я спокойно. Спокойно — потому что это правда. Шуток про Айшу я не потерплю даже от брата.

— Я не смеюсь, — он давится воздухом. — Сабир, ты… погоди. Ты серьёзно?

Я молча смотрю на него.

— На Айше? — уточняет он. — Которой восемнадцать?

— Девятнадцать через месяц.

— Которую ты три месяца назад спас из подвала её психованного отца?

— Я помню обстоятельства нашего знакомства, Амир. Спасибо.

— Которую ты сам называл «девочка», «ребёнок» и «мелкая»?

Я сжимаю челюсть. В виске снова пульсирует жила. Последнее время это происходит каждый раз, когда я думаю о ней. Или не думаю. Или дышу с ней в одном доме.

— Я знаю, сколько ей лет. Я знаю, кто я. И я знаю, что она — дочь женщины, перед которой у меня есть долг.

Амир перестаёт улыбаться. Садится прямо. Теперь передо мной не счастливый муж, а тот самый Амир, с которым мы вытаскивали друг друга с того света.

— Это из-за чувства вины? — спрашивает он тихо. — Ты пытаешься защитить её так, как не смог защитить её мать?

— Нет.

Этот ответ вылетает раньше, чем я успеваю его обдумать. И, сказав это, я понимаю: это правда.

— Если бы это была вина, я бы просто поставил её имя в список на перевод денег. Купил бы ей квартиру, оплатил учёбу. Нашёл бы семью. Сделал бы так, чтобы она была далеко, в безопасности, и не напоминала мне о прошлом. Но я… — я замолкаю, потому что слова застревают в горле.

Но я не могу без неё дышать.

Амир ждёт. Он умеет ждать.

— Она не воспринимает меня как мужчину, — говорю я глухо. Встаю, подхожу к окну. Снег всё идёт. — Для неё я — «дядька Сабир». Тиран, который заставляет есть суп. Надзиратель, который следит, чтобы она носила дурацкие жилетки. Она спорит со мной по каждому поводу. Она смеётся, когда я пытаюсь быть строгим. Она… — я сглатываю. — Вчера она сказала, что у меня «лицо как у старого пса, которого жалко выгнать на мороз». Это был комплимент. За то, что я разрешил ей пойти гулять без шапки.

Слышу, как Амир поднимается с дивана. Подходит ко мне. Встаёт рядом.

— Сабир, ты хочешь жениться на девочке, которая дразнит тебя из-за шапки?

— Да.

— И которая, скорее всего, пошлёт тебя куда подальше с этим предложением?

Я молчу. Потому что он прав. С вероятностью девяносто девять процентов Айша выльет мне на голову чай, когда я заведу этот разговор. Или расхохочется. Или скажет что-то вроде: «Ты чего, дядь Сабир, перегрелся?»

— И что ты хочешь от меня? — спрашивает Амир. — Чтоб я поговорил с ней? Как старший брат?

— Нет. — Я поворачиваюсь к нему. — Я хочу, чтобы ты сказал мне, как это вынести. Как быть рядом, когда она смотрит сквозь тебя. Как не сломать её своей опекой, но и не дать ей убиться об этот мир. Как сделать так, чтобы она однажды… — я давлюсь этим словом, но выдавливаю, — …увидела.

Амир смотрит на меня. И в его взгляде — не жалость. Уважение.

— Ты правда влюбился, брат, — говорит он тихо. — Поздравляю. Это ад.

Я усмехаюсь. Горько.

— Я знал. Я думал, я ко всему готов. Я видел, как ты маялся с Зарой. Думал: ну что там сложного, поцеловал — и дело в шляпе. Но с ней… Я не могу даже прикоснуться к ней лишний раз, потому что боюсь, что она испугается. Боюсь, что она прочитает в моих глазах то, что я сам от себя прячу. Боюсь, что она права. Что я просто старый больной пёс, который уцепился за последний источник тепла.

— Ты не старый, — спокойно говорит Амир. — И ты не пёс. Ты мужчина, который впервые в жизни столкнулся с тем, что не может решить проблему силой или деньгами. Айша — не мишень. Она — человек. И она, если ты не заметил, тоже тянется к тебе.

Я смотрю на него скептически.

— Она тянется. Как к грелке зимой. Я ей нужен для комфорта. Как охранная грамота. Как память о матери. Но не как…

— Ты уверен?

