Золотая пташка

Внезапно меня переполняет море непреодолимого горя, волны такие высокие, что противостоять им невозможно. Накатывают скорбь и подспудная тревога. Я лихорадочно смотрю на Уну, а потом хватаю за руку.

– Я должна что-то сделать. – Впиваюсь пальцами в ее кожу. Сжимаю в отчаянии. – Я должна была что-то сделать!

Когда она просто смотрит на меня, я пытаюсь спрыгнуть с кровати, но Уна останавливает меня рукой.

– Да. Ты должна проявить себя. Ты должна служить своему королю.

– Но…

Она прищуривается, и между ее бровями пролегает еще одна линия.

– Только это ты и должна, – строго говорит она. – Угождать королю.

Я отчаянно качаю головой, а сердце бешено бьется в груди.

– Нет, нет, нет. Я должна была сделать что-то другое. Кто-то… там кто-то есть… Я… я не могу…

Уна дает мне пощечину.

С силой.

От удара в щеке вспыхивает боль, и я замираю.

– Перестань сопротивляться! Сдавайся! – бешено вращая глазами, кричит она.

Я в шоке смотрю на нее, ощущая, как путаются мысли, как меня охватывает смятение.

Было же что-то…

Уна яростно сжимает мои уши, да так сильно, что я начинаю волноваться, не раздавит ли она мне череп. Пытаюсь вырваться, но она не отпускает.

На сей раз я чувствую, как в моем сознании копошится рой насекомых. Что-то извивается, скользит, прогрызает себе путь. Я слабею. Оседаю, как умирающая лоза, пока меня сносит волной.

Я чувствую себя зараженной.

Не знаю, когда закрыла глаза, но, когда снова их открываю, Уна убирает руки, обхватывает ими мое лицо и заставляет посмотреть на нее. Прикосновения холодят. Она словно погрузила руки в сугроб.

Я парю. Интересно, смогу ли я проплыть мимо решеток в ее глазах? А сквозь те, что на окне?

Решетки? Зачем здесь решетки?

– Ты Аурен Терли.

Да. По-моему, это верно.

И это единственное, что кажется верным.

– Я Аурен Терли.

– Ты будешь служить королю.

Это тоже должно быть верным.

– Я буду служить королю.

Она опускает руки и вздыхает.

А потом смотрит на меня взглядом, полным раздражения и жалости, но я замечаю темные круги у нее под глазами.

– Спи, Аурен.

Отдых лучше всего, когда сон крепкий…

Пустоты в голове сотрясаются.

Она уходит, а я смотрю, как со скрежетом закрывается тяжелая каменная дверь. Слышу, как щелкает замок.

С опустевшей головой я сонно забираюсь обратно на кровать, подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками. Прислоняюсь затылком к стене и судорожно выдыхаю.

Взгляд то и дело возвращается к окну.

Кажется, этот цвет я видела во сне. Или, может, я сплю, и потому все вокруг кажется таким странным. Таким… плоским. Словно чего-то не хватает.

Здесь не хватает всего.

Сквозь цветное стекло я вижу далекий отблеск звезды. Единственную искорку света во всей этой тьме.

– Я что-то должна была сделать, – шепчу я этой искорке.

Но она не отвечает.

– Было что-то…

Хотела бы я вспомнить.

– Может, все это сон.

Да. Это сон, поэтому я просто должна заставить себя проснуться.

Откуда-то мне шепчет голос: «В тебе есть свой собственный свет, маленькое солнышко. Потому ты должна хранить его до тех пор, пока не стемнеет».

Хочется плакать, потому что теперь очень-очень темно.

От печали в глазах становится мокро, и одна капля скатывается по щеке. А та звезда, на которую я смотрела, исчезает в ночи, как и моя слеза. Не оставляет после себя ничего, кроме темноты.

Я закрываю глаза и беззвучно шевелю губами слова, которые сами по себе рождаются на языке. Их слышит лишь одно небо.

Когда слезы напоминают звездопад, когда мрак подобен ночи,Мы вспоминаем восход, который вернет нам свет.

Когда я снова открываю глаза, взгляд мой становится уверенным. Непоколебимым. Я делаю вдох и выдох. Этот зеленый цвет меня успокаивает.

Я моргаю, стряхивая влагу, и смотрю на пустое место, где упала звезда, и что-то там меня манит.

Я переполняюсь решимостью. Спина становится жестче.

Эта пустота в небе, эта пустота у меня в голове… они не повергнут меня. Я не позволю.

