Лунный камень

Теперь, когда вы знаете историю Розанны, этого во всех отношениях необычного создания, перехожу к рассказу о Песках.

Наш йоркширский дом стоит на возвышении, неподалеку от моря. Вокруг сколько угодно живописных мест для прогулок. Есть, впрочем, одно направление, куда ходить не следует, места там – хуже не бывает. Сначала с четверть мили идешь по мрачноватому еловому лесу, а потом, миновав низкие утесы, спускаешься в бухту, безобразней и пустынней которой нет на всем нашем берегу.

Здесь песчаные дюны сбегают к морю, откуда друг против друга выступают две остроконечные скалы, теряющиеся в воде. Одна скала называется Северной, другая – Южной. Между ними, поднимаясь и оседая в зависимости от времени года, протянулись самые зловещие зыбучие пески на всем йоркширском побережье. Во время отлива что-то происходит в их неведомой пучине, поверхность Песков начинает вдруг колебаться самым фантастическим образом, отчего местные жители и прозвали эти дюны Зыбучими песками. Огромная отмель, что протянулась на полмили вдоль устья бухты, сдерживает напор океана. Зимой и летом, во время прилива, море, чьи волны плещутся за отмелью, бесшумно накатывается на дюны и их заливает. Заброшенное, жуткое место, можете мне поверить! Ни один лодочник не осмелится зайти в эту бухту, ни один ребенок из нашей рыбачьей деревни Коббс-Хоул никогда не прибежит сюда поиграть. Кажется, не залетают сюда даже птицы. Невозможно себе представить, чтобы молодая женщина, которой есть с кем и куда пойти, стоит ей только сказать: «Пойдемте!» – пришла бы сюда с книгой или с шитьем, когда у нее выдастся час-другой свободного времени. И тем не менее, хотите верьте, хотите нет, но именно это место облюбовала себе Розанна Спирмен. Случалось, правда, она раз-другой ходила не на Пески, а в Коббс-Хоул навестить свою единственную здешнюю подругу, о которой еще будет сказано. Вот туда-то, на Пески, я и отправился за Розанной, дабы отвести ее домой обедать. С этого места я и продолжу свой рассказ.

В еловом лесу девушку я не встретил; она сидела на берегу в своей соломенной шляпке и в неказистом сером плаще, который она надевает, чтобы, насколько это возможно, скрыть свою кособокость. Сидела, как всегда, в полном одиночестве и смотрела на дюны и на море.

Когда я подошел, она вздрогнула и от меня отвернулась. Как и положено дворецкому, в чьем подчинении находится прислуга, я не допускаю, чтобы горничная, если я к ней обращаюсь, не смотрела мне в глаза, а потому я повернул Розанну к себе лицом и тут только увидел, что она плачет. В кармане у меня лежал фуляровый носовой платок, один из шести превосходных носовых платков, которые подарила мне миледи. Я извлек его из кармана со следующими словами:

– Пойдем-ка, моя дорогая, сядем вместе на берегу. Я вытру тебе глаза, а потом, с твоего разрешения, полюбопытствую, отчего ты плачешь.

Когда доживете до моих лет, то узнаете: для того чтобы опуститься на песок, вам потребуется гораздо больше времени, чем требовалось раньше. Пока я усаживался, Розанна вытерла глазки своим носовым платком, не чета моему – дешевым, льняным. Вид у нее был очень несчастный, однако ж она меня послушалась и безропотно села на песок рядом со мной. Если хотите поскорей утешить женщину, посадите ее себе на колени. Я вспомнил это золотое правило, но Розанна – увы! – не Нэнси, и тут уж ничего не поделаешь.

– Ну-ка рассказывай, о чем ты плакала? – спросил я.

– О прожитом, мистер Беттередж, – едва слышно ответила Розанна. – Я порой вспоминаю свою прежнюю жизнь.

– Будет, будет, моя дорогая! – сказал я. – Что было, то прошло, к чему вспоминать старые грехи, ты ведь их давно искупила.

