Лунный камень

Миледи расхохоталась и сказала, что не знает, что ее больше потрясло – мой язык или мои жизненные принципы. Что-то ее явно рассмешило, а вот что – понятно будет лишь знатной особе. Я же понял только одно: миледи не станет возражать, если я сделаю Селине предложение. Именно так я и поступил. И что же мне сказала Селина, спросите вы? Боже мой, как же мало вы знаете женщин, раз задаете такой вопрос! Ну конечно, она сказала «да».

Когда подошло время свадьбы и мне стали говорить, что следует пошить новый сюртук, мне сделалось немного не по себе. Я спрашивал других мужчин, какие мысли приходили им в голову, когда они оказывались в моем положении, и они все без исключения признавались, что примерно за неделю до бракосочетания им очень хотелось из-под венца сбежать. Что до меня, то я пошел немного дальше – взбрыкнул, так сказать, и попытался свадьбу отменить. Нет, разумеется, не даром! Как человек совестливый, я и не рассчитывал, что Селина отступится даром. По английским законам, если жених отменяет свадьбу, он обязан выплатить невесте компенсацию. Вот и я, как полагается законопослушному подданному, хорошенько все обдумал и предложил Селине Гоби отступного: перину и пятьдесят шиллингов в придачу. И что вы думаете? Эта глупышка отказалась.

Делать было нечего. Я пошил себе новый сюртук подешевле, да и вообще отделался довольно дешево. Счастливым, правду сказать, наш брак назвать было нельзя, но и несчастливым он тоже не был. Как говорится, серединка на половинку. Уж не знаю, как это получилось, но мы оба, хоть и хотели как лучше, всегда почему-то друг другу мешали. Только, к примеру, соберусь я подняться по лестнице, как жена в это самое время спускается вниз. Хочет спуститься Селина – наверх иду я. Ничего не попишешь, такова супружеская жизнь – моя, во всяком случае.

После пяти лет подобных недоразумений всевидящему Провидению угодно было, дабы избавить нас друг от друга, призвать мою супругу на небеса, и я остался вдвоем со своей крошкой Пенелопой, нашим единственным ребенком. В скором времени скончался и сэр Джон, и миледи, так же как и я, осталась одна со своей маленькой дочкой – других детей не было и у нее. Пенелопа росла на глазах у моей госпожи, о чьей доброте мне следовало бы написать обстоятельнее. Сообразительную девочку отдали в школу, когда же она выросла, ее определили в горничные к мисс Рейчел.

Должность управляющего я занимал вплоть до Рождества 1847 года, когда в моей жизни произошла перемена. В тот день миледи удостоила меня своим посещением. Заметив за чашкой чая, что с тех пор, как я поступил пажом к старому лорду, прошло более пятидесяти лет, она преподнесла мне в подарок за безупречную службу связанный ей самой великолепный шерстяной жилет, в котором не страшна самая суровая зима.

Я не находил слов, дабы выразить моей госпоже благодарность за оказанную мне честь. Выяснилось, однако, что жилет был не честью, а подкупом. Миледи обнаружила, что я старею, раньше, чем это обнаружил я сам, и нанесла мне визит, дабы лестью уговорить меня отказаться от тяжелой, сопряженной с разъездами и хлопотами работой управляющего и остаток дней провести на покое в должности дворецкого у нее в доме. Предложение это я счел неподобающим и попытался было сопротивляться, но моя госпожа хорошо знала, чем меня подкупить, и сказала, что, согласившись, я пойду ей навстречу. Закончился наш спор тем, что я, старый дурак, вытер глаза своим вязаным жилетом и обещал, что подумаю.

Визит леди Джулии меня ужасно расстроил, и после ее ухода я обратился к средству, которое в тяжкие минуты сомнений и невзгод никогда еще меня не подводило. Я закурил трубку и раскрыл «Робинзона Крузо». Не прошло и пяти минут, как на странице пятьдесят восьмой мне попалось следующее изречение, примирившее меня с действительностью: «Сегодня мы любим то, что возненавидим завтра». По прочтении этих слов я воспрял духом. Сегодня я ни за что не хочу расставаться с должностью управляющего, завтра же – если верить «Робинзону Крузо» – мне захочется чего-то совсем другого. Перенесись мыслями в завтрашний день – и все будет в порядке. Успокоившись, я лег в тот вечер в постель управляющим леди Вериндер, а наутро проснулся ее дворецким. Проснулся в прекрасном настроении. А все благодаря «Робинзону Крузо».