Возможно, я еще не все знаю, но в этой истине я твердо уверена.

Меня зовут Аурен Терли.

И я сильнее тьмы.

Глава 6

Рисса

Водя расческой по волосам, я распутываю колтун за колтуном. Понадобилось довольно много времени, чтобы расчесать их после мытья. Рука ноет, но когда я наконец распутываю последний колтун, то с облегчением вздыхаю.

Я смотрю в зеркало на туалетном столике, поворачиваю голову влево-вправо, вглядываясь в свое отражение. И зеркало, и стол простые, дерево выкрашено в черный цвет, как и остальная мебель в комнате. Оттого кажется, что все здесь окутано тенью.

К слову, о тени…

Я перевожу взгляд на темную фигуру, внезапно вошедшую в комнату. Сердце екает, но бессмысленно обманывать себя и убеждать, что он меня напугал. Нет, сердце у меня не на месте с тех пор, как я очнулась, и екает так каждый раз, когда я смотрю на него.

Это жутко бесит.

Отложив расческу, я смотрю на него с упреком через отражение в зеркале.

– Что, стучать не научился?

– Нет, – бурчит он.

Этот дуболом вламывается в комнату и громко хлопает дверью.

Я морщусь, видя, что он направляется ко мне.

– Великие боги, ты всегда так громко топаешь?

Озрик замирает и смотрит на ноги, обутые в сапоги, так, словно хочет адресовать этот вопрос им.

– Нормально я хожу, – передернув плечом, отвечает он.

– Да под тобой пол проломится, – огрызаюсь я.

Озрик смотрит на меня, и как бы я ни пыталась, не могу отвести взор от его карих глаз. Я пленена им, как насекомое ловушкой, и надежды на спасение нет.

Неужели я навсегда застряну в этой западне?

С той поры, как я пришла в себя, Озрик сильно напряжен. Сомнений нет: что-то переменилось. Словно мы читали одну книгу, но он опередил меня и закончил раньше. Кажется, будто он ждет, когда я его нагоню, смотрит, как я переворачиваю каждую страничку, как читаю слово за словом.

– Не думала, что ты умеешь читать, – бормочу под нос.

– Что?

– Ничего. – Я прочищаю горло. – Еще раз повторю на будущее: стучи. Нельзя вот так врываться в мои личные покои, когда тебе вздумается.

Тем более когда он так выглядит. Озрик мужественный и угрюмый и, кажется, только-только закончил тренировку с солдатами, а потом проехался на лошади и срубил дерево.

Перед глазами так и стоит этот образ Озрика, отчего в животе появляется трепет.

Интересно, а он умеет рубить деревья? Может, как-нибудь подойти к окну и посмотреть…

– Да, я умею, – резко отвечает он, а потом опускает сундук, который я сперва не заметила у него в руках. Он с глухим стуком приземляется у ног Озрика, отчего медные ручки громко звенят. – Одежда для тебя.

Я всячески силюсь не смотреть на то, как перекатываются мышцы его обнаженных рук в прорезях на рукавах.

– Спасибо, но нет, ты не можешь…

Я не успеваю закончить, потому как Озрик наклоняется и разворачивает мой стул так, что мы оказываемся лицом к лицу. У меня перехватывает дыхание, и я снова теряюсь в этих глазах.

– Да, могу.

Нас разделяет всего пара сантиметров, но он смотрит на меня так, что кажется еще ближе. Так, словно пробирается мне в душу.

Так и есть.

Я в этом ни за что не признаюсь.

Но мне поведали, что он каждый день сидел у моей постели, каждую минуту. Озрик был так предан мне, что почти не спал и не ел. Столь неусыпная забота явно говорит не о простом влечении.

Ведь так?

Лицо у него становится мрачным, а голос – тише:

– Ты чуть не умерла, Желтый колокольчик. Еще несколько часов назад я, черт, прощался с тобой.

От чувств, которых я не могу излить, от которых не в силах избавиться, в горле встает ком размером с кулак Озрика.

Когда я открыла глаза, лежа на смертном одре, Озрик смотрел на меня как на призрака. Как на подарок судьбы. А потом он прижался лицом к моим волосам, обхватил руками и пробудил во мне чувства, которых прежде я не испытывала.

Ощущение безопасности.

А это смешно, ведь до того, как ожить, я умирала.