Розанна взяла меня за лацкан сюртука. В старости я стал неопрятен и, когда ем и пью, пачкаю одежду. То одна служанка, то другая чистит мне платье. Накануне Розанна вывела пятно с моего сюртука каким-то новым составом, который уничтожает любые пятна. Жир сошел, но на ворсе осталось едва заметное пятнышко. Девушка показала мне на него и покачала головой.

– Пятно выведено, – сказала она, – но след остался, мистер Беттередж, след остался!

Это замечание застало меня врасплох, и я не нашелся что ответить. В эту минуту мне почему-то стало ее очень жаль. Да, Розанна не отличалась красотой, но у нее были чудесные карие глаза, и глаза эти смотрели на меня с уважением к моим преклонным годам, к моей безупречной репутации, ко всему тому, чего ей не достичь никогда. И сердце мое наполнилось состраданием к нашей второй горничной. Утешить ее я был не в силах, мне оставалось лишь отправить ее обедать.

– Помоги мне встать, – сказал я. – Ты опоздала к обеду, и я пришел отвести тебя домой.

– Вы, мистер Беттередж?!

– За тобой послали Нэнси, но я счел, что, если распеку тебя я, ты не будешь на меня в обиде, правда ведь, дорогая?

Вместо того чтобы помочь мне встать, бедняжка коснулась моей руки и тихонько пожала ее. Она чуть было вновь не расплакалась, но сдержалась, и ее выдержку я оценил по достоинству.

– Вы очень добры, мистер Беттередж, – сказала Розанна. – Позвольте мне сегодня пропустить обед и остаться здесь подольше.

– Скажи, почему эти печальные места так тебе нравятся? – спросил я – Что тебя тянет на берег?

– Да, что-то меня сюда притягивает, – сказала девушка, рисуя пальцем на песке. – Изо всех сил стараюсь в эту бухту не ходить – и не могу. Иной раз… – прибавила она совсем тихо, будто пугаясь собственной фантазии, – иной раз, мистер Беттередж, мне начинает казаться, что здесь меня поджидает моя могила…

– Тебя поджидают жареная баранина и пудинг с почками! – вскричал я. – Ступай сейчас же обедать. Вот что бывает, Розанна, если рассуждать на голодный желудок!

Я повысил голос, ибо пришел в негодование оттого, что двадцатипятилетняя женщина говорит о близкой смерти. И кому? Старику моих лет!

Казалось, Розанна не слышит моих слов. Она положила руку мне на плечо, чтобы я остался сидеть с ней рядом.

– Мне мнится, – сказала она, – что это место околдовало меня. Оно снится мне каждую ночь, я не перестаю думать о нем, когда убираю или шью. Знаете, мистер Беттередж, я так вам благодарна, я стараюсь заслужить вашу доброту и доверие ко мне ее светлости. Но, бывает, я задаюсь вопросом, не слишком ли спокойна, не слишком ли благополучна эта жизнь для такой, как я, после всего, что мне досталось, мистер Беттередж, после всего, что я перенесла. Мне более одиноко дома, среди слуг, чем здесь, ведь я чувствую, что я не такая, как они. И ее светлость, и заведующая исправительным домом даже не подозревают, каким тяжким укором кажутся такой, как я, честные люди. Не ругайте меня, милый, добрый вы человек! Я свою работу выполняю, так ведь? Пожалуйста, не говорите ее светлости, что я недовольна. Нет, я всем довольна – просто иногда мне тяжело на душе, только и всего… – Она сняла руку с моего плеча и внезапно указала пальцем на пески. – Смотрите, – сказала она, – не удивительно ли? Не ужасно ли? Я видела это десятки раз, и каждый раз – как будто впервые!

Я взглянул, куда она указывала. Начался прилив. И страшный песок вдруг словно бы содрогнулся. Его бурая поверхность стала судорожно вздыматься, а потом будто покрылась рябью и задрожала.