Моя дочь Пенелопа только что заглянула мне через плечо – справиться, сколько я уже написал. Получилось прекрасно, заметила она, и ведь все – чистая правда. Но одно замечание она все же сделала. «Ты пишешь, – сказала она, – совсем не о том, о чем следовало. Тебя просили написать про Лунный камень, а ты пишешь о себе». Странно, сам не пойму, почему так получилось. Интересно, джентльмены, которые зарабатывают на жизнь сочинительством, тоже подменяют своих персонажей самими собой? В таком случае я им не завидую. Стало быть, и на этот раз ничего не получилось. Как же теперь быть? А вот как. Вам – не терять терпения. А мне – не отчаиваться и начать все с самого начала, в третий раз.

Глава III

Для решения вопроса о том, с чего следует начать мой рассказ, я первым делом почесал в голове – безрезультатно. А затем обратился за советом к Пенелопе, которая навела меня на совершенно новую мысль.

По мнению Пенелопы, записи я должен вести с того дня, как стало известно, что к нам приезжает мистер Франклин Блейк. Когда возвращаешься мыслью к какой-нибудь дате, чего только в связи с ней не приходит в голову. Вот только вспомнить эту дату удается далеко не всегда. На помощь пришла Пенелопа: предложила воспользоваться своим дневником. Вести дневник ее приучили еще в школе, и ведет она его по сей день. Я предложил, чтобы она, справляясь по своему дневнику, записывала события вместо меня, однако Пенелопа покраснела и срывающимся от раздражения голосом заявила, что предназначен дневник только для нее самой и никому на свете она не даст в него заглянуть. Когда же я поинтересовался, как это следует понимать, моя дочь ответила: «Понимай как знаешь!» Любовные дела, не иначе, решил я.

Итак, начинаю, по совету Пенелопы, вести записи с того дня, когда утром в среду, 24 мая 1848 года, меня вызвали в кабинет миледи.

– Гэбриэл, – сказала леди Джулия, – у меня для вас сюрприз. Из-за границы вернулся в Англию Франклин Блейк. Завтра он приезжает к нам из Лондона, где гостит у отца. Пробудет у нас месяц и отпразднует с нами день рождения Рейчел.

Держи я в руке шляпу, только уважение к моей госпоже помешало бы мне подбросить ее до потолка. Мистера Франклина я не видел с тех самых пор, как он мальчиком жил у нас в этом доме. Сколько помню, среди мальчишек, запускавших волчки или бивших окна, ему не было равных. В ответ на эти мои слова мисс Рейчел – она присутствовала при нашем разговоре – заметила, что, на ее взгляд, свет не видывал более свирепого потрошителя кукол и более безжалостного кучера, который запрягал бедную девочку и гонял ее по двору до полного изнеможения. «Каждый раз, когда я вспоминаю Франклина Блейка, меня охватывает негодование и я валюсь с ног от усталости», – подытожила мисс Рейчел.

Если у вас возникнет закономерый вопрос, почему мистер Франклин все эти годы, с детских лет до настоящего времени, прожил за границей, я отвечу: потому что его отец имел несчастье быть прямым наследником герцога, однако доказать это оказался не в состоянии.

Вот как обстояло дело.

Старшая сестра леди Джулии вышла замуж за знаменитого мистера Блейка, который прославился как своим баснословным богатством, так и громким и нескончаемым судебным процессом. Не берусь сказать, сколько лет ходил он по судам, дабы лишить сына герцога его владений и присвоить их себе, сколько стряпчих нажились на нем и сколько ни в чем не повинных людей поссорились в спорах о том, на чьей стороне правда. Тяжба продолжалась столько лет, что, прежде чем суды, отказавшись брать с Блейка деньги, захлопнули перед ним двери, он успел похоронить жену и двух из трех своих детей. Когда все было кончено и владениям сына герцога ничего уже больше не угрожало, мистер Блейк счел, что единственный способ рассчитаться со своим отечеством за то, как оно с ним обошлось, – это лишить Англию чести воспитывать его сына. «Могу ли я положиться на мои национальные учреждения после того, как мои национальные учреждения обошлись со мной?» Если к этому прибавить, что мистер Блейк терпеть не мог мальчишек, в том числе и мальчишку своего собственного, то будет понятно, что ничем иным дело кончиться не могло. Юный Франклин был увезен из Англии и отправлен в такую страну и в такие учебные заведения, на которые мистер Блейк смело мог положиться. Такой, в высшей степени надежной, страной стала Германия. Сам же мистер Блейк, обратите внимание, преспокойно остался в Англии, чтобы наставлять в парламенте своих соотечественников на путь истинный, а также чтобы во всех подробностях изложить на бумаге обстоятельства своей тяжбы с сыном герцога; сей труд мистер Блейк не завершил по сей день.