Мыслями я все время возвращаюсь к Аурен, потому что не знаю, в безопасности ли она. Озрик рассказал, что случилось после того, как меня ранили. Как ее забрали, как король Рот отправился ее спасать. И теперь она, видимо, в другом мире.

А еще она – фейри.

Признаюсь, я не совсем ему верю. Хотя я видела, как она пользуется той золотой магией. В ней точно есть что-то из иного мира.

Проснувшись, я чувствовала, будто нахожусь во сне. Будто все это не по-настоящему. Я еще пытаюсь во всем разобраться, пытаюсь свыкнуться с этой новой обыденностью. Мир словно переменился с той ночи, когда на меня напали.

В голове вспыхивает воспоминание о клинке, который вонзили мне в грудь, и я невольно вздрагиваю от этой фантомной боли.

Озрик опускает взгляд на мою грудь, но не по той причине, по которой туда смотрят мужчины. Он смотрит на часть шрама, виднеющегося из-под ночной рубахи. Я тоже опускаю взгляд, проводя пальцем по зажившему порезу. Он еще побаливает, а в груди немного ноет, но в остальном я чувствую себя хорошо.

Во всяком случае, телом.

А вот мысли и чувства перемешались. И причина тому стоит прямо передо мной. Нужно прекратить сию же секунду, пока он еще сильнее не заморочил мне голову.

– Я не умерла, – говорю я ему, словно оправдываясь. – Так что перестань.

Озрик смотрит мне в глаза и наклоняет голову.

– Что именно я должен перестать?

Я показываю рукой между нами.

– Я прекрасно понимаю, что сейчас происходит. Ты чувствуешь себя виноватым. Поэтому днем и ночью не отходил от моей кровати. Чувствуешь вину за то, что на меня напали, ведь ты капитан армии и отвечаешь за безопасность в замке, а я получила ранение. Но я снимаю с тебя бремя вины, – стараюсь я говорить ровным тоном. Стараюсь, чтобы голос мой не дрожал. – Ты не виноват. Так что перестань трястись надо мной. Теперь я здорова благодаря той девочке, которая меня исцелила. Больше нет смысла за меня волноваться. Считай, что ты больше за меня не в ответе.

Он недовольно хмурится.

– В этой твоей небольшой речи прозвучало столько всякой дряни, что я даже не знаю, с чего начать.

Я отшатываюсь.

– Как это понимать?

Озрик вздыхает так, словно это я ненормальная. Мне интересно, с какими людьми он коротает время, если столь плохо оценивает чужое душевное состояние.

Одним плавным движением он подхватывает меня со стула и несет через всю комнату. От удивления мое сердце екает.

– Что ты делаешь? – недовольно спрашиваю я, обхватив его за шею и теребя длинные жесткие темно-каштановые волосы.

Он молча садится на диван в углу комнаты и располагает меня у себя на коленях. Мое сердце так громко стучит, что я чувствую рубец на зажившей ране.

Озрик держит меня очень нежно, что противоречит его грубой натуре. Теперь сердце у меня сжимается совсем по иной причине. Озрик так смотрит на меня, словно связал мой взгляд веревкой и теперь удерживает его в плену.

– Я понимаю, что сейчас все непросто, – говорит он, снова меня поразив. – Мы постоянно ругались и не успели наладить отношения, потому что на тебя напали и ты чуть не погибла, – последнее слово он выплевывает так, словно хочет растереть его в пыль. – Но, пока ты боролась за жизнь, не приходя в сознание, я успел все обдумать, черт подери. Я наблюдал за каждой минутой твоих страданий. Но сидел у твоей кровати не только из-за долбаного чувства вины. Хочешь знать, что я чувствовал?

– Что? – спрашиваю я, затаив дыхание, не в силах даже нагрубить ему.

– Я был полностью опустошен мыслями, что могу тебя потерять, – отвечает он, и в его хриплом голосе слышна безраздельная искренность. – Что потеряю тебя, не успев сказать, как сильно люблю.

У меня перехватывает дыхание, и я смотрю на него круглыми глазами.

– Ты меня любишь?

Он замирает и внимательно смотрит мне в лицо, обволакивая его темным карим взглядом.

– Да, колокольчик Рисса, я чертовски сильно тебя люблю.

Мысли путаются, сердце пропускает удар.

– Но… мы едва друг друга знаем. Мы почти не проводили времени вместе, – поспешно говорю я и оглядываюсь так, словно вот-вот на пол посыплются еще отговорки, за которые я смогу зацепиться. – Мы же друг друга на дух не переносим!