– Знаете, на что это похоже? – сказала Розанна, вновь вцепившись мне в плечо. – Это похоже на то, как будто сотни людей задыхаются под этим песком, они силятся выбраться на поверхность – и всё глубже и глубже погружаются в эту бездонную пучину! Бросьте камень, мистер Беттередж! Бросьте камень, и вы увидите, как его втягивает в себя песок!

Воспаленное воображение! Вот что бывает, когда в животе пусто, а на душе тяжело! Я уже приготовился было прочесть Розанне суровую отповедь (в интересах бедной девушки, могу вас заверить!), но тут из-за дюн чей-то голос назвал меня по имени:

– Беттередж, где вы?

– Я здесь! – крикнул я в ответ, совершенно не представляя, кто бы это мог быть.

Розанна вскочила и повернулась в ту сторону, откуда раздавался голос. Поднялся бы с песка и я, если б не внезапная перемена в выражении лица девушки.

Бледные ее щеки окрасились нежным румянцем, чего раньше никогда не было. Изумление, от которого Розанна словно бы вся светилась, было столь велико, что она лишилась дара речи и застыла на месте, затаив дыхание.

– Кто это? – спросил я Розанну.

– Кто это? – эхом отозвалась Розанна на мой вопрос. – Боже, кто это?! – вполголоса повторила она, точно обращалась не ко мне, а к самой себе.

Я повернул голову, чтобы видеть, что происходит у меня за спиной. Из-за дюн появился и направился в нашу сторону светлоглазый молодой джентльмен в отлично сшитом песочного цвета костюме и в перчатках и шляпе костюму под стать, с розой в петлице и с такой широкой, располагающей к себе улыбкой, что даже Зыбучие пески не смогли бы не улыбнуться в ответ. Прежде чем я сумел подняться, молодой человек уселся на песок рядом со мной и, как это принято в Европе, обнял меня за шею, да так крепко, что я едва не испустил дух.

– Старый добрый Беттередж! – воскликнул он. – Я ведь вам должен семь шиллингов и шесть пенсов. Ну что, теперь узнали?

Господь всемогущий! Да это ж мистер Франклин Блейк, которого мы ждали четырьмя часами позже!

Не успел я ответить на приветствие мистера Франклина, как обратил внимание, с каким удивленным видом переводит он взгляд с меня на Розанну. Посмотрел на девушку и я. Как видно, она перехватила взгляд мистера Франклина, отчего покраснела еще больше, а затем, не сделав Блейку реверанс и не сказав мне ни слова, в замешательстве, причину которого я не мог постичь, повернулась к нам спиной и удалилась. Я ее не узнавал: более вежливой и благовоспитанной служанки мне еще встречать не приходилось.

– Странная, однако, девушка, – сказал мистер Франклин. – Интересно, чем это я так ее удивил?

– Смею предположить, сэр, – ответил я, подтрунивая над континентальным обхождением нашего юного джентльмена, – что удивил ее ваш заграничный лоск.

Привожу здесь небрежный вопрос мистера Франклина и мой глупый ответ в утешение и поощрение всем глупцам, ибо я давно заметил: ограниченным особам приятно сознавать, что люди, куда более умные, чем они, нередко ведут себя столь же глупо. Как бы то ни было, ни мистеру Франклину с его безупречным заграничным воспитанием, ни мне в моем почтенном возрасте с моими жизненным опытом и природной сметкой не пришло бы в голову, чем вызвано необъяснимое поведение Розанны Спирмен. Впрочем, не успел еще серый плащ девушки скрыться в дюнах, а мы уже забыли о ее существовании. И что с того? – зададите вы вполне резонный вопрос и будете правы. Читайте же дальше, друг мой, наберитесь терпения, и, как знать, быть может, вы так же пожалеете Розанну Спирмен, как пожалел ее я, когда узнал всю правду.

