Лунный камень

Легко ему говорить! Ведь, если он прав, наш спокойный английский дом станет пристанищем дьявольского индийского брильянта, за которым из мести мертвецу следуют по пятам коварные заговорщики. Вот в каком положении мы оказались, если я правильно понял смысл последних слов мистера Франклина! Слыханное ли дело! И это в девятнадцатом столетии, в век прогресса! И где? В стране, что пользуется всеми благами британской конституции. Никто никогда не слыхал ничего подобного. И стало быть, никто в это не поверит. Но вернемся к истории с брильянтом.

Внезапный страх, который я испытал, в девяти случаях из десяти сказывается на желудке. Внимание отвлекается, и вы начинаете ерзать. Заерзал, сидя на песке, и я. Мистер Франклин заметил, что мне – то ли из-за желудка, то ли от горьких мыслей, в данном случае это одно и то же, – не по себе, и, прежде чем начать свой рассказ, спросил меня, повысив голос: «Что это с вами?»

Ему я не сказал, что со мной. А вам по секрету скажу: мне захотелось закурить трубку и раскрыть «Робинзона Крузо».

Глава VI

Справившись, однако, со своими чувствами, я попросил мистера Франклина продолжать. «Только не ерзайте, Беттередж», – сказал он и приступил к своему рассказу.

Впервые о негодяе-полковнике и его брильянте наш юный джентльмен узнал от стряпчего своего отца, у которого он побывал в Хэмпстеде по приезде в Лондон. Однажды, когда они со стряпчим сидели вдвоем после обеда, мистер Франклин по чистой случайности упомянул, что отец поручил ему отвезти мисс Рейчел подарок ко дню рождения. В свою очередь и стряпчий, когда зашел разговор на эту тему, сообщил мистеру Франклину, что́ это был за подарок и как возникли приятельские отношения между покойным полковником и мистером Блейком-старшим. История этих отношений столь невероятна, что я вряд ли смог бы их внятно изложить, а потому спешу предоставить слово самому мистеру Франклину.

– Вы, наверно, помните, Беттередж, – начал он, – как мой отец безуспешно пытался доказать свои права на этот злосчастный герцогский титул. Как раз в это время из Индии возвратился мой дядя Хернкасл. Отец узнал, что у дяди есть бумаги, которые могли бы пригодиться ему в судебной тяжбе, и нанес полковнику визит под тем предлогом, что он хочет поздравить Хернкасла с возвращением на родину. Полковника, однако, провести было не так-то просто. «Вам наверняка что-то от меня нужно, – сказал он, – иначе вы бы ни за что ко мне не пожаловали – репутация дороже». Отец понял, что придется говорить начистоту, иначе дело не выгорит, и тотчас признался, какие ему нужны бумаги. Полковник взял день на размышление, после чего дал ответ. Этим ответом стало весьма странное письмо, которое показал мне мой друг стряпчий. В письме говорилось, что у полковника тоже возникла надобность в моем отце, поэтому он предлагает отцу услугу за услугу. В результате «военных перипетий» (как выразился Хернкасл) он стал обладателем одного из самых больших брильянтов в мире, и у него есть все основания думать, что, если он оставит этот камень у себя, ни он сам, ни брильянт не будут в безопасности, живи он хоть на краю света. В этих обстоятельствах он, чтобы отвести от себя угрозу, вознамерился отдать брильянт на хранение другому человеку. Человек этот не подвергнется никакому риску: он будет вправе отдать драгоценный камень банкиру или ювелиру, в чьих подвалах ценные вещи находятся в полной безопасности. Самому же хранителю брильянта ничего делать не придется, но каждый год, в заранее оговоренный день, по заранее оговоренному адресу он или его поверенный будет получать от полковника письмо с извещением, что тот жив. Если же в установленный день письмо не придет, то означать это будет только одно: полковник убит. В этом – и только в этом – случае запечатанный пакет с инструкциями, касающимися дальнейшей судьбы брильянта, должен быть вскрыт, а инструкции должны быть в точности исполнены. Если мой отец готов стать хранителем драгоценного камня, то находящиеся у полковника бумаги будут в качестве ответной услуги отданы в его распоряжение. Вот что говорилось в этом письме.

– И что же сделал ваш отец, сэр? – спросил я.