Озрик ухмыляется.

– Нам нравится накал. Мы не идем друг другу на уступки, и нам это нравится. Так что не ври и не делай вид, что мы не выносим друг друга, потому что оба понимаем, что это не так.

Сердце стучит с такой силой, что кажется, будто в каждой венке порхает тысяча птиц, пытаясь взлететь.

– Ты чуть не умерла, – повторяет Озрик. – И я об этом никогда не забуду. Я не буду больше ни минуты тратить впустую и воспользуюсь вторым шансом. Рисса, мы больше не можем бороться с чувствами. Я заявляю на тебя права, как на свою женщину.

Я молча смотрю на него, открывая и закрывая рот, как рыба.

– Из ума выжил? Ты не можешь просто взять… и заявить на меня права! – верещу я.

– Я только что это сделал.

Я выпрямляюсь.

– Я независимая женщина. Я сама решаю, с кем мне быть.

– Ты решишь быть со мной.

Я скрежещу зубами.

– Самоуверенный сукин сын.

– И твой.

– Мой? – Я усмехаюсь и пытаюсь скинуть его руку со своей талии, но Озрик даже внимания не обращает, крепко держа меня у себя на коленях. – Ты будешь моим, пока однажды мы не поссоримся так серьезно, что ты разозлишься по-настоящему и свалишь, как важный армейский капитан, а я останусь ждать тебя. Ты же тем временем отправишься в ближайший бордель, чтобы найти себе наложницу на ночь.

Он мрачнеет.

– Нет, – рычит Озрик. – Я сказал, что заявляю на тебя права, и не кривлю душой. Думаешь, меня волнует, если ты будешь со мной спорить? Если разозлишь меня? Думаешь, я такой подонок, что назло пойду трахать другую?

– Так мужчины и поступают с женами, – огрызаюсь я. – Либо после ссоры, либо потому что им внезапно опостылела супруга, либо потому что они просто могут это сделать. Я знаю, ведь сама была наложницей в борделе. Я прекрасно знаю, что из себя представляют мужчины.

– То были слабаки. Ты считаешь меня слабаком?

Я опускаю взгляд на его мускулистые руки. Не понимаю, когда я начала хвататься за них, но знаю, что в его объятиях мне надежно. Безопасно. А еще знаю, что никто и никогда не посмел бы назвать его слабаком.

– Не знаю, что и думать, – признаюсь я, качая головой, словно пытаясь прояснить мысли. Я хочу уцепиться за гнев, но он испаряется. – Я пришла в себя, а теперь все это…

Он поднимает руку и нежно убирает мне за ухо прядку волос, едва прикасаясь к коже, словно боится оцарапать. От этого жеста мне хочется плакать. Я смягчаюсь. А потом Озрик притягивает меня к себе и прижимает мою голову к своему плечу.

Даруя ощущение безопасности.

– Я знаю, Желтый колокольчик, – шепчет он.

От него пахнет кожей. И деревом. Грязью, потом и мускусом. Он пахнет как настоящий мужчина, и я думала, что мне будет противно, но после стольких лет вдыхания душистых ароматов напомаженных аристократов теперь я предпочту естественный грубый запах Озрика.

– Мне страшно, – шепчу я, уткнувшись в его шею и впиваясь пальцами в кожу.

– И это я тоже знаю.

Из уголка глаза стекает слезинка и падает на его кожаную рубаху.

– Ты не можешь любить меня, – говорю я голосом, в котором так и сквозит отрицание.

– Могу.

Никаких возражений. Никаких подробностей. Просто клятва.

– На самом деле ты не хочешь быть со мной, – спорю я.

– Хочу.

– Но не будешь со мной всегда.

– Буду.

«Могу, хочу, буду».

Я слышу его обещания и отчаянно хочу им верить – верить ему. Озрик оказался не таким, каким я его представляла. Он не такой, каким я хотела его видеть. Но сердце щемит от одной только мысли, что его вдруг не окажется рядом. Что он больше меня не захочет. Мне становится дурно при мысли, что я уеду отсюда сейчас в какой-нибудь забытый уголок Ореи и буду жить одна. Мне этого не вынести.

Как я до такого дошла?

Я поднимаю голову, чтобы взглянуть на него, чтобы увидеть, есть ли в его глазах хотя бы толика обмана. Но ее там нет.

– Мы ошибка? – тихонько спрашиваю я.

Озрик не высмеивает меня. Не злится. Нет, он нежно гладит меня по спине.