Я вспоминаю её взгляды. Иногда, когда она думает, что я не вижу, она смотрит на меня. Долго. Изучающе. А потом, когда я поворачиваю голову, она отворачивается и начинает спорить про погоду. Это что? Интерес? Или просто подростковые заморочки?

— Я ни в чём не уверен, — признаюсь я. — И это хуже, чем сидеть в засаде с простреленной ногой. Потому что там я знал: либо дождусь, либо нет. А тут… Я не знаю правил. Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, проснётся ли она однажды и не скажет: «Дядь Сабир, я нашла парня, он хороший, я поеду к нему».

В горле пересыхает от одной этой мысли.

Амир молчит. Хлопает меня по плечу.

— Знаешь, что мне помогло с Зарой?

Я поднимаю взгляд.

— Я перестал решать. Перестал контролировать. Я просто был рядом. Ждал. Давал ей пространство быть собой. И однажды она сама ко мне пришла.

— Зара была сломлена. Ей нужна была защита. А Айша…

— Айша — дикая кошка, — кивает Амир. — Которую ты выпустил из клетки. И теперь она бегает по дому и метит территорию. Твою территорию.

Я смотрю на него.

— Это ты к чему?

— К тому, что она уже считает этот дом своим. А тебя — своей собственностью. Потому что кто ещё будет спорить с хозяином дома из-за куртки? Чужого человека она бы просто послала или промолчала. Она с тобой воюет, Сабир. А воюют только с тем, кто важен.

Эта мысль… она застревает в голове, как заноза. Я хочу в неё поверить. Но боюсь.

— Ладно, — говорю я. — Допустим. И что мне делать? Продолжать эту войну?

— Дай ей выиграть пару сражений. Отпусти контроль. Пусть она думает, что она главная. А сам просто будь рядом. Она увидит.

— Увидит что?

— Что ты не уходишь. Что бы она ни сказала, как бы ни вела себя — ты остаёшься. Для таких, как она, это единственный аргумент.

Из коридора доносится грохот. Потом её голос:

— Сабир! У нас тут молоко убежало, потому что эта плита — дурацкая! Иди сюда, скажи ей что-нибудь!

Я смотрю на Амира. Он улыбается.

— Иди, — кивает он. — Спасай молоко. Герой.

Я иду. Потому что она позвала. Потому что я и правда пойду за ней куда угодно. Даже на войну с убежавшим молоком.

На кухне хаос. Айша стоит посреди разлитой белой лужи, сжимая в руках губку. Её короткие волосы торчат в разные стороны. На щеке — след от муки или сахара. Глаза горят праведным гневом.

— Оно зашипело и полезло! Я просто хотела сделать какао, а оно!

Я смотрю на неё. На эту маленькую фурию в растянутой толстовке. На её тонкие руки, которые сжимают губку так, будто это оружие. На её губы, припухшие от постоянных споров.

И внутри у меня всё сжимается от нежности и отчаяния.

Как сказать ей, что я люблю её? Когда она смотрит на меня и ждёт, что я сейчас начну ругаться про беспорядок.

Я молча подхожу, беру у неё губку. Наши пальцы соприкасаются. На секунду. Она отдёргивает руку. Смотрит на меня с вызовом.

— Ну что встал? Ругаться будешь?

— Нет, — говорю я, начиная стирать молоко с пола. — Какао хочешь? Я сделаю. Нормальное.

Она молчит. Я чувствую её взгляд на своём затылке.

— Ты чего? — голос вдруг теряет воинственность. — Заболел?

— Может быть.

— Чего?

Я поднимаю на неё взгляд. Она стоит надо мной, и свет из окна падает на её лицо. Она красивая. Дикая, колючая, нелепая. Моя.

— Диагноз, — говорю я. — Хронический. Ты тут ни при чём.

Она хмурится, не понимая. Потом фыркает.

— Старый ты, дядь Сабир. Совсем ку-ку.

И вылетает из кухни, оставив меня на коленях посреди лужи молока.

Я смотрю ей вслед.

Старый. Ку-ку. Идиот, который любит так, что кости ломит.

Амир, сволочь, прав. Это война. И я в ней проиграл ещё до первого выстрела. Потому что сдался.

Теперь осталось дождаться, пока она это поймёт.

Глава 2.