Ну вот! Это я, с Божьей помощью, вам рассказал! Не будем больше забивать себе голову мистером Блейком. Пусть занимается своим герцогским титулом, а мы займемся Лунным камнем.

А значит – мистером Франклином, ведь это он, не подозревая о последствиях, привез нам сей злосчастный брильянт.

Уехав за границу, наш славный мальчик про нас не забыл. Время от времени он нам писал, иногда – миледи, иногда – мисс Рейчел, иногда – мне. Перед отъездом он одолжил у меня моток бечевки, перочинный нож с четырьмя лезвиями и семь шиллингов и шесть пенсов, которые, заметьте, я до сих пор не получил – и вряд ли получу. Мне он писал главным образом для того, чтобы занять еще денег. От миледи, однако, я слышал, что из Европы он уезжать не собирался, что повзрослел и остепенился. Обучившись всему тому, чему могли научить его в немецких учебных заведениях, он перебрался во Францию, а оттуда – в Италию, где, насколько я мог судить, его носили на руках. И то сказать, он немного писал, немного рисовал, немного пел, играл, сочинял музыку и, подозреваю, не гнушался брать в долг точно так же, как некогда брал у меня. Когда он достиг совершеннолетия, ему досталось состояние его матери (семьсот фунтов в год), которым, надо сказать, дорожил он не слишком. Чем больше денег у него водилось, тем больше их ему не хватало; в кармане мистера Франклина зияла огромная прореха, зашить которую не представлялось возможным. Где бы он ни оказывался, его, человека светского и обаятельного, всегда ожидал радушный прием. Он жил где и как придется. Писать ему надо было по адресу, который он сам себе выдумал: «Европа. До востребования». Два раза он уж было решился вернуться в Англию и нас повидать, и оба раза (сообщаю по секрету) некая неведомая особа расстраивала его планы. Третья попытка, как вы уже знаете, удалась. В четверг, 25 мая, нам предстояло впервые увидеть, в кого превратился наш славный мальчик – ныне уже двадцатипятилетний мужчина, обладавший благородным происхождением и мужественным нравом. Теперь, накануне приезда мистера Блейка, вы знаете про него не меньше, чем я.

В четверг стояла чудесная летняя погода и миледи с дочерью (не ожидая мистера Франклина раньше обеда) отправились завтракать к каким-то своим друзьям по соседству.

Когда они уехали, я наведался в спальню, предназначенную для нашего гостя, и убедился, что там наведен полный порядок. После чего, поскольку я был не только дворецким, но и буфетчиком миледи (причем по моей собственной просьбе, ибо мне не хотелось, чтобы кто-то другой владел ключами от винных погребов покойного сэра Джона), я извлек из погреба наше знаменитое латурское бордо и выставил бутылку на солнце, чтобы вино согрелось перед обедом. Согреться на солнце перед обедом в этот погожий летний день не мешало и мне, ведь то, что пойдет на пользу старому бордо, пойдет на пользу и старым костям. Я вынес на задний двор свой стул с полукруглой спинкой, и тут до меня донесся звук, напоминавший приглушенный барабанный бой и раздававшийся с террасы под окнами миледи.

Я обошел дом и обнаружил трех темнокожих индусов в белых полотняных рубахах и таких же штанах; они стояли на террасе и во все глаза смотрели в окна.

На шеях у индусов висели маленькие барабаны, а у них за спиной с мешком в руках стоял худенький светловолосый английский мальчик. Я счел, что индусы – бродячие фокусники, а мальчик с мешком носит их реквизит. Один из индусов – он говорил по-английски и отличался, должен отдать ему должное, самыми изысканными манерами – подтвердил мою догадку и попросил разрешения показать фокусы хозяйке дома.

Должен сказать, что меланхолия мне чужда, люблю забавы и развлечения и никогда бы не отказал в доверии человеку только оттого, что кожа у него чуть темнее моей. Но ведь даже у лучших из нас имеются свои слабости – вот и я, если корзина с фамильным серебром стоит на столе в кладовой, никогда не спущу с нее глаз в присутствии чужеземца, пусть даже воспитан этот чужеземец много лучше меня. А потому я сообщил индусу, что хозяйки нет дома, и велел ему и его спутникам покинуть террасу. В ответ индус вежливо мне поклонился, и они ушли. Я же воротился на задний двор, вновь опустился на стоявший на солнце стул и погрузился (не буду скрывать) если не в сон, то в состояние, к нему весьма близкое.