– Повторю: ты лучшая ошибка, которую я хочу совершать. Снова и снова. Всю нашу оставшуюся жизнь. Так что скажешь?

В глазах щиплет, и это чувство проникает в грудь, укореняясь там.

Эмоции бурлят во мне, но ответ я знаю; я знаю, чего хочу, даже если не имею на то права. И все же что бы между нами ни произошло, пока я лежала на смертном одре, оно нас изменило, и я понимаю, что Озрик прав: я больше не могу бороться с чувствами.

И не хочу.

Я вздыхаю, а потом, протянув руку, хватаю его за бороду, дабы привлечь внимание и дать понять, что я говорю на полном серьезе.

– Не подведи меня, Озрик. Не смей, не вынуждай меня пожалеть об этом, – сурово произношу я, вглядываясь в его карие глаза, как и он в мои.

У него подергивается уголок рта.

– Ты мне угрожаешь, Желтый колокольчик?

– Именно так.

Я отпускаю бороду, и Озрик обхватывает ладонями мое лицо.

– Хорошо, – говорит он. – Потому вдвоем мы победим все, что может попытаться нас разлучить. Даже самих себя.

Я глотаю подступивший к горлу ком от его клятвы.

– Ты не подведешь меня? – не отступаю я.

– Никогда, Рисса, – непреклонно заявляет он. – Никогда и ни за что я не заставлю тебя пожалеть об этом решении.

От силы его обещания у меня перехватывает дыхание. Я киваю, часто дыша.

– Тогда ладно.

Он приподнимает бровь.

– И это все? Просто «тогда ладно»?

Я прищуриваюсь.

– Разве это не соответствует вашим стандартам, капитан? Хотели бы услышать от меня что-то более приятное? Может, еще попросите сделать массаж ног или станцевать вокруг вас в одной нижней рубашке?

– А вот это уже приятная картинка, – говорит он, и я поджимаю губы. – Но нет.

– Нет?

– Говори, веди себя и чувствуй все, что захочешь, черт возьми.

Такого мне не говорил еще ни один мужчина. Они всегда приказывали делать то, надевать это, велели потакать любой прихоти клиента. У королевской наложницы нет права на ошибку. Нет права на промах. Я должна быть в форме, а иначе я выбываю.

– Это нормально, – бормочет Озрик. – Просто быть собой.

Хочется фыркнуть, но я борюсь с собой, потому что… возможно, я и правда могу быть собой. С ним все может быть по-другому. Поэтому я поддаюсь импульсивному желанию, наклоняюсь вперед и целую Озрика.

Потому что хотела это сделать с той самой минуты, как пришла в себя.

Мой поцелуй не застает его врасплох. Озрик словно все это время ждал поцелуя. Он раскрывает губы, и на удивление они мягкие. Я провожу языком по деревянному пирсингу в его нижней губе и ощущаю, как колется его борода.

Одной рукой он обхватывает мой затылок, а другую кладет на спину, словно желая доказать, что всегда будет рядом.

Поцелуй с ним напоминает первый глоток теплого меда во время снежной бури. Озрик согревает меня изнутри, вынуждая желать еще одного глотка, еще одного прикосновения, пока я не изопью чашу полностью.

Он вынуждает меня желать пить его вечно.

– Колокольчик Рисса… – шепчет Озрик, слегка отстранившись, пока я пытаюсь потянуться к нему. – Я буду целовать тебя вечность, но ты еще несколько часов назад победила смерть и тебе нужно отдохнуть…

– Я не могу отдыхать, – качая головой, возражаю я. – И не хочу.

– А чего ты хочешь?

Вопрос повисает в воздухе, застывает между нами.

Чего я хочу?

На протяжении всей жизни я спрашивала себя об этом не раз.

Чего я хотела, будучи осиротевшей девочкой?

Я хотела есть. Чувствовать себя в безопасности. У меня был выбор: найти работу или выйти замуж, но последнего я не хотела. Особенно увидев, как замужество сказалось на моей матери. Одиночество, ссоры, а иногда и синяк под глазом.

Потому я стала наложницей. На большее я не была способна, а раз уж мне всегда твердили, что я красавица, то решила воспользоваться этой красотой.

Чего я хотела, будучи наложницей?

Хотела стать лучшей, самой желанной. Этого я добилась, а потом оказалась в более привилегированных борделях. Я проделала немалый путь из своего крошечного городка в столицу Шестого царства, где моя красота и навыки в постели помогли мне стать королевской наложницей.