Сабир

Я сгораю. Это не метафора. Я реально чувствую жар под кожей, будто внутри меня тлеют угли. И виновата в этом девчонка, которая спит в комнате напротив и видит, судя по всему, десятый сон.

Три часа ночи. Я стою у окна в своей комнате и курю в форточку. Я не курил пять лет. Сорвался. Третья неделя этого добровольного ада.

Всё началось с душа.

Сегодня утром я вышел из ванной. Обычное дело. Полотенце на бёдрах, вода стекает по груди. Я думал, она ещё спит. У неё каникулы. Она спит до обеда.

Она сидела на полу в коридоре. С книжкой. Просто сидела, прислонившись спиной к стене, и читала. Подняла голову. Уставилась.

Я замер.

Она смотрела. Не отворачивалась. Скользнула взглядом по шраму на левом плече, по татуировке на рёбрах, по мокрым волосам. И сказала:

— А ничего так. Для старого пса.

И уткнулась обратно в книгу.

Я простоял там, наверное, минуту. Потом ушёл к себе. Закрыл дверь. И прислонился лбом к косяку.

Она надо мной издевается. Осознанно. Хладнокровно. Как кот с мышкой.

Потом сижу в гостиной, делаю вид, что читаю новости в телефоне. На самом деле я слушаю. Она на кухне. Гремит посудой. Напевает что-то. Потом шаги — и она появляется в дверях.

Сегодня на ней короткие шорты. Очень короткие. И майка на тонких лямках. Она худая, слишком худая — плен даёт о себе знать, мы боремся с этим, кормим её, пичкаем витаминами. Но когда она так стоит, в полосе солнечного света, я вижу очертания того, какой она станет. Изгиб бёдер. Начало груди под тонкой тканью.

Она ловит мой взгляд.

Улыбается. Медленно, с намёком на что-то.

— Дядь Сабир, а научи меня стрелять.

Я давлюсь воздухом.

— Зачем?

— Ну а вдруг? Ты же у нас тут весь из себя крутой киллер. А я беззащитная девушка. Вдруг на меня кто нападёт?

Она говорит это и поправляет лямку майки. Просто так. Или не просто?

— Нет, — говорю я.

— Почему?

— Потому что тебе рано.

— Я уже взрослая.

Она делает шаг в комнату. Ещё один. Садится на подлокотник кресла напротив меня. Близко. Слишком близко.

— Ты стесняешься меня, дядь Сабир?

Я смотрю в её глаза. В них чёртики пляшут. Она знает, что делает. Она не может не знать.

— Айша, — говорю я как можно спокойнее. — Иди оденься.

— Жарко.

— Включи кондиционер.

— Скучно одной.

Я встаю. Если я останусь сидеть, я сделаю что-то, о чём пожалею. Например, поцелую её. Или убью. Или то и другое.

— Ты куда? — она тянет слово, как резинку.

— По делам.

— Какие у тебя дела? Ты на пенсии.

Я ухожу. Слышу за спиной её смех. Тихий, довольный.

Вечером того же дня мы остаёмся вдвоём. Амир повёз Зару на УЗИ. Они светятся. Счастливая семейная пара. Айша провожала их с таким лицом, будто провожает родителей на курорт, а сама остаётся с ненавистным родственником.

Я наливаю себе виски. Второй за вечер. Сижу в гостиной, смотрю телевизор. Там что-то про футбол. Мне плевать.

— Скучно, — объявляет она, появляясь в дверях.

Она переоделась. Теперь на ней пижама. Шёлковая, между прочим. Я покупал? Я не покупал. Амир? Зара? Неважно. Важно, что это тонкая ткань, которая не скрывает, а подчёркивает.

— Почитай, — советую я, глядя в экран.

— Все книги прочитала.

— Поспи.

— Выспалась.

Я молчу. Она подходит ближе. Садится на диван. Не напротив — рядом. Оставляет между нами сантиметров двадцать. Я чувствую запах её кожи. Ваниль и что-то сладкое. Тот же шампунь, что у Зары. Но на ней пахнет иначе. Сводит с ума.

— А расскажи что-нибудь, — просит она.

— О чём?

— О себе. Ты же много кого убил, да? Страшные истории любишь?

Я поворачиваю голову. Она смотрит на меня с любопытством. Без страха. Без отвращения. Просто интересно. Как ребёнку, который рассматривает диковинного зверя.