Глава V

Когда мы остались одни, я первым делом предпринял третью попытку подняться с песка. Мистер Франклин, однако, меня остановил.

– У этого зловещего места есть одно преимущество, – сказал он. – Здесь нас с вами никто не слышит. Оставайтесь сидеть, как сидели, Беттередж, я должен вам кое-что сказать.

Я смотрел на него и тщетно пытался обнаружить хотя бы отдаленное сходство между сидящим рядом мужчиной и мальчиком, чей облик сохранился в моей памяти. В мистере Блейке не было и намека на розовощекого мальчугана в аккуратном костюмчике. Теперь он был бледен, а нижняя часть лица, к моим удивлению и разочарованию, заросла кудрявой каштановой бородкой и усами. Спору нет, своими обаянием, живостью он очень к себе располагал, но от мальчишеской непринужденности не осталось и следа. Мало того: в детстве он обещал быть высоким, но обещания не сдержал. Он был гибок, строен и хорошо сложен, но даже до среднего роста ему не хватило пары дюймов. Одним словом, вид его меня озадачил: он был неузнаваем, если не считать его прямого открытого взгляда. Взгляд этот совершенно не изменился, решил я и на этом свои физиогномические разыскания прекратил.

– Добро пожаловать в родные пенаты, мистер Франклин, – сказал я. – Тем приятнее видеть вас, сэр, что прибыли вы на несколько часов раньше, чем мы вас ждали.

– Я приехал раньше, чем собирался, вовсе не случайно, – ответил мистер Франклин. – Подозреваю, Беттередж, что последние три-четыре дня за мной в Лондоне была установлена слежка, и я приехал с утренним, а не с дневным поездом, чтобы ускользнуть от некоего смуглого чужеземца.

Его слова меня насторожили. Я сразу же вспомнил о трех фокусниках и о предположении Пенелопы, что эти фокусники представляют для мистера Франклина Блейка опасность.

– Кто за вами следит, сэр, и почему? – поинтересовался я.

– Расскажите мне о трех индусах, побывавших сегодня в вашем доме, – продолжал мистер Франклин, не обратив никакого внимания на мой вопрос. – Очень может быть, Беттередж, что мой иноземец и ваши три фокусника заодно.

– А как вы узнали о фокусниках, сэр? – задал я второй подряд вопрос, хотя не получил еще ответа на первый, что, не буду спорить, – дурной тон. Но человек – всякий человек – не безупречен, и я в том числе.

– По приезде я разговаривал с Пенелопой, и она мне все рассказала. Ваша дочь, Беттередж, в детстве обещала быть прехорошенькой и наших надежд не обманула. У нее маленькие ушки и маленькие ножки. Скажите, миссис Беттередж отличалась этими неоценимыми достоинствами?

– Если покойная миссис Беттередж, сэр, чем и отличалась, так это, позвольте заметить, неспособностью сосредоточиться. Она больше походила на муху, чем на женщину. Посидит с минуту и улетит.

– Она бы мне подошла, – сказал мистер Франклин. – Я тоже не могу ни на чем сосредоточиться. Ваше сравнение, Беттередж, как всегда, – не в бровь, а в глаз. Ваша дочь это подтвердила, когда я расспрашивал ее о фокусниках. «Отец все вам расскажет, – сказала она. – Для своего возраста он превосходно сохранился: за словом в карман не лезет». Именно так и сказала, да еще раскраснелась – хороша, слов нет. При всем уважении к вам, Беттередж, я не удержался и… А впрочем, не важно, я ведь знал ее совсем еще ребенком, и хуже она, право же, за это время не стала. Но – шутки в сторону. Что тут делали фокусники?