– Что он сделал? Скажу вам, что он сделал. Он обдумал предложение полковника с точки зрения здравого смысла и пришел к выводу, что вся эта история, от начала до конца, яйца выеденного не стоит. В своих странствиях по Индии полковник, как видно, подобрал какую-то никчемную стекляшку и принял ее за брильянт. Что же касается страха быть убитым и мер предосторожности, принятых для сохранения как собственной жизни, так и своей находки, то ведь на дворе как-никак девятнадцатый век и всякому здравомыслящему человеку достаточно в подобном случае попросту обратиться в полицию. Хернкасл много лет курил опиум, и, коль скоро завладеть бумагами полковника можно было, лишь поверив в бредовые измышления опиомана, мой отец согласился взять на себя эту довольно необычную ответственность, тем более что обещание сохранить камень ни к чему, в сущности, его не обязывало и ничем не угрожало. Брильянт и запечатанный пакет с инструкциями были отправлены в кладовую банкира, а письма полковника, ежегодно извещавшие отца, что он жив, получал и распечатывал отцовский поверенный мистер Брафф. В этой ситуации любой разумный человек на месте моего отца поступил бы точно так же. В этом мире правдоподобно лишь то, Беттередж, что поверяется нашим небогатым жизненным опытом, и в небылицы мы поверим лишь тогда, когда прочтем о них в газете.

Из сказанного мистером Франклином я сделал вывод, что он не разделяет мнение своего отца о полковнике, считает это мнение поверхностным и ошибочным.

– А что думаете обо всем этом вы? – спросил я.

– Давайте сперва покончим с историей полковника, – сказал мистер Франклин. – Англичанам не хватает последовательности, и вы, мой старый друг, – наглядный тому пример. Мы лучше многих изготавливаем различные механизмы, но в остальном мы (в умственном отношении) самый несобранный народ на свете.

«Вот что значит заграничное воспитание, – подумал я про себя. – Не иначе как французы его научили над нами подсмеиваться».

Меж тем мистер Франклин продолжал свой рассказ.

– Отец получил нужные ему бумаги и с этих пор больше полковника не видел ни разу. Год за годом в заранее установленные дни от полковника приходило заранее оговоренное письмо, которое мистер Брафф вскрывал. Я видел эти письма, толстую пачку писем, очень коротких – полковник ограничивался всего несколькими словами: «Сэр, подтверждаю, что я еще жив. Пусть брильянт остается на своем месте. Джон Хернкасл». Письма приходили регулярно, в назначенный срок, день в день, пока однажды, месяцев шесть-восемь назад, от полковника пришло письмо совсем другого содержания: «Сэр, говорят, я умираю. Приезжайте и помогите составить завещание». Мистер Брафф поехал и обнаружил Хернкасла в небольшой пригородной вилле с участком земли, где полковник, с тех пор как вернулся из Индии, жил в полном одиночестве, если не считать собак, кошек и птиц, а также приходящей служанки и врача, сидевшего у его изголовья. Составить завещание не представляло никакого труда: бóльшую часть своего состояния полковник истратил на химические опыты. Завещание, которое он продиктовал в постели в здравом уме и твердой памяти, состояло всего из трех пунктов. Пункт первый: содержание животных и уход за ними. Пункт второй: учреждение кафедры экспериментальной химии в одном из северных университетов. В третьем же разделе полковник завещал племяннице в качестве подарка на день рождения Лунный камень с условием, что душеприказчиком будет мой отец. Сперва отец отказался, но, поразмыслив, дал согласие, решив, что, во-первых, обязанности душеприказчика не доставят ему никаких хлопот, а во-вторых, потому что мистер Брафф дал ему понять: брильянт, скорее всего, обладает немалой ценностью.

– Скажите, сэр, полковник не объяснил, почему он завещает брильянт мисс Рейчел? – поинтересовался я.