— Не любишь, — кивает она. — Ладно. Тогда давай я расскажу.

Она поджимает под себя ноги. Поворачивается ко мне всем корпусом. Лямка пижамы сползает с плеча. Я смотрю на это плечо. Там, где ключица переходит в нежную кожу. Хочется прикоснуться. Хочется поцеловать. Хочется зарыться лицом и забыть, кто я и где.

— Я в плену иногда мечтала, — говорит она тихо. — Что придёт кто-то и спасёт. Но не рыцарь на коне. А такой… злой. Страшный. Чтоб все боялись, а он меня защищал. Представляла его лицо. С шрамами. С холодными глазами.

У меня внутри всё обрывается.

— Айша, — хрипло говорю я. — Не надо.

— Чего не надо?

— Не играй со мной.

Она наклоняет голову. Её глаза вдруг становятся серьёзными. Совсем не детскими.

— А если я не играю?

Мы смотрим друг на друга. Тишина давит на уши. Я слышу, как стучит моё сердце. Слишком громко. Она должна слышать.

Я тянусь к ней. Медленно. Чтобы она успела отстраниться, если захочет. Чтобы не испугать. Моя рука касается её плеча. Горячая кожа под пальцами. Она не дёргается. Смотрит. Ждёт.

Я провожу большим пальцем по ключице. Вверх, к ямочке на шее. Чувствую, как бьётся её пульс. Быстро-быстро. Как у пойманной птицы.

— Сабир, — шепчет она.

Не «дядь Сабир». Просто имя. Впервые.

— Что? — мой голос — хриплый шёпот.

— Ты… — она облизывает губы. — Ты меня поцелуешь?

Я замираю. Смотрю в её глаза. Там нет насмешки. Там что-то другое. Страх? Желание? Оба?

— Нет, — говорю я.

Она моргает. Отстраняется. Моя рука падает.

— Почему?

Потому что ты ребёнок. Потому что я сломаю тебя. Потому что если я начну, я не смогу остановиться. Потому что ты заслуживаешь кого-то нормального, а не старого пса с биографией убийцы. Всевышний! О чем я думаю? Я же хочу на ней жениться!

Но говорю другое:

— Потому что ты не готова.

— Я сама решу, когда готова! — в ней вспыхивает привычная воинственность.

— Решишь, — киваю я. — Когда поймёшь, чего хочешь. А сейчас ты хочешь поиграть. Проверить границы. Узнать, как далеко я позволю тебе зайти.

Она краснеет. Ярко. До корней волос.

— Ты… — она задыхается. — Ты думаешь, я…

— Я думаю, что тебе восемнадцать, — перебиваю я. — А мне — тридцать пять. Я думаю, что ты не знаешь, чего хочешь. Я думаю, что если мы это сделаем, ты потом возненавидишь меня. И себя.

Она вскакивает. Глаза блестят. То ли от слёз, то ли от гнева.

— Ты ничего не знаешь! — кричит она. — Ты думаешь, я маленькая! Думаешь, я не понимаю! Я всё понимаю! Я понимаю, как ты на меня смотришь, когда думаешь, что я не вижу! Я понимаю, почему ты срываешься и куришь по ночам! Я понимаю, почему ты не прикасаешься ко мне!

Она выбегает. Хлопает дверью своей комнаты.

Я остаюсь сидеть. Внутри — пустота и адская боль. Я ранил её. Оттолкнул. Сделал больно.

Но если бы я поцеловал — было бы хуже. Черт... Зачем я это делаю...

Я стою под холодным душем. Ледяная вода стекает по спине. Не помогает.

В голове — её слова. «Я понимаю, как ты на меня смотришь».

Она знает.

Она всё знает и всё равно провоцирует.

Или она не провоцирует? Может, она правда хочет? Может, она чувствует то же самое?

Я закрываю глаза. Вижу её плечо под своими пальцами. Слышу её шёпот: «Ты меня поцелуешь?».

Я хочу. Боже, как я хочу.

Но я не могу.

Потому что я — взрослый мужчина. Даже если жениться на ней, то чтобы она тоже этого хотела, а не играла со мной.

Час ночи. Я не сплю. Лежу, смотрю в потолок.

Тихий скрип. Дверь.