Я остался дочерью недоволен – нет, вовсе не потому, что она позволила мистеру Франклину себя поцеловать, мистер Франклин имеет на это право. Недоволен Пенелопой я остался оттого, что она заставила меня пересказывать эту глупую историю, да еще с ее слов. Но делать было нечего, пришлось рассказывать все сначала и во всех подробностях. Оптимизм мистера Франклина таял на глазах. Он сидел насупившись и нервно теребил бородку. Когда я кончил, он повторил вслед за мной два вопроса, которые задал мальчику главный фокусник, – вероятно, чтобы получше эти вопросы запомнить.

– «Английский джентльмен приедет в этот дом по этой дороге и не по какой другой?», «У английского джентльмена эта вещь с собой?». Подозреваю, – сказал мистер Франклин, вынимая из кармана небольшой бумажный пакет, – что под «этой вещью» следует понимать знаменитый брильянт моего дяди Хернкасла.

– Боже правый, сэр! – вскричал я. – Каким же образом к вам попал брильянт этого негодяя?!

– Хернкасл завещал передать этот брильянт моей кузине Рейчел в день ее рождения, – ответил мистер Франклин. – А мой отец как душеприказчик полковника поручил мне привезти брильянт сюда.

Если б море, что бесшумно накатывалось на Зыбучие пески, вдруг у меня на глазах высохло, я бы и тогда так не удивился, услышав, чтó говорит мистер Франклин.

– Брильянт полковника перешел по наследству к мисс Рейчел?! – Я сам не верил своим словам. – А ваш отец, стало быть, душеприказчик полковника?! Держу пари на что угодно, мистер Франклин, что ваш отец не пожелал бы иметь с ним ничего общего.

– Ну это вы хватили через край, Беттередж! Какая вина лежит на полковнике? Он жил в ваше время, а не в мое. Вот и расскажите мне, что вы о нем знаете, а я расскажу вам, как получилось, что мой отец стал его душеприказчиком. Расскажу и еще кой о чем. В Лондоне мне стали известны некоторые не слишком благовидные подробности о моем дяде Хернкасле и его брильянте, и я хотел бы узнать от вас, так ли это. Вы только что назвали его негодяем. Поройтесь-ка в памяти, дружище, и скажите, почему он негодяй?

Я понял, что мой собеседник настроен серьезно, и рассказал ему все, что знал сам.

Пересказываю вам вкратце то, что я ему сообщил. Будьте внимательны, иначе потеряете нить повествования. Выбросьте из головы детей, обед, новую шляпку и все прочее. Постарайтесь забыть про политику, лошадей, про биржевой курс и интриги в клубе. Надеюсь, вы не рассердитесь на меня за то, что я себе позволяю, ведь эти слова я пишу только с одной целью – вызвать у тебя интерес, любезный читатель. Бог мой, разве не был я свидетелем того, сколь невнимательно читаешь ты величайших авторов, разве не знаю, как легко тебя отвлечь, когда ты держишь в руках книгу, а не принимаешь участие в беседе?

Я упоминал об отце миледи, старом лорде с крутым нравом и длинным языком. В общей сложности у него было пятеро детей. Сначала родились два старших сына, потом, спустя какое-то время, его жена с разницей в три года родила ему трех дочерей. Моя госпожа, как уже говорилось, была из них самой младшей и самой лучшей. Артур, старший из сыновей, унаследовал титул и земли отца. Второй сын, высокородный Джон, получил в наследство от родственника солидное состояние и пошел служить в армию.

Дурна, говорят, та птица, что пачкает собственное гнездо. Благородную фамилию Хернкаслов я считаю своим гнездом и буду от всего сердца обязан читателю, если тот позволит мне описать высокородного Джона лишь вскользь, опуская подробности. Ни минуты не сомневаюсь, что большего, чем он, негодяя свет не видывал. И это не преувеличение. Начинал он службу в гвардейском полку, однако ему не было и двадцати двух, когда гвардию – умолчу по какой причине – ему пришлось покинуть. В армии, как известно, строгая дисциплина, и она пришлась высокородному Джону не по вкусу. Он отправился в Индию понюхать пороху, а заодно посмотреть, существуют ли и там тоже такие строгости. Что касается храбрости, то надо отдать Джону должное: он сочетал в себе отвагу бульдога, боевого петуха и дикаря. Хернкасл участвовал во взятии Серингапатама, после чего перешел вскоре в другой полк, а в дальнейшем – и в третий. В третьем полку он получил звание подполковника и солнечный удар в придачу, после чего возвратился в Англию.