– Конечно объяснил, об этом говорится в завещании, – ответил мистер Франклин. – У меня есть из него выписка, которую вы вскоре увидите. Не торопите события, Беттередж! Всему свое время. Я рассказал вам о завещании полковника, теперь послушайте, что произошло после его смерти. Для доказательства законности завещания брильянт следовало оценить, и все ювелиры, к которым мы обратились, сошлись на том, что полковник не ошибся: Лунный камень – один из самых крупных брильянтов на свете. Точная оценка его стоимости вызвала немалые затруднения. На рынке драгоценных камней его размеры произвели настоящую сенсацию, цвет камня был также признан необычным, обращала на себя внимание и трещина в самой его сердцевине. Но даже при наличии этого серьезного изъяна специалисты оценили брильянт по меньшей мере в двадцать тысяч фунтов. Представьте себе изумление моего отца! Он чуть было не отказался от обязанностей душеприказчика, чуть было не выпустил из рук этот великолепный драгоценный камень, доставшийся нашей семье. Всерьез им заинтересовавшись, отец вскрыл запечатанный пакет, хранившийся вместе с брильянтом, и изучил вложенные в пакет инструкции. Мистер Брафф показал их мне вместе с другими бумагами, и, мне кажется, в них содержится ключ к заговору, угрожавшему жизни полковника.

– Вы, стало быть, считаете, что заговор имел место? – спросил я.

– Я, увы, не отличаюсь первоклассным здравым смыслом своего отца, а потому считаю, что жизнь полковника, как он и предполагал, находилась под угрозой, – ответил мистер Франклин. – Наличие запечатанной инструкции свидетельствовало о том, что полковник умер спокойно, в своей постели, ведь в случае его насильственной смерти (то есть в том случае, если бы от него в назначенный день не пришло письма) отцу надлежало тайно переправить Лунный камень в Амстердам знаменитому гранильщику, чтобы тот разрезал его на четыре или на шесть отдельных камней, которые следовало продать за любую цену, а вырученную сумму потратить на учреждение кафедры экспериментальной химии, упомянутой полковником в завещании. Ну а теперь, Беттередж, напрягите свои находчивые мозги и сообразите, какую цель преследовал полковник своими инструкциями.

Я тотчас напряг свои мозги. Но они отличались английской несобранностью, в них все перепуталось, и мистеру Франклину пришлось их распутывать.

– Обратите внимание, – сказал мистер Франклин, – что судьба брильянта зависит от того, как поступят с полковником. Ему мало было сказать своим врагам, перед которыми он испытывает ужас: «Убейте меня – и брильянт будет не более доступен, чем теперь. Он там, где вам его не заполучить, – в охраняемой кладовой банка». Вместо этого он говорит: «Убейте меня – и этот брильянт перестанет быть прежним брильянтом. Его подлинность будет уничтожена». Как это надо понимать?

И тут (как мне показалось) на меня снизошла несвойственная англичанам прозорливость.

– Это значит, – сказал я, – что цена камня упадет и негодяи просчитаются.

– Ничего подобного, – сказал мистер Франклин. – Я навел справки. Если брильянт с изъяном разбить на отдельные камни, он будет стоить не дешевле, а дороже, ведь четыре-шесть безупречных брильянтов, взятые вместе, более ценны, чем один большой небезупречный брильянт. Если бы заговорщики охотились за Лунным камнем ради денег, то разрезанный на части брильянт был бы более привлекателен для воров, чем целый. За него можно было бы выручить больше, да и продать его было бы гораздо легче, поскольку на рынке драгоценных камней работа амстердамских мастеров в большой цене.

– Господи помилуй, сэр! – вырвалось у меня. – В чем же в таком случае заключалась цель заговорщиков?

– Заговорщиками были индусы, которым изначально принадлежал брильянт, – сказал мистер Франклин. – В основе заговора – какое-то древнее индуистское поверье. К такому мнению я пришел на основании семейных бумаг, которые и сейчас находятся при мне.

Теперь мне стало ясно, почему мистер Франклин так заинтересовался появлением трех индийских фокусников у нашего дома.

– Не хочу навязывать вам свое мнение, – продолжал мистер Франклин. – История об избранных служителях древнего индуистского культа, поставивших себе цель, невзирая на все сложности и опасности, вернуть при первом же удобном случае принадлежавший им священный камень, вполне, на мой взгляд, согласуется с тем, что нам известно о долготерпении народов Востока и о влиянии восточных религий. Я наделен богатым воображением, и для меня реальность не исчерпывается мясниками, булочниками и налоговыми инспекторами. Не будем спорить о том, насколько правдоподобна история, которую я вам изложил. Зададимся лучше единственным практическим вопросом, который касается нас напрямую. Будет ли существовать заговор с целью возвращения Лунного камня после смерти полковника? И знал ли об этом заговоре полковник, когда завещал своей племяннице Лунный камень в качестве подарка на день рождения?

Я начинал понимать, что эта история касается миледи и мисс Рейчел, и старался не пропустить ни слова из сказанного мистером Франклином.