Я не сплю с оружием уже месяц. Дурак. Расслабился.

Тень в проёме. Маленькая. Хрупкая.

— Сабир, — шепот в темноте. — Ты не спишь?

— Нет.

Она подходит к кровати. Садится на край. Я чувствую её запах. Слышу дыхание.

— Мне страшно, — говорит она. — Приснилось.

Я молчу. Жду.

— Тот подвал. Отец. Клетка. Я кричала, а никто не слышал.

Голос дрожит. Не играет. Правда.

— Айша, — я сажусь. В темноте вижу только очертания. — Хочешь, я включу свет?

— Нет. Можно я тут посижу?

Молчание.

— Можно, — говорю я.

Она ложится. Поверх одеяла. Рядом. Я чувствую тепло её тела через ткань. Через воздух. Через всё.

— Сабир, — тихо. — Я знаю, что ты думаешь. Что я ребёнок. Что я не понимаю. Но я понимаю. Я просто боюсь.

— Чего?

— Что ты уйдёшь. Найдешь себе нормальную женщину. А я останусь одна.

Я поворачиваю голову. Она лежит на боку, смотрит на меня. В темноте её глаза кажутся огромными.

— Никуда я не уйду, — хрипло говорю я.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она тянется рукой. Находит мою ладонь. Сжимает тонкими пальцами.

— Спокойной ночи, дядь Сабир.

Улыбается. Я чувствую эту улыбку даже в темноте.

— Спокойной ночи, Айша.

Она засыпает. Правда засыпает. Дыхание становится ровным, пальцы расслабляются. А я лежу и смотрю в потолок до самого утра.

Её рука — в моей.

Внутри — пожар. Снаружи — лед.

Я — старый дурак, который влюбился в девочку и не знает, что с этим делать.

Но одно я знаю точно: я никуда не уйду. Буду гореть. Буду терпеть. Буду ждать.

Пока она сама не поймёт. Или пока не придёт кто-то другой.

От этой мысли внутри разливается кислота.

Если кто-то другой подойдёт к ней — я убью. Спокойно. Хладнокровно. Как в старые добрые времена.

Она моя.

Она ещё не знает. Но это правда.

Я сжимаю её пальцы в ответ. Осторожно. Чтобы не разбудить.

— Моя, — шепчу в темноту. — Только моя.

Глава 3.

Сабир

Этот совет — пытка. Хуже, чем допрос с пристрастием. Потому что на допросе я знаю, кто враг, а кто свой. Здесь же я сижу на кухне, пью чай с мятой, который мне заботливо налила Зара, и слушаю, как меня учат жить два человека, которые ещё год назад сами были по уши в дерьме.

— Ты её просто напугаешь, — Зара пододвигает ко мне вазочку с печеньем. Я смотрю на печенье. Оно в форме сердечек. Издеваются? — Сабир, пойми. Айша — не я. Меня сломали, и мне нужна была защита. Её — нет. Её отец пытался её сломать, но она выстояла. Она дикая. Если ты придёшь к ней с разговором по-взрослому, она ощетинится.

— Амир пришёл к тебе, — напоминаю я хмуро.

— Амир пришёл ко мне ночью, когда я боялась заснуть. — Зара бросает на мужа короткий взгляд. В нём столько тепла, что мне становится тошно. — Он не предлагал. Он просто был рядом.

Я смотрю на Амира. Он сидит, развалившись на стуле, и ухмыляется. Сволочь. Счастливая сволочь.

— Ты сам-то что скажешь? — спрашиваю я его. — Или будешь молчать, как партизан?

Амир пожимает плечами. Тянется за печеньем.

— Я скажу, что ты мужик. А ведёшь себя как пацан.

Я чувствую, как желваки заходили на скулах.

— Это я-то пацан?

— А кто? — он спокойно жуёт. — Ты бегаешь за ней по дому, как мальчишка. То куртку подавай, то молоко убежало. Она тебя строит, а ты пляшешь. Где тот Сабир, который заказывал людей, не моргнув глазом?

— Это разные вещи.

— Правильно. Потому что заказать — это легко. А признаться девчонке, что ты без неё дышать не можешь — это страшно.

Зара пихает его локтем.

— Амир, не дави. Он и так на пределе.

— Пусть давит, — говорю я. — Я пришёл за советом, а не за поглаживаниями.