Разбудила меня моя дочь Пенелопа, она подбежала ко мне, да так быстро, как будто в доме начался пожар. И чем же, по-вашему, было вызвано ее появление? А вот чем. Она потребовала, чтобы трое индийских фокусников были немедленно задержаны, ибо они наверняка проведали, кто приезжает к нам из Лондона, и, стало быть, мистеру Франклину Блейку грозит опасность.

Услышав имя мистера Франклина, я открыл глаза и попросил Пенелопу рассказать, что произошло.

Оказалось, что Пенелопа только что вернулась из сторожки привратника, где она сплетничала с его дочерью и видела, как из ворот выходили в сопровождении маленького мальчика индусы, те самые, кому я приказал покинуть дом миледи. Возомнив, что иноземцы дурно обращаются с худеньким хорошеньким английским мальчиком, девушки прокрались вдоль живой изгороди, отделявшей поместье от дороги, чтобы посмотреть, как поведут себя незваные пришельцы. Повели же они себя несколько необычным образом.

Первым делом они оглядели дорогу, дабы убедиться, что кругом никого нет. Потом повернулись к нашему дому и стали пристально в него всматриваться, а потом, глядя друг на друга с некоторым сомнением, пустились на своем наречии в спор, после чего все трое повернулись к мальчику с таким видом, будто ожидали от него помощи, и главный индус, тот, кто говорил по-английски, сказал мальчику: «Протяни руку».

Прервав свой рассказ, Пенелопа сказала, что, когда она услышала эти страшные слова, сердце у нее ушло в пятки. И ушло бы, подумал я про себя, если б не корсет. А вслух сказал: «Я бы умер со страху». (Nota bene: женщины любят, когда им поддакивают.)

Когда индус сказал: «Протяни руку», мальчик от него отшатнулся, замотал головой и ответил, что протягивать руку ему не хочется. Тогда индус спросил его, причем довольно ласково, уж не хочет ли он, чтобы его отправили обратно в Лондон и оставили на рынке, где он, голодный, оборванный и бесприютный, спал в пустой корзине и где индусы его подобрали. Как видно, вопрос этот подействовал, потому что мальчик, хоть и неохотно, протянул индусу руку. Индус извлек из-за пазухи бутылку и вылил мальчику на ладонь какую-то черную жидкость, похожую на чернила. Потом, коснувшись рукой головы мальчика и сделав пальцами в воздухе какие-то таинственные знаки, сказал: «Гляди». Мальчик замер на месте и устремил неподвижный взгляд на чернила, налитые ему на ладонь.

(«Какие-то дурацкие фокусы и бессмысленная трата чернил», – подумал было я и уже собирался вновь погрузиться в сон, но дальнейший рассказ Пенелопы окончательно меня разбудил.)

Индусы еще раз оглядели дорогу, после чего их предводитель сказал мальчику:

– Видишь английского джентльмена, приехавшего из чужих краев?

– Да, вижу, – ответил мальчик.

– Английский джентльмен приедет сегодня в этот дом по этой дороге и не по какой другой?

– Английский джентльмен приедет в этот дом по этой дороге и не по какой другой.

Немного помолчав, индус задал мальчику третий вопрос:

– У английского джентльмена эта вещь с собой?

– Да, – ответил мальчик, и тоже не сразу.

И тогда индус задал мальчику четвертый и последний вопрос:

– Английский джентльмен приедет, как обещал, в конце дня?

– Не могу сказать, – ответил мальчик.

Индус спросил почему, и мальчик ответил:

– Я устал. У меня в голове туман, он застилает мне взгляд. Сегодня я больше ничего не вижу.

Больше вопросов не последовало. Главный индус что-то сказал своим спутникам на их языке и указал пальцем на мальчика и на город, где (как мы выяснили в дальнейшем) индусы поселились. Потом, вновь сделав какие-то знаки над головой мальчика, подул ему на лоб. Мальчик вздрогнул и очнулся. После этого все четверо направились в сторону города и больше девушки их не видели.

Говорят, что из всего, если как следует постараться, можно извлечь какой-то смысл. Какой же смысл можно извлечь из рассказа Пенелопы?