– Когда я узнал историю Лунного камня, – сказал мистер Франклин, – мне, признаться, не очень хотелось сюда его везти. Но мистер Брафф напомнил мне, что кто-то же должен передать моей кузине завещанный ей подарок и почему бы этим человеком не быть мне? Когда я вышел с брильянтом из банка, мне показалось, что за мной следит какой-то смуглый оборванец. Я отправился к отцу за своими вещами и обнаружил у него адресованное мне письмо, которое задержало меня в Лондоне. Я вернулся с брильянтом в банк, и мне опять показалось, что я видел этого же смуглого типа. Когда сегодня утром я вновь забрал из банка брильянт, то увидел этого человека в третий раз. Мне удалось от него скрыться, и я, прежде чем он напал на мой след, выехал сюда утренним поездом вместо дневного. И вот мы с Лунным камнем, целые и невредимые, приезжаем сюда, и что же я слышу?! Я слышу, что в доме моей тетушки побывали три бродячих индуса, которые, полагая, что их никто не слышит, обсуждали между собой мой приезд из Лондона и ту вещь, которую я с собой везу. Не стану тратить время и слова, рассказывая о том, как они выливали чернила мальчику в ладонь и приказывали ему посмотреть на находящегося совсем в другом месте человека и заглянуть к нему в карман. На мой взгляд, да и на ваш тоже, это не более чем ловкость рук (такие проделки я не раз видел на Востоке). Весь вопрос в том, не придаю ли я всей этой ерунде излишне большое значение? Или же этот эпизод свидетельствует о том, что индусы напали на след Лунного камня с той минуты, как я извлек его из банка, где ему ничего не угрожало?

Судя по всему, ни он, ни я отвечать на эти вопросы были не расположены. Мы посмотрели друг на друга, а потом на Зыбучие пески, почти полностью залитые набегавшим морем.

– О чем вы думаете? – внезапно прервал молчание мистер Франклин.

– Мне подумалось, сэр, что я бы с удовольствием закопал брильянт в этот песок и покончил с ним раз и навсегда, – ответил я.

– Если у вас в кармане хватит денег, чтобы купить Лунный камень, так и скажите, Беттередж, и мы похороним его в песке, – отозвался мистер Франклин.

Любопытное наблюдение: когда у нас неспокойно на душе, помогает самая незатейливая шутка. Мысль о том, чтобы разделаться с законной собственностью мисс Рейчел и усложнить жизнь мистеру Блейку, согласившемуся быть душеприказчиком, показалась нам тогда очень забавной, хотя сейчас я не могу взять в толк, что в этом смешного.

Первым вернулся к предмету нашего разговора мистер Франклин. Он достал из кармана конверт, вскрыл его и протянул мне лежавшую внутри бумагу.

– Беттередж, – сказал он, – мы с вами должны в интересах моей тетушки обсудить, чем руководствовался полковник, решив завещать этот камень племяннице. Припомните, как леди Вериндер относилась к своему брату с того времени, как он вернулся в Англию, и до того дня, когда он сказал вам, что запомнит день рождения племянницы. И прочтите эту бумагу.

И он дал мне выписку из завещания полковника. Когда я пишу эти строки, она лежит передо мной. Переписываю ее для вас:

…Третье и последнее. Дарю и завещаю моей племяннице Рейчел Вериндер, единственной дочери моей сестры Джулии Вериндер, вдовы, – в том случае, если ее мать, вышеупомянутая Джулия Вериндер, будет жива в следующий после моей смерти день рождения вышеназванной Рейчел Вериндер, – желтый брильянт, принадлежащий мне и известный на Востоке под названием «Лунный камень». Поручаю моему душеприказчику, чтобы тот либо сам, либо с помощью надежного посредника, которого он собственноручно назначит, передал брильянт моей племяннице Рейчел в собственные руки в следующий после моей смерти день рождения в присутствии, если это возможно, моей сестры, вышеупомянутой Джулии Вериндер. Желаю, чтобы вышеупомянутая сестра была посредством заверенной копии извещена о третьем и последнем пункте моего завещания, из коего следует, что я дарю брильянт ее дочери Рейчел в знак того, что я полностью и по собственной воле прощаю сестре тот вред, который она своим поведением причинила моей репутации при моей жизни. А также в доказательство того, что я, как и подобает умирающему, прощаю сестре то оскорбление, которое она нанесла мне как офицеру и джентльмену, когда ее слуга по ее приказанию в день рождения ее дочери не пустил меня на порог ее дома.