Амир кивает. Допивает чай. Ставит чашку на стол.

— Хорошо. Слушай сюда. Ты хочешь жениться по нашим правилам? Прийти к ней с разговором? Сказать: «Я тебя беру в жёны, собирай вещи»?

Я молчу. Потому что да. Именно так я и хочу. Так делали мой отец, дед, прадед. Мужчина приходит, говорит слово — и дело сделано.

— Она тебя пошлёт, — спокойно говорит Амир. — Далеко и надолго. И будет права. Потому что она не вещь. И не девица из прошлого века, которую выдают замуж, пока она не опомнилась. Она — Айша. Та, которая резанула свои волосы, потому что ты хотел видеть её «красивой». Та, которая спорит с тобой про куртку. Та, которая вчера ночью пришла к тебе в постель, потому что ей приснился кошмар.

Я вздрагиваю. Откуда он знает про ночь?

— Я всё знаю, — усмехается Амир. — У меня дом, а не проходной двор. Двери скрипят.

Зара краснеет. Я, кажется, тоже. Впервые в жизни.

— Ничего не было, — говорю я жёстко.

— Я знаю. Поэтому ты ещё живой. Если бы было — я бы тебя убил.

Он говорит это спокойно, но я знаю: убил бы. Айша для него — сестра Зары, а значит, сестра и ему. Я принимаю это. Уважаю.

— Так что мне делать? — спрашиваю я. — Я не могу больше терпеть. Я срываюсь. Курю. Не сплю. Думаю о ней каждую секунду.

Зара и Амир переглядываются. У них есть какой-то свой, парный язык. Меня это бесит и одновременно... успокаивает. Значит, возможно. Значит, и у нас с Айшей может так быть.

— Слушай меня, — Зара подаётся вперёд. Её глаза, такие тёплые, сейчас горят азартом. — Ты должен её завоевать.

— Я готов воевать, — говорю я мрачно. — С кем угодно.

— Не с кем. Её. По-другому. Не оружием, не деньгами, не авторитетом. Она этого не боится и не ценит. Она ценит внимание. Настоящее. Когда ты смотришь на неё и видишь не «девочку, которую надо спасать», а женщину.

— Она ещё не женщина.

— Уже, — жёстко говорит Зара. — Ей восемнадцать. В её возрасте наши бабушки уже рожали. И она чувствует себя женщиной. Просто боится. Боится, что ты увидишь в ней только ребёнка. Боится, что ты не воспримешь её всерьёз. Она дразнит тебя, потому что проверяет: а ты вообще видишь, что я уже выросла?

Я сглатываю. Ком в горле.

— И что мне делать? Цветы дарить?

— Цветы, — кивает Зара. — Подарки. Разговоры. Не как с ребёнком — как с равной. Спрашивай её мнение. Советуйся. Покажи, что она для тебя важна не как «дочка твоего друга», а как... она сама.

— Я не умею, — признаюсь я. — Я умею убивать, защищать, запугивать. Я не умею... ухаживать.

— Научишься, — усмехается Амир. — Или проиграешь. Выбор за тобой.

Они снова переглядываются. Зара встаёт, подходит ко мне, кладёт руку на плечо.

— Сабир, ты хороший. Ты спас её. Ты вытащил её из ада. Она это помнит. Она это ценит. Но чтобы полюбить — этого мало. Ей нужно увидеть в тебе не спасателя, не няньку, не «дядьку». А мужчину. Который хочет её. Который готов ждать. Который не сломается от её характера, а выдержит. Который будет рядом, даже когда она будет кусаться.

— Я выдержу, — говорю я хрипло. — Я всё выдержу.

— Тогда начни с мелочей, — Зара улыбается. — Удиви её. Сделай что-то, чего она не ожидает. Не командуй. Не запрещай. Предлагай. И слушай. Просто слушай, что она говорит.

Я киваю. В голове каша. Тысяча мыслей. И одна, главная: как?

Как мне, человеку, который всю жизнь решал вопросы пулями и кулаками, научиться быть нежным? Как подойти к ней и не испортить всё страхом в своих глазах? Как сказать ей, что она — моя жизнь, когда она смотрит на меня и видит только старого пса?

— Иди, — Амир машет рукой. — Думай. Завтра начнёшь. А сегодня — просто будь рядом. Она опять без шапки собралась гулять.