Лучшей из лучших.

Чего я хотела потом?

Быть самой желанной. Получать высшую плату. Хотела, чтобы на меня равнялись или завидовали другие наложницы. Я добилась и этого, если не считать Аурен.

Я думала, что у меня есть все, чего хочу, потому что контролировала свою жизнь. Я использовала красоту и тело, чтобы улучшить свое положение. Пока однажды не посмотрела в зеркало и не поняла, что больше ничего этого не желаю. Я не хотела угождать никому, кроме себя.

Я хотела покинуть королевство и сделала это благодаря Аурен. Благодаря этому громадному остолопу мне удалось вырваться из власти Мидаса.

Чего я хотела после?

Хотела уехать как можно дальше от холодных королевств. Хотела быть одной, богатой и шикарной. Хотела, чтобы вокруг не было ни одного мужчины, которого бы приходилось ублажать за деньги. Хотела жить в довольствии в каком-нибудь уединенном роскошном поместье, вдали от борделей.

– Чего ты хочешь, Рисса? – снова спрашивает Озрик.

Я качаю головой.

– Я думала, что знаю, но… теперь я хочу другого, – тихо признаюсь я.

В его глазах загорается интерес.

У меня перехватывает дыхание, скулы сводит от чувств, которые я пытаюсь подавить.

– Не заставляй меня произносить это.

Мне сложно справляться с эмоциями. Прежде мне не доводилось вести настоящие, искренние беседы с мужчиной. Если Озрик заставит меня объясняться сейчас, получится хаос, а я не хочу этого, не хочу, чтобы мы были хаосом.

Он смотрит на меня так, словно читает мои мысли по взгляду.

– Ты не обязана говорить. Я все равно тебя слышу.

Я стискиваю зубы от прилива чувств и почти задыхаюсь, пытаясь сдержать слезы в ответ на его идеальный ответ.

– Озрик? – шепчу я, и мой голос кажется совсем хрупким. Я никогда не позволяла себе чувствовать себя хрупкой в присутствии мужчины. Так небезопасно. Но не с ним.

– Да?

– Хочу, чтобы ты сделал для меня то, чего никто прежде не делал.

– Что это?

От смущения признание дается нелегко, но я произношу следующие слова, смотря Озрику в глаза:

– Я хочу… чтобы ты занялся со мной любовью.

Глава 7

Рисса

Темно-карие глаза Озрика блестят. Он несколько раз моргает, словно пытается сдержать проступившие слезы, и я вижу, как он сжимает челюсти, словно тоже хочет обуздать эмоции, но, похоже, и ему, и мне это плохо удается.

Так приятно осознавать, что не только я это чувствую. Мы оба на ощупь бредем в темноте, стараясь найти путь, но хотя бы делаем это вместе.

Свой ответ он произносит грубым и низким голосом, но для мужчины, который утверждал, что не очень хорош в подборе слов, его ответ идеален:

– Почту за честь, колокольчик Рисса.

Глаза слезятся, но я шмыгаю носом и прочищаю горло.

– Моя фамилия – Каделл.

– Скоро твоя фамилия будет Ферокс, как моя.

Озрик порывисто встает, держа меня в руках, и я удивленно вскрикиваю, потому что не сразу вникаю в сказанное им.

– Погоди-ка, я не выйду за тебя! – выпаливаю я, ошалело на него глядя.

– Нет, выйдешь.

Он осторожно кладет меня на кровать, но я сажусь, опираясь руками, и сверлю его взглядом.

– Я уж точно не стану твоей женой. Брак – это обман.

Стоя в изножье, Озрик ухмыляется.

– С чего это?

Он возмутительно хорош собой, но меня это не удерживает от возражений.

– Брак по закону привязывает женщину к мужчине. Отдает ему все права, а ей не предоставляет ничего. Брак дает мужчине респектабельность, больше свободы, в то время как права женщины становятся еще более ограниченными.

– Ладно, значит, мы не женимся, – пожав плечом, говорит Озрик, словно не услышал слова, которые большинство мужчин сочли бы кощунством.

– Вот как?

– Я дам тебе кольцо. Будем считать себя женатыми. Без всей этой чепухи. Только мы будем об этом знать. С этим ты сладишь?

Я чувствую неуверенность – не привыкла к такому наплыву эмоций. Шмыгнув носом, я вытираю уголок глаза и выпрямляюсь.