Латент

* * *

Галина Петровна подошла ко мне, когда начали расходиться.

Это была женщина лет шестидесяти, маленькая, плотная, с короткой стрижкой и красными, натруженными руками, в сером трикотажном костюме, который на ней сидел так, будто его выдали под расписку. Она работала у Даши пять лет, с самого развода: сначала домработницей, потом, когда Даша перестала справляться, всем сразу. Тимофей звал её «Галя» и держался за неё на кладбище, как держатся за перила.

— Вы Александра? — спросила она. — Сергеевна?

— Да.

— Можно вас на минутку?

Мы вышли на лестничную площадку. Там было окно на улицу, и внизу, на Пресне, ехали машины, и шёл мокрый снег — первый в этом году, редкий, неуверенный; он таял, не долетев до асфальта.

— Дарья Андреевна мне летом одну вещь оставила, — сказала Галина Петровна. — Коробку. Сказала: Галя, если со мной что, отдашь Саше. Саше Морозовой. Я говорю: что с вами может случиться? А она смеётся. Говорит: ну мало ли, Галя, вдруг меня похитят инопланетяне. — Галина Петровна шмыгнула носом. — Я думала — шутит. Она всегда так шутила.

— Коробка здесь?

— В машине у меня. Я её в машину с утра положила, чтобы не забыть. Арсению Анатольевичу не говорила. Она просила — никому, только вам. Я не открывала. Вы не думайте.

— Я не думаю.

Машина у неё была старая «Шкода» с подмосковными номерами, и коробка лежала на заднем сиденье, рядом с детским креслом, которое Тимофей давно перерос. Обычная картонная коробка из-под чего-то бытового — на боку полустёртая надпись «Филипс», — заклеенная крест-накрест коричневым скотчем. На крышке чёрным маркером было написано: «САШЕ». И ниже, мельче: «не реви».

Почерк был Дашин. Я узнала бы его где угодно: крупные угловатые буквы с наклоном влево, которые Ада Борисовна называла «почерком человека, который пишет против ветра». «Р» и «о» у неё никогда не соединялись. Палочка у «д» уходила вниз, под строку, длинным хвостом.

Я взяла коробку. Она была не тяжёлая — килограмма два, может, три.

— Спасибо, Галина Петровна.

— Вы её любили? — вдруг спросила она.

— Да.

— Вот и она вас, — сказала Галина Петровна, кивнула сама себе и пошла обратно, наверх, к Тимофею.

* * *

Толя положил коробку в багажник. Я попросила переложить её на сиденье рядом со мной. Всю дорогу до Раздоров я держала на ней руку, как держат руку на спине у спящей собаки, и не открывала.

Дома было тихо. Марьяна забрала Алису из школы, накормила, и они сидели наверху, в детской: я слышала, как Марьяна читает вслух что-то про Муми-троллей, а Алиса время от времени перебивает её вопросами. Миша до семи был на футболе: у них была игра. Я сказала Марьяне через дверь, что вернулась, что поужинаю потом, и пошла в мастерскую.

Мастерской я называю маленькую комнату на первом этаже, за кухней, с окном на север. Когда мы покупали дом, там была гладильная. Я поставила туда большой стол, лампу с увеличительным стеклом, стеллаж с папками, сушильную сетку, пресс и — моя гордость — лёгкий стол с подсветкой снизу, на котором можно смотреть бумагу на просвет. Здесь я работаю, когда не езжу в Лаврушинский: подклеиваю надрывы, снимаю старые наклейки, промываю пожелтевшие листы, пока они не начинают дышать. Это единственная комната в доме, куда без стука не входит никто, даже Семён.

Я поставила коробку на стол и включила лампу. Взяла скальпель. Скотч поддался легко: он был старый, пересохший, клей уже не держал.

Сверху лежала записка. Лист из блокнота в клетку, сложенный пополам.

Сашка. Это не завещание, не пугайся. Просто я не знаю, кому ещё. Посмотри, когда будет время. Не сразу. И не показывай М. Д.

М. — это Майя. «Не показывай М.» Даша поссорилась с Майей пять лет назад, когда разводилась. Подробностей я не знала, знала только, что был какой-то разговор, после которого Даша перестала отвечать на звонки и фонда, и Майи, и вообще всех нас. Майя никогда об этом не рассказывала, и я не спрашивала. Это было их дело. Записку я положила на край стола.

Под ней были фотографии.

Их было много, штук шестьдесят или семьдесят, старые, бумажные, перехваченные аптечной резинкой, которая лопнула, когда я попыталась её снять. Я разложила их на столе. Почти все — наши. Пречистенка: сад, беседка, лестница с чугунными перилами, наша комната с двумя кроватями и общим шкафом, на дверце которого Даша нарисовала фломастером череп, и его потом три дня не могли отмыть. Валдай: озеро, причал, сосны, деревянная веранда, на веранде — длинный стол, за столом мы в одинаковых белых футболках, двенадцать девочек, и в центре Майя, молодая, в соломенной шляпе, читает нам вслух. Я нашла себя: третья слева, коленки подтянуты к подбородку, рот приоткрыт. Мне лет тринадцать. Я смотрю на Майю. Даша сидит с краю, отвернувшись от стола, и смотрит прямо в камеру, прищурившись, без улыбки, с таким видом, будто знает про фотографа что-то, чего он сам о себе не знает.

На обороте Дашиной рукой, карандашом: Валдай, 2003. Смена «Тургенев». Майя читает «Первую любовь». Не самый удачный выбор, если подумать.

Я засмеялась. Вслух, одна, в пустой мастерской.

Я стала переворачивать фотографии одну за другой. Почти на всех на обороте были пометки. Даты, места, имена. Пречистенка, 2001. Ада Борисовна учит нас есть артишок. Зачем???Флоренция, 2006. Уффици. Сашка полчаса стоит у Боттичелли и плачет, а я хочу в туалