Одержимость горца. Хочу тебя себе

— Мы поработаем над делом, — я буквально слышу ехидство в его тоне.

Затем дверь ловко закрывается, а я тут же хочу освободиться от ремня. Только он будто знал, даже узлом завязал под блоком.

Главное, не паниковать. Как и в делах, не торопясь проследить и сопоставить факты. Только здесь факт один: этот человек нарушает моё личное пространство, и это как минимум.

— Что вам нужно? — когда он только появляется в кожаном салоне, тут же громко спрашиваю.

— А ты ещё не поняла? Ведь неглупая, правда?

Когда он заводит свою машину, я ошарашенно кручусь на сидении.

— Нет…

— Не переживай, машину тебе пригонят, куда скажешь.

Пытаюсь собраться.

Помню, на одной из лекций, у нас была ролевая игра. Нужно было быть на стороне обвинения, а наш профессор был со стороны защиты. И мягко говоря, он тогда разнёс всю группу в пух и прах. Меня в том числе, но я помню, как в момент отчаяния и уже почти выступивших слёз, заставила себя взять волю в кулак.

— Я не смогу вам помочь, — пытаюсь пойти с другой стороны: — Опыта в делах у меня не так много, лишь практ…

— Твой опыт последнее, что мне интересно, — бросает он не глядя, газанув с места.

— Если узнает мой отец…

— Он не узнает, а ты сама не захочешь признаваться ему.

Хочется достать из-за пазухи дубину и смачно так ударить этого дикаря.

— Пожалуйста, — наконец, озвучиваю я: — Меня ждёт жених…

Машина со свистом тормозит, и сейчас я действительно благодарна за то, что он меня пристегнул.

Где-то на подкорке я понимаю, что он отпустит меня. Если его семья работает с отцом, то это и к гадалке не ходи. Ну и прямо скажем, ему ведь нужен адвокат, правильно?

В салоне звенит гробовая тишина, плка я пытаюсь мысленно найти ответы. Поворачиваюсь на мужчину, смахивая волосы от лица и поправляя очки. Ему вообще плевать, что он тормозит поток, устраивая это своё шоу.

— Вы вообще в себе? — воспитание не позволяет сказать грубость, но я уверена, что передаю глазами всё своё негодование.

— Жених, говоришь, ждёт, — тянет он нараспев: — Как там говорят, если любит подождёт? — снисходительно вскидывает бровь, а затем и хрипло посмеивается.

Пытаюсь прочесть в его глазах в здравом ли сознании он, но не вижу ничего за этим самодовольством.

— У вас проблемы... - шепчу я: -- И не только с органами.

Внутри поднимается такая волна возмущения, что ощущение она снесёт и саму меня.

— Вот только не надо строить из себя правильную, — отмахивается он: -- Все вы одинаковые, -- даже ладонью делает некий знак вроде «кыш».

Обалдеть.

— Да за кого вы меня...Наглый! Хам! Немедленно выпустите меня из машины, — начинаю дёргать за ремень: — И ищите ваших неправильных, пока есть возможность гулять без конвоиров.

Прямо зла не хватает. Ещё и горло это от водолазки, чешется вся шея. Злость буквально заставляет мою душу выпрыгнуть из тела.

— Ай, ай-яй, кукла… — он цокает, вскидывая подбородок, а затем я чувствую, как его крепкая горячая рука накрывают мою.

Замираю от неожиданности. Смотрю в бездонные глаза, контрастирующие с его волосами и низкими бровями.

Не обращаю внимания на то, как бешено бьётся сердце. Буквально разрывает, как биты в мелодии на перемотке.

— Судя по тому, что после той встречи в СИЗО — молчание… — он чувствует.

Я прямо вижу, как он наслаждается, что поймал меня. Пытаюсь выдернуть руку, но не тут-то было. Он, крепко обхватив, удерживает.

Сглатываю, потому что это всё напоминает мне — какой-то фильм ужасов.

Одинокая девушка на заправке, всего одна машина и она, испуганно смотрящая в маниакальные глаза того единственного посетителя.

— Маленький дерзкий адвокат не сообщил о своём визите… — наконец, заканчивает он.

— Уберите ваши руки. — цежу в ответ: — У меня жених. Или для вас даже ваши нормы уже ничего не значат?!

Молчу про личное пространство, но тактильное — это уже сильно чересчур. Насколько я знаю, в их культуре есть прямо запрет на подобное обращение с чужими женщинами. А я после этого похищения вообще могу обратиться в полицию, и его опять закроют.

Пусть и ненадолго с такими деньгами.

— Вай, да ты осведомлена больше, чем кажется? — он усмехается уголком губ, и только в глазах застыла грозовая туча: — Тогда должна понимать, что и женщины у нас ведут себя иначе.

Он наклоняется ближе ко мне, а я сглатываю, вдавливая спину в сидение. Злость и страх внутри танцуют свой танец, то и дело перенимая инициативу друг у друга.

— Скромно, молча и покорно… — он проговаривает это почти шёпотом, но слишком отчётливо.

— Именно, — киваю: — И буду рада, если найдётся и для вас такая.

Снова дёргаю ремень и слышу его смешок. Он откидывается, наконец, к своему сидению, а машина газует с места.

— Мне не нужна, я тебя научу...

Застываю с руками на ремне и теперь со страхом, взявшим первенство внутри меня, смотрю на него.

Глава 5

— У вас не получится! — выкрикиваю во весь голос, но тело предательски застывает, словно вшито в сиденье.

Пальцы судорожно впиваются в грубую ткань ремня. За окном — размытые силуэты домов, мелькающие с пугающей скоростью. Мы где‑то в городе, но этот район мне незнаком.

Мозг лихорадочно перебирает варианты — как выпутаться из этой ситуации, от которой до самых кончиков пальцев пробирает леденящий ужас.

— Перестань верещать, адвокат. Для твоей профессии ты должна быть поустойчивее, — снисходительно бросает он.

Я всегда считала себя сильной. Но сейчас любое моё движение — будто удар в бетонную стену. Он держится так, словно даже обращение в полицию для него лишь пустое сотрясение воздуха. Его эта нахальная уверенность как монолитная скала, которую не сдвинуть.

— Так, ладно, я всё поняла, — пытаюсь собрать мысли в кучу, но они рассыпаются, словно сухие листья: — Вам захотелось… — чёрт, как это назвать: — Развлечься? Вы ведь поэтому залог внесли? Чтобы перед тем, как сесть в камеру…

— Тормози, кукла, — режет он голосом, словно лезвием: — Тебе придётся принять правила. Или хочешь рассказать отцу правду? — его взгляд на секунду впивается в меня: — Я поделюсь. Со всеми деталями.

Прикрываю глаза, качая головой. Шантаж был очевиден с самого начала. И с каждой секундой рядом с ним я всё отчётливее понимаю: он виновен. Сто процентов. С такими методами за ним наверняка тянется не одно заявление.

Казалось бы, проще простого — сказать отцу правду и забыть этот кошмар. Но закончится ли он? А ещё… Глеб. Я не могу скрыть это от него. Это будет ложь, а если расскажу — будет скандал. Грандиозный. И виной всему моё собственное решение. Если бы я осталась в конторе, ничего этого не было бы. Да только внутри себя — неугасаемый огонь протеста. Не только против этого наглеца, но и против собственного отца.

— Считаете, это меня напугает? — спрашиваю, а сама краем глаза фиксирую место, улицу, куда мы сворачиваем.

В ответ раздаётся короткий смешок. Машина останавливается у какой-то высотки. Он кладёт локоть на руль, поворачивается ко мне. Замечаю на мизинце перстень, наверное фамильный. Его замысловатые узоры притягивают взгляд.

— Азарт в тебе, под стёклами этими, — он обводит пальцем воздух, глядя так, будто пожирает.

Его глаза скользят по моему лицу, волосам, опускаются ниже. Я резко отворачиваюсь, не выдерживая этого наглого внимания. Не хочу думать о худшем, всё ещё надеюсь договориться.

— Выходи, — он дёргает ремень безопасности, освобождая меня.

— Нет, — скрещиваю руки на груди.

Ремень больше не держит, машина стоит. Но бежать сейчас, как ребёнку, испугавшемуся паука — глупо. И нельзя показывать страх, он ведь этого только и ждёт.

— Посостязаться хочешь? — Аскеров смеётся: — Ну давай, — машет мне рукой, словно приглашая к игре.

— Вами движет что‑то нездоровое, — выпаливаю скороговоркой, пока он не успел перебить: — За подобное вы и вправду можете сесть в тюрьму. Особенно с вашим происхождением. И даже с вашими связями заявление от русской девушки, дочери человека, уважаемого в адвокатских кругах, сделает своё дело. Я полагаю, вы осознаёте, что в таком случае линию нападения будет продумывать не один адвокат… А потому, информация, которую вы готовы раскрыть моему отцу, грозит вам куда большими проблемами, чем мне.

Он лениво перебирает в пальцах что‑то — то ли чётки, то ли какой-то амулет. Взгляд не сводит, но не выглядит угрожающе вроде бы. По крайней мере, в эту секунду.

— Я готова помочь доказать суду, что вы невиновны. Даже если это не так, — добавляю осторожнее, но с той же твёрдостью в голосе.

Воздух в салоне накаляется мгновенно. Его пальцы в один миг замирают на бусине. А я сглатываю, осознавая, что перегнула палку.

— Я хотела ска…

— Молчать! — его рык обрушивается, как удар.

В этот момент на весь салон машины звонит его телефон, но он сбрасывает вызов.

— Ты, кукла, абсолютно не видишь берега, — тянет мужчина, и в голосе звучит ледяное предостережение: — Кому, что и как говорить… У тебя нет стоп‑сигналов, девочка.

Чувствую, как на меня надвигается буря. Но продолжаю делать вид, что она меня не заденет. Глупо, конечно, только отступать уже некуда.

— Тогда как мы… — несмело начинаю, но он резко распахивает дверь.

Выходит и с опасной неторопливостью обходит машину. Прикрываю глаза, ругаясь на себя, лучше бы я промолчала. Аскеров рывком открывает мою дверь, хватает меня за локоть. Хочу отпрянуть, сбросить это прикосновение, но какой в этом смысл?

Снова слишком близко ощущаю насыщенный южный запах.

— Я закричу, если вы…

— Я сказал — молчать, — чеканит он, и от этого грозного тона внутри всё холодеет.

Мы заходим в здание. Он кивает консьержу, но не отпускает мой локоть, ведёт будто напролом. Молча бьёт кулаком по кнопке лифта.

А я не могу собрать мысли в кучу. Только слежу за цифрами на табло, ожидая, что будет дальше. В голове уже составлен текст заявления — нападение, похищение.

Когда двери открываются, Аскеров буквально вталкивает меня внутрь. Прижимаюсь к стенке, хватаясь за поручень.

Сам он входит следом, а его взгляд слишком давящий, непоколебимый. Он молча нажимает цифру «23», и я сглатываю, встречаясь с ним глазами. В замкнутом пространстве металлической коробки его фигура кажется ещё мощнее, а из‑за нехватки воздуха — будто задыхаешься.

— Видишь, если стараешься, ты можешь слушаться, — усмехается он, приближаясь.

Игнорирую слова, хотя желание ответить той же монетой слишком ощутимо. Только хочу отшатнуться к противоположной стене, но его рука успевает схватить меня за талию, и беспардонно прижать к себе.

— Отпуст… — пытаюсь смотреть ему в глаза, но он закрывает их, глубоко вдыхая носом.

Это сбивает с толку.

А когда он, прищурившись, берёт прядь моих волос и подносит к носу, я теряю дар речи.

Смотрю на него, как под гипнозом. Под страшным гипнозом. Руки, пытавшиеся оттолкнуть его мощное тело, слабеют. Кажется, одним взмахом своих длинных ресниц он отключил все мои защитные механизмы.

Не понимаю, движется ли лифт. Не могу объяснить, что чувствую. Почему не бегу, не царапаюсь, как дикая кошка?

В минуту как он, не отрывая взгляда, медленно отводит мои волосы назад, я ощущаю, как на меня надвигается нечто, после чего я уже не смогу устоять. Он по-собственнически касается ткани моей водолазки на шее, с наглым самодовольством. Надавливает, заставляя поднять голову, а я лишь беспомощно хлопаю глазами. До того момента, пока его жёсткие губы не врезаются в мои.

Глава 6

Остолбенело стою, пока этот наглый дикарь прижимается ко мне своими губами. И лишь спустя паузу я будто оживаю. Вжимаюсь в зеркальную поверхность, а выступающий поручень впивается в поясницу.

Он, чувствуя моё сопротивление, наконец отодвигается. Хищный взгляд и вправду блестит азартом, а я судорожно тру свой рот. Он видит моё брезгливое движение — и я слышу его звучную ухмылку.

— Придёт время, адвокат.

Пока он говорит загадками, я чувствую себя в прямом смысле грязной.

— О чём вы?! Если ещё раз вы до меня дотронетесь…

Шипят все глухие согласные, но его это всего лишь забавляет. Видно по уголкам губ, что приподнимаются на мои выпады.

— То что?!

— Вы можете не бояться тюрьмы, — киваю ему. — Но разве для вас честь ничего не значит?

Он прищуривает глаза и будто надавливает своим телом. Его обнажённые руки опускаются на поручень с двух сторон от меня. Но я настолько зла, что это меня нисколько не заботит.

— Значит… Я по вашим глазам вижу. Ведь в вашей культуре уважение и честь — основа. Так вот… — сглатываю, чтобы сказать своё последнее слово: — Вы недостойны, в вас нет ни первого, ни первого.

Снова цоканье, раздающееся вперемешку с почти бесшумным движением лифта. Однако кулак Аскерова жестко стучит по панели — и мы резко замираем, будто парим в воздухе.

— Ты, строптивая, — про свой опыт, конечно, правду сказала…— забавляясь, отвечает он: — Опять не учитываешь несколько важных моментов… Видишь вон там в углу датчик моргает?

Он указывает пальцем, на который намотаны чётки, в верхний левый угол.

— Это называется камера видеонаблюдения.

Уничижительное самодовольство в голосе заставляет сжимать собственные кулаки и закусывать щёку изнутри до крови.

— А потому я дам тебе подсказку…

— Как великодушно, — не удерживаюсь от комментария.

— Как думаешь, чьё это здание?

Он вскидывает бровь, а я хоть и могла предположить это, да только благодаря ему у меня абсолютно не было подобных мыслей.

— Что вы хотите сказать? Будете шантажировать меня этой записью?

Внутри органы чувств устраивают настоящую забастовку. Но и без того сдаваться никто не намерен.

— Да нет, — будто отмахивается он. — Её просто увидит твой жених.

В этот миг лифт содрогается с такой силой, что мы оба едва удерживаемся на ногах. Свет гаснет, остаётся лишь тусклое аварийное освещение. Раздаётся скрежет металла, и кабина резко проваливается вниз.

Я кричу, хватаюсь за поручень, но пол уходит из‑под ног. В голове только одна мысль: «Всё кончено». И вдруг — железная хватка на моём запястье.

Он рывком притягивает меня к себе, спиной прижимает к своей груди. Обхватывает меня обеими руками, и его тело, как щит, закрывающий меня от неминуемого удара.

— Держись! — голос Аскерова звучит непривычно, без тени насмешки.

Кабина падает, кажется, целую вечность. Затем жёсткий чудовищный удар, скрежет и звон разбитого зеркала. Меня было бросает вперёд, но его руки не отпускают. Мы оба валимся на пол, мужчина принимает основной удар на себя.

И после тишина. Оглушительная.

Медленно открываю глаза. Он лежит подо мной, тяжело дышит. Пытаюсь слезть с его тела, и смотрю в его лицо. Оно в царапинах от осколков, но взгляд — ясный, сосредоточенный.

— Жива? — хрипло спрашивает он.

Я не нахожу слов. Только киваю, всё ещё не веря, что мы уцелели.

Он осторожно высвобождается, садится, прислонявшись к мятому металлу. Осматривает задумчивым взглядом кабину: стены покорежены, зеркало разбито, панель управления искрит.

— Надо выбираться, — спустя паузу говорит он, поднимаясь: — Сейчас может произойти второе обрушение.

Его тон не допускает возражений. Он подходит к дверям, наваливается плечом. Несколько ударов, и затем он резво протягивает свои руки в образовавшуюся щель. Металл стонет, но поддаётся.

— Давай руку, — протягивает ладонь.

Я колеблюсь всего секунду. Затем вкладываю свою ладонь в его. Его пальцы сжимаются крепко, уверенно. Он вытаскивает меня в узкий проём.

Мы оказываемся в тёмной шахте. Где‑то вверху мерцает свет аварийного освещения. Внутри меня адреналин смешивается с новым приступом тревоги, а он оглядывается, оценивает обстановку.

— Там вентиляционный люк, — указывает наверх. — Сможешь подняться?

Я смотрю на металлическую лестницу, уходящую в темноту. Киваю.

Он помогает мне встать на первую ступеньку, подталкивает:

— Лезь. Я подстрахую.

Поднимаюсь, дрожащими руками цепляясь за перекладины. Аскеров идёт следом, его ладони всегда рядом — на случай, если оступлюсь.

Когда мы наконец выбираемся на технический этаж, я падаю на холодный бетон, пытаясь отдышаться. Он опускается рядом, тоже тяжело дышит.

Молчим. Наконец я нахожу в себе силы повернуться к нему:

— Что это? Поломка?

Он смотрит на меня долго, непривычно серьёзно. И скрывается что-то за этим взглядом, отличное от того, что я видела раньше. Сейчас в его глазах нет хищного блеска.

— Идём, адвокат, сейчас должны прибыть спасатели.

Глава 7

Мы выходим в коридор — тусклый свет аварийных ламп режет глаза после полумрака шахты. Я всё ещё чувствую дрожь в коленях, но стараюсь держаться прямо. Он идёт рядом немного кривой походкой и слегка прихрамывая — видимо, при падении всё же пострадал.

— Вам нужно к врачу, — замечаю я, невольно замедляя шаг.

Он лишь отмахивается.

— Не бойся, адвокат, заживёт.

В его голосе больше нет прежней насмешки, хоть и всё ещё ощущается высокомерие. Из‑за поворота появляются спасатели с оборудованием. Увидев нас, один из них выкрикивает.

— Здесь двое! Оба в сознании!

К нам спешат медики. В скорой помощи мы сидим рядом, разделённые лишь узкой перегородкой. Пока они осматривают нас, я ловлю взгляд своего недавнего противника.

В его глазах — странное выражение, будто он где-то не здесь.

— Вы уверены, что это поломка? — снова спрашиваю я, когда медики ненадолго отходят. Аскеров посылает в меня нечитаемый взгляд.

— Лучше бы тебе не лезть в это, кукла…

— Полчаса назад вы говорили иначе, — тяну я, отворачиваясь в сторону, но слышу его усмешку. — И из того ничего не поменялось…

— А как же ваше «мы обсудим дело»? — вновь бью я вопросом.

— Это сейчас, адвокат, ты опыта набираешься? — вскидывает он бровь, и я заставляю себя не улыбаться.

Буквально прячу то, что эта шутка удалась.

Наверное, просто организм снимает стресс. Он цокает и качает головой с приподнятым уголком губ, а затем звонит его телефон.

— Вай! Угомонись! — с теплотой звучат, пусть и грубые слова: — Аллах! Мадина…

Отнимает на несколько секунд трубку от уха, а я наблюдаю за тем, как он общается с кем-то действительно важным для него. Разница колоссальная, более этого это женщина…

Вспышкой в голове мелькает тот поцелуй в лифте, и я, наконец, осекаю себя на том, что до сих пор не позвонила Глебу.

Чёрт.

Судорожно пытаюсь вспомнить номер Глеба, как раз в тот момент, когда медики возвращаются к нам.

— И я, — слышу обрывистые слова в трубку: — Конечно, позвоню. Перестань плакать.

Вновь трясу головой, очень много ненужного внимания этому мужчине. Он заканчивает разговор, а врач медицинской помощи настаивает на госпитализации. У Аскерова него подозрение на сотрясение и перелом ребра. Я тоже должна поехать, но хочу отказаться, а ещё непонятно для чего, я всё время оглядываюсь на него.

— Вы ведь знаете, кто это сделал, — вдруг говорю я свои мысли вслух.

Он поворачивается ко мне. В его взгляде — усталость и что‑то ещё, неуловимое. Однако он не отвечает, а вокруг начинается суета. Нас усаживают и пристёгивают, чтобы отвезти в больницу.

— Извините, — обращаюсь я к одному из сотрудников наряда: — Могу я попросить у вас телефон?

Чувствую взгляд Аскерова на себе, но не поворачиваюсь. Отчего-то внутри разливается неловкость. Хотя это ощущение ну вообще никак не должно было возникнуть.

— Да, конечно, — с улыбкой тянет мне мужчина.

Беру его, открыв набор номера, и здесь начинается самое сложное. Судорожно перебираю цифры в поисках верной комбинации. На будущее надо запомнить все важные номера.

— Помочь, адвокат? — слышу наконец его голос.

Вскидываю взгляд и вижу, как он смотрит, чуть прищурившись.

— Нет, — отрицательно качаю головой, набирая номер отцовской конторы.

Пока представляюсь и прошу соединить меня с ним нервно отстукиваю ногой, одной ей известный ритм. Но в момент, как на том проводе раздаётся "Ало", на мою ногу приземляется его рука. Смотрю на крупную кисть, на которой красуется перстень, и сглотнув, веду ногой в сторону.

— Привет, пап, — нарочито бодро отвечаю.

— Тебя все потеряли, Лиз, ты где? Глеб мне телефон оборвал…

Этого стоило ожидать.

— Я еду в больницу, тут… В общем, со мной всё в порядке, просто неудачно вошла в лифт, — озвучиваю сумбурно и чувствую, как краснею.

А ещё слышу хриплый глухой смешок.

— Лиза! — отец даже голос повышает, на что я морщусь: — Ты что?! Где ты сейчас!объясни, что произошло, я приеду.

— Пап, пап, не надо. Я правда не пострадала. Ничего такого… я сама к тебе заеду вечером, ладно?

А перед глазами вновь момент падения. И я вижу его именно в чувствах, потому что абсолютно не видела и от шока не помню ничего вокруг, пока была внутри.

Мы подъезжаем к больнице, и я всё же называю отцу номер больницы и район. Правда, прежде чем отключиться и вернуть телефон, я ещё пару раз уверяю, что со мной всё в порядке.

Дальше процедура оформления, которая занимает около часа, учитывая очередь. Быстрый осмотр, потому что несмотря на произошедшее, я в норме.

А как только я хочу уже покинуть это место, как по мановению волшебной палочки меня просят подняться куда-то в другое отделение. Своего то ли обидчика, то ли спасителя я нигде не вижу. Мы с ним рассредоточились ещё в приёмном покое. Но когда меня заводят в отдельную, неплохо, надо сказать, оборудованную палату до меня доходит.

Он лежит как царь и будто только меня и ждал. Аскеров, прищурив свои глаза, пристально смотрит на меня.

— Скоро здесь будет полиция, адвокат, ты можешь сразу всё рассказать им…

Глава 8

— Полагаю, это теперь лишнее… — говорю, упрямо глядя в глаза мужчине.

Голос твердый, но внутри всё дрожит.

— Мы заключим сделку.

Он вскидывает бровь, будто и ожидал этого. Приподнимается на койке, вижу, что, не будь меня в палате, сморщился бы от боли. Но сейчас лишь сжимает челюсти, а в глазах ледяная насмешка.

Его торс перемотан бинтами, и на мощной груди виднеются тёмные волоски. Стараюсь не обращать внимания на мышцы, которые, с женской точки зрения, определённо в порядке. Но взгляд всё равно невольно скользит по контурам его тела, и я тут же одёргиваю себя, чувствуя, как жар приливает к щекам.

— Слушаю, — ухмыляется он, растягивая слова.

— Вы перестанете делать… — запинаюсь, не представляю, как это обозначить.

В мыслях только одно слово «дикость».

— Не будете делать, как сегодня. Преследовать, шантажировать, похищать… вообще как‑либо со мной пересекаться. А я, в свою очередь, промолчу.

Аскеров прищуривается, медленно проводит языком по зубам. Выжидаю, пытаясь не показать, что вся моя категоричность — по большей части маска. Потому что мозг, несмотря на бурю эмоций, упорно анализирует: тот факт, что произошло с лифтом в его здании, его обвинения… Всё это — настоящее дело, и явно не простое. А моя голова сложные задачи любит.

— А если мне всё равно, будешь ты молчать, адвокат, или нет? — хрипит он спустя паузу.

Голос низкий, тягучий, от него по спине бегут мурашки.

— Если мне нужна ты, то что?

Смотрю на мужчину, невольно делая нервный рваный вдох. Тот самый мозг, что пытается фиксировать всё, подкидывает памяти приказ напомнить о том разговоре по телефону. А ещё об эпизоде в лифте. Картинка вспыхивает перед глазами, и я сжимаю кулаки, чтобы не дрогнуть.

— Думаю, ответ очевиден… Это невозможно.