Далее следовало разъяснение, как должен поступить душеприказчик в том случае, если в день смерти завещателя не будет в живых или миледи, или мисс Рейчел. Согласно запечатанной инструкции, брильянт в этом случае надлежит отослать в Голландию, деньги же, вырученные за него, предназначались, как и деньги, упомянутые во втором разделе завещания, кафедре химии в одном из северных университетов.

Я вернул мистеру Франклину бумагу в полной растерянности. До сих пор, как вы знаете, я был уверен, что полковник умер столь же нечестиво, как и жил. Не скажу, что, прочитав его завещание, я переменил свою точку зрения, – скорее усомнился в своей правоте.

– Итак, – сказал мистер Франклин, – что скажете? Ведь теперь вы прочли завещание полковника. Как по-вашему? Доставив Лунный камень тетушке, я слепо служу его мстительности или же оправдываю его как раскаявшегося христианина?

– Нелегко представить себе, сэр, – ответил я, – что он умер с подлым мщением на сердце и с подлой ложью на устах. Истина известна только Господу Богу; меня не спрашивайте.

Мистер Франклин комкал в пальцах выписку из завещания, словно надеялся выжать из нее всю правду. Его поведение менялось на глазах. Куда девались живость, беззаботность, непринужденность? Передо мной сидел тихий, серьезный, задумчивый молодой человек.

– В этом вопросе есть две стороны – объективная и субъективная. С какой начнем? – спросил он.

Мистер Франклин получил не только французское, но и немецкое образование. До сих пор, как мне казалось, он находился под влиянием французов, теперь же, насколько я мог судить, немцы взяли вверх. Я придерживаюсь правила не замечать того, чего не понимаю, а потому выбрал нечто среднее между объективной и субъективной стороной. А попросту говоря, уставился в одну точку и не произнес ни слова.

– Попробуем разобраться, – сказал мистер Франклин. – Почему мой дядя завещал брильянт Рейчел, а не моей тетушке?

– Догадаться не так уж сложно, – сказал я. – Полковник прекрасно понимал, что от него миледи не примет никаких подарков.

– Но ведь могла отказаться и Рейчел?

– Найдется ли на всем белом свете хоть одна юная дева, сэр, которая бы отказалась от такого подарка?

– Это субъективная точка зрения, – сказал мистер Франклин. – Похвально, Беттередж, что вы способны на субъективную точку зрения. Но в завещании полковника есть и еще одна тайна, которая не поддается объяснению. Почему, как вы думаете, он дарит Рейчел свой брильянт только при условии, что ее мать жива?

– Не хочу порочить память о покойнике, сэр, – ответил я, – но если он завещал камень племяннице, чтобы от него пострадала ее мать, то ему было важно, чтобы сестра была жива, когда на нее свалятся все беды.

– Так вот какие вы приписываете ему намерения? Опять же субъективное толкование! Вы бывали в Германии, Беттередж?

– Нет, сэр. А как бы вы сами ответили на свой вопрос?

– А не кажется ли вам, – заметил мистер Франклин, – что полковник хотел не одарить племянницу, которую он в глаза не видел, а доказать сестре, что перед смертью он ее простил, причем доказать очень изящно – подарком не ей, а ее дочери. Такое объяснение и субъективно, и объективно и не имеет ничего общего с вашим, Беттередж. А впрочем, насколько я могу судить, одно объяснение ничем не лучше другого.

Придя к этому утешительному выводу, мистер Франклин, по всей вероятности, счел, что его миссия выполнена. Он растянулся на песке и спросил меня, каковы должны быть его дальнейшие шаги.

Прежде чем пуститься в заграничную тарабарщину, он высказывал соображения столь проницательные и дальновидные, был настолько прозорливее меня, что я даже растерялся – с какой это стати он вдруг обращается за помощью именно ко мне? Лишь много позже меня на этот счет просветила мисс Рейчел. Ей первой пришло в голову, что резкие перемены в поведении мистера Франклина вызваны его заграничным воспитанием. В том возрасте, когда всем нам свойственно перенимать черты других людей, он был отправлен за границу, переезжал из одной страны в другую и характер у него так окончательно и не сформировался. Домой поэтому мистер Франклин вернулся существом столь противоречивым, что казалось, он пребывает в постоянном несогласии с самим собой. Он мог быть и деловым человеком, и лентяем, рассеянным и сообразительным, образцом решимости и беспомощности в одно и то же время. Было в нем что-то и от француза, и от немца, и от итальянца; случалось, правда, проступали и исконно английские черты. «Вот видите, – словно бы говорил он, – я неузнаваемо изменился, и все же кое-что от меня прежнего осталось». Мисс Рейчел не раз повторяла, что, когда у него опускались руки и он с присущим ему обаянием просил собеседника взять ответственность на себя, на итальянца он походил более всего. Вот и теперь итальянец явно взял в нем верх над немцем и французом.

– Сэр, – сказал я, – это вам решать, что теперь делать, а никак не мне.

Мистер Франклин, похоже, не заметил, с какой настойчивостью прозвучали мои слова. Да и неудивительно, ведь он лежал на спине и не замечал ничего, кроме неба над головой.

– Не хочу пугать тетушку без достаточных оснований, – сказал он. – Но держать ее в неведении также не входит в мои планы. Скажите, Беттередж, в двух словах, как бы на моем месте поступили вы?

– Подождал бы, – ответил я в двух словах, как он и просил.

– Прекрасно, – одобрил мое предложение мистер Франклин. – И сколько, по-вашему, придется ждать?

– Насколько я понимаю, сэр, – сказал я, – кто-то же должен будет вложить в руку мисс Рейчел в день ее рождения этот злосчастный брильянт. Почему бы это не сделать вам? Итак, сегодня двадцать пятое мая, ее день рождения двадцать первого июня. В нашем распоряжении без малого четыре недели. Давайте повременим и посмотрим, что за это время произойдет. И в зависимости от обстоятельств либо предупредим миледи, либо нет.

– Превосходно, Беттередж! – воскликнул мистер Франклин. – Но как поступить с брильянтом до ее дня рождения?

– Точно так же, как поступил ваш отец, сэр, – ответил я. – Ваш отец сдал его в банк в Лондоне, а вы сдайте Лунный камень в банк во Фризингхолле. (Фризингхолл – ближайший к нам город, и местный банк не менее надежен, чем Банк Англии.) На вашем месте, сэр, – добавил я, – я бы прямо сейчас, до возвращения миледи и ее дочери, взял брильянт, сел на лошадь и отправился во Фризингхолл.

Мистер Франклин мгновенно вскочил – ехать, да еще верхом, он готов был куда угодно. И не только поднялся на ноги сам, но и поднял меня.

– Беттередж, нет вам цены! – закричал он. – Пойдемте же скорей, и велите оседлать лучшую лошадь в конюшне.

Тут, слава богу, с него спал весь его заграничный лоск, передо мной стоял англичанин до мозга костей. Тот самый добрый прежний юный Франклин, который никогда не мог себе отказать в поездке верхом и который напоминал мне добрые старые времена. Оседлать ему лошадь? Да я оседлал бы ему дюжину лошадей, если б только он мог управлять всей дюжиной одновременно!

Мы отправились не мешкая домой, не мешкая оседлали самую резвую лошадь во всей конюшне, и мистер Франклин не мешкая ускакал, дабы в очередной раз припрятать в банковский сейф окаянный желтый брильянт. Когда стих топот копыт по гравийной дорожке и я, осмотревшись, понял, что вокруг, кроме меня, никого нет, то чуть было не задался вопросом, не привиделось ли мне все это во сне.

Глава VII

В это самое время, когда я пребывал в растерянности и больше всего нуждался в уединении, чтобы привести в порядок свои чувства, перед мной выросла моя дочь Пенелопа (как вырастала передо мной на лестнице ее покойная мать) и сразу же потребовала, чтобы я рассказал ей, о чем шел у меня разговор с мистером Франклином. В нынешних обстоятельствах выход был только один: незамедлительно накрыть гасильником вспыхнувшее ярким пламенем любопытство Пенелопы. Что я и сделал: ответил, что мы долго говорили с мистером Франклином о политике, отчего нас так разморило, что мы и сами не заметили, как заснули, пригревшись на солнышке. Дайте подобный ответ жене или дочери, когда они в очередной раз пристанут к вам с неуместным вопросом в неуместное время, и вы увидите, что по природной женской кротости они вас от души расцелуют – и при первом же удобном случае вновь обратятся с тем же вопросом.