Во-первых, главный фокусник услышал о приезде мистера Франклина от прислуги, говорившей об этом у ворот в усадьбу, и решил, что можно будет кое-что заработать. Во-вторых, он, его спутники и мальчик вознамерились (с целью заработать эти деньги) побродить где-нибудь поблизости до приезда миледи, а потом вернуться и чудесным образом предсказать ей приезд мистера Франклина. В-третьих, Пенелопа слышала, как они репетируют свои фокусы, так же как актеры репетируют пьесу. В-четвертых, сегодня вечером будет нелишне присмотреть за фамильным серебром. И наконец, в-пятых, Пенелопе стоило бы прийти в себя и дать мне, своему отцу, еще разок вздремнуть на летнем солнышке.

Выводы, которые я сделал, показались мне вполне разумными. Однако если вы хоть немного знаете молодых женщин, то ничуть не удивитесь, скажи я вам, что Пенелопа придерживалась иного мнения. Если верить моей дочери, все было куда серьезнее. Она напомнила мне третий вопрос индуса: «У английского джентльмена эта вещь с собой?»

– Отец, – воскликнула Пенелопа, стиснув руки. – Шутки плохи! Что он имел в виду под «этой вещью»?

– Мы спросим мистера Франклина, доченька, – сказал я. – Если, конечно, ты готова немного подождать. – И я подмигнул, давая дочери понять, что шучу.

Но Пенелопе было не до шуток. Настроена она была более чем серьезно. Ее озабоченный вид насмешил меня.

– Но при чем здесь мистер Франклин? – спросил я. – Ему-то откуда знать?

– Спросите его, – сказала Пенелопа. – Увидим, готов ли он посмеяться вместе с вами.

И, выпустив в меня последнюю стрелу, Пенелопа удалилась.

После ее ухода я решил, что задам мистеру Франклину этот вопрос, – чтобы хоть немного успокоить Пенелопу. О моем с ним разговоре, состоявшемся в тот же день, и о том, что он ответил на мой вопрос, вы вскоре узнаете. Но поскольку мне не хотелось бы вас разочаровывать, то сразу же, прежде чем двинуться дальше, предупреждаю: в нашем с ним разговоре о фокусниках не было ровным счетом ничего смешного. К моему величайшему удивлению, мистеру Франклину, как и Пенелопе, было не до смеха. Вы поймете, насколько серьезно он отнесся к этой истории, если я скажу вам, что, по его мнению, «этой вещью» был Лунный камень.

Глава IV

Мне, право же, стыдно занимать ваше внимание собой и своим стулом с полукруглой спинкой. Отдаю себе отчет: сонный старик на залитом солнцем заднем дворе – тема не самая интересная. Но ведь из рассказа слова не выкинешь, а потому в ожидании прибытия мистера Франклина Блейка, уж пожалуйста, не побрезгуйте еще некоторое время моим обществом.

После ухода Пенелопы я вновь ненадолго задремал, и разбудил меня звон посуды в людской – обед, стало быть, готов. Обедаю я у себя в комнате, а не вместе со слугами, а потому мне оставалось лишь пожелать им приятного аппетита и вновь опуститься на стул. Однако не успел я откинуться на спинку и вытянуть ноги, как ко мне опять подбежала женщина, на этот раз не моя дочь, а Нэнси, посудомойка. Я поднялся ей навстречу и, когда она попросила дать ей пройти, обратил внимание, что вид у нее угрюмый, а поскольку слуги находятся у меня в подчинении, я, если вижу, что они чем-то недовольны, в обязательном порядке ставлю им это на вид и требую разъяснений.

– Что это ты убежала из-за стола? – осведомился я. – Что случилось, Нэнси?

Нэнси попыталась было проскользнуть мимо, ничего не ответив, но я преградил ей дорогу и взял за ушко. Девушка она премиленькая, эдакая прелестная толстушка, и если я беру служанку за ухо, то тем самым даю понять, что питаю к ней симпатию.

– Что же случилось? – повторил я свой вопрос.

– Розанна опять опаздывает к обеду, и меня послали за ней, – ответила Нэнси. – В этом доме мне всегда достается самая тяжелая работа. Дайте же мне пройти, мистер Беттередж!

Розанна была нашей горничной, к которой я испытывал жалость (и в скором времени вы узнаете, по какой причине), а потому, увидев по лицу Нэнси, что за эту мелкую провинность она Розанну наверняка как следует отчитает, я вдруг сообразил, что делать мне сейчас нечего и я вполне могу сходить за Розанной сам, попенять ей и велеть впредь быть пунктуальнее – уж на меня-то она не обидится.