Вернулся он с такой репутацией, что перед ним закрылись двери всех его родственников; прежде остальных (с согласия мужа, разумеется) отказала ему от дома только что вышедшая тогда замуж леди Джулия: она объявила, что ноги брата в ее доме никогда больше не будет. На совести полковника было немало темных пятен; назову лишь одно – Лунный камень.

Говорили, что, несмотря на свою смелость, он не решался признаться, как индийский брильянт попал к нему в руки. Он никогда не пытался его продать, – во-первых, потому что не нуждался в деньгах, а во-вторых (и тут также следует отдать ему должное), потому что к деньгам был равнодушен. Мало сказать, что он никому брильянт не подарил, – он даже никому его не показывал. Одни говорили, что брильянт он не демонстрирует, боясь вызвать недовольство старших по званию; другие (как же плохо они его знали!) полагали, будто он боится, как бы Лунный камень, покажи он его, не стоил ему жизни.

В этих слухах, быть может, и была доля истины. Нет, страха он не испытывал, однако в Индии на его жизнь и в самом деле покушались дважды, и никто не сомневался, что причиной обоих покушений был Лунный камень. По этой же причине, когда полковник приехал в Англию, все от него отвернулись – из-за индийского брильянта он стал у себя на родине изгоем. Мужчины не пускали его в свои клубы, женщины – и не одна, а многие – отказывались выходить за него замуж, друзья и родственники «по близорукости» не узнавали его на улице.

Иные в подобных обстоятельствах попытались бы оправдаться. Но высокородный Джон был не из тех, кто идет на попятный, даже если он не прав, даже если общество отказалось иметь с ним дело. Бросая вызов убийцам, он не расставался с брильянтом в Индии; бросая вызов общественному мнению, не расставался он с ним и в Англии. Вот вам портрет этого человека: идет до конца наперекор всем; хорош собой, но словно бы одержим дьяволом.

Какие только слухи не доходили до нас! Рассказывали, будто он курит опиум и собирает старые книги. Что ставит какие-то таинственные химические опыты. Что прожигает жизнь со всяким отребьем в лондонских притонах последнего разбора. Как бы то ни было, жизнь полковник вел одинокую, порочную и никому не ведомую. После его возвращения я встретился с ним лицом к лицу всего один раз. И вот при каких обстоятельствах.

Года за два до того времени, о котором я пишу, и за полтора до его смерти полковник неожиданно явился к миледи в ее лондонский дом. Было это 21 июня, в день рождения мисс Рейчел, и в этот день, как всегда, в доме ее светлости собрались гости. Ко мне подошел лакей и сказал, что меня хочет видеть какой-то джентльмен. Я вышел в переднюю и увидел полковника – опустившегося, состарившегося, но по-прежнему необузданного и злого.

«Ступайте к моей сестре, – распорядился он, – и скажите ей, что я приехал поздравить племянницу с днем рождения».

Он не раз писал миледи письма, хотел с ней помириться, и только (не сомневаюсь) с одной целью – ей досадить. А вот к нам домой он приехал впервые. Я едва сдержался, чтобы не сказать ему, что у миледи гости, – меня напугала дьявольская ухмылка, игравшая у него на губах. Я поднялся наверх передать его поручение, он же предпочел остаться внизу, в передней. Слуги не спускали с полковника глаз и при этом старались держаться от него подальше, так, будто он был ходячей адской машиной, которая начинена порохом и дробью и может взорваться в любую минуту.

Крутым нравом – пусть и в гораздо меньшей степени, чем ее супруг, – отличалась и миледи. «Скажите полковнику Хернкаслу, – распорядилась она, когда я передал ей слова брата, – что мисс Вериндер занята, а я видеть его отказываюсь».

Я попытался было добиться от миледи более вежливого ответа, ибо хорошо знал, что присущей джентльменам сдержанностью полковник не отличается. Безрезультатно! На этот раз семейную вспыльчивость испытал на себе я. «Вы же знаете, – сказала мне миледи, – что я всегда обращаюсь к вам за советом, когда в этом есть необходимость. На этот раз такой необходимости нет».

Я пошел вниз и на свой страх и риск передал полковнику слова его сестры в смягченном виде: «К великому сожалению, полковник, миледи и мисс Рейчел в настоящее время заняты и просят извинить их за то, что лишены чести вас принять».

Я боялся, что даже в такой редакции слова эти вызовут у Хернкасла лютую ярость. К моему удивлению, однако, ничего подобного не произошло: полковник воспринял мои слова так миролюбиво, что я даже забеспокоился. Он лишь устремил на меня пристальный взгляд своих сверкающих светло-серых глаз и с тихим зловещим смехом, обращенным не на собеседника, как смеются другие люди, а словно бы на самого себя, сказал: «Благодарю, Беттередж, я запомню день рождения племянницы». И с этими словами повернулся на каблуках и вышел.

Наступил следующий день рождения мисс Рейчел, и до нас дошли слухи, что полковник заболел и слег, а полгода спустя, то есть за полгода до того времени, о котором я пишу, миледи получила письмо от весьма почтенного священника. Священник сообщил леди Джулии две нежданные семейные новости. Во-первых, полковник на смертном одре простил свою сестру. Во-вторых, простил и всех остальных и смерть принял на удивление достойно. Признаться, я и сам (невзирая на епископов и духовенство) питаю непритворное уважение к Церкви; вместе с тем я глубоко убежден, что высокородный Джон находился во власти дьявола и что этот бессовестный человек совершил напоследок бессовестный поступок, а именно (поверите ли?) ввел в заблуждение священнослужителя!

Вот что – если опустить кое-какие несущественные детали – я рассказал мистеру Франклину. Надо сказать, что с каждой минутой слушал он меня все внимательнее. Что же касается истории о том, как сестра полковника в день рождения дочери отказалась его принять, то история эта, похоже, поразила его до глубины души. И хотя он промолчал, по лицу его было видно, что ему очень не по себе.

– Вы рассказали мне все, что знали, Беттередж, – сказал он. – Теперь моя очередь. Однако, прежде чем сообщить вам, что мне стало известно в Лондоне и какое отношение имеет ко мне индийский брильянт, вот что мне хотелось бы у вас выяснить. По вашему лицу, мой старый друг, видно, что вы не вполне понимаете, с какой целью я завел этот разговор. Или я ошибаюсь?

– Нет, сэр, – ответил я, – вы не ошибаетесь. То, что вы прочли на моем лице (на этот раз, по крайней мере), – чистая правда.

– В таком случае, – сказал мистер Франклин, – хочется надеяться, что вы разделите мою точку зрения. И вот к чему она сводится. Подарок полковника на день рождения моей кузины Рейчел ставит перед нами три очень важных вопроса. Слушайте же меня внимательно, Беттередж, и считайте эти вопросы на пальцах, чтобы не сбиться. – Мистер Франклин, как и в бытность свою мальчишкой, упивался своим здравомыслием. – Итак, вопрос номер один: «В Индии заговорщики охотились за брильянтом полковника?» Вопрос номер два: «Заговорщики последовали за полковником в Англию?» И вопрос номер три: «Полковник знал, что заговорщики его преследуют? И не нарочно ли он подарил брильянт дочери своей сестры, этому невинному существу, оставив тем самым в наследство сестре хлопоты и опасности, с этим брильянтом сопряженные?» Вот к чему я веду, Беттередж. Только, пожалуйста, не пугайтесь!