– А где Розанна? – спросил я у Нэнси.

– На Песках, где ж еще! – Она тряхнула головой. – Сегодня утром она опять грохнулась в обморок, с ней это бывает, и отпросилась подышать свежим воздухом. Нет с ней сладу!

– Ступай за стол, душенька, – сказал я. – Я с ней слажу.

Нэнси на отсутствие аппетита не жаловалась и осталась поэтому моим предложением вполне довольна. А когда она довольна, то хорошеет на глазах, и тогда я щекочу ее под подбородком. Привычка, ничего аморального.

И, взяв палку, я отправился на Пески.

Должен вновь повиниться, что отвлекаюсь, но, прежде чем идти дальше, вы обязательно должны выслушать мой рассказ о Песках и о Розанне, ибо история Лунного камня связана с ними напрямую. Вот ведь напасть: изо всех сил стараюсь не отвлекаться – и никак не получается! Ничего не поделаешь, люди и вещи так между собой в этой жизни переплелись, что одних без других не поймешь. Не будем отчаиваться, не будем затягивать наш рассказ, и совсем скоро, обещаю, мы погрузимся с головой в тайну Лунного камня!

Розанна (начнем из приличия с нее, а не с Песков) была в нашем доме единственной новой служанкой. Месяца четыре назад миледи, находясь в Лондоне, поехала в исправительное заведение, где перевоспитывались отсидевшие срок преступницы. Заметив, что ее светлость проявила к заведению интерес, заведующая указала ей на девушку по имени Розанна Спирмен и рассказала столь печальную историю ее жизни, что не берусь ее здесь воспроизвести; не люблю без необходимости трепать себе нервы – да и вы, думаю, тоже. Розанна Спирмен, вкратце говоря, была воровкой, а поскольку обворовывала она не тысячи людей, не состояла в лондонских воровских шайках, а крала по мелочи, то попала за решетку, а из тюрьмы, в соответствии с законом, была переведена в исправительное заведение. О Розанне (несмотря на ее прежние занятия) заведующая была самого высокого мнения. «Попади наша Розанна в руки истинной христианки, – сказала заведующая, – она проявила бы себя с лучшей стороны». На что миледи (более праведной христианки свет не видывал) ответила: «Я дам ей шанс проявить себя в моем доме с лучшей стороны». И спустя неделю Розанна Спирмен поступила к нам второй горничной.

В историю девушки посвящены были только два человека: мисс Рейчел и я. Миледи изволит обращаться ко мне за советом по многим вопросам – посоветовалась и по поводу Розанны. Переняв у покойного сэра Джона привычку ни в чем леди Джулии не перечить, я с готовностью поддержал ее в решении взять Розанну на работу.

Нашей бедной девушке необычайно повезло. Попрекать ее прошлым слуги не могли, так как история ее жизни была им неизвестна. Как и все служанки, она исправно получала жалованье и пользовалась такими же, как они, привилегиями, к тому же миледи время от времени вызывала ее к себе обласкать и ободрить. Розанна, должен признать, вполне заслуживала ласкового обращения своей госпожи. Крепким здоровьем она не отличалась, страдала, как мы уже знаем, обмороками, однако обязанности свои выполняла безукоризненно, никогда не жаловалась, держалась скромно и с достоинством, при этом с другими служанками дружбы не водила, за исключением разве что моей дочери Пенелопы, которая всегда была с Розанной ласкова, хотя близкими подругами они так и не стали.

Трудно сказать, чем она прислуге не угодила. Вызывать зависть она, дурнушка, никак не могла. Мало того что Розанна была самая некрасивая девушка во всем доме – она была вдобавок кособока, одно плечо было у нее выше другого. Думаю, слугам больше всего претили ее замкнутость и склонность к уединению. В часы досуга, когда другие служанки болтали и сплетничали, Розанна читала или занималась рукоделием. В свободный же день она надевала шляпку и уходила со двора – по большей части в полном одиночестве. Она никогда ни с кем не ссорилась, ни на кого не обижалась, была со всеми неизменно вежлива, но близко не сходилась ни с кем. К этому следует добавить, что, хотя красотой Розанна не отличалась, было в ней нечто, отличавшее ее от простой служанки. То ли голосом, то ли лицом походила она на благородную госпожу. С самого первого дня, когда она поступила к нам на службу, в людской подметили это сходство, и пошли разговоры (замечу, без всяких на то оснований), что новенькая – «благородных кровей», поэтому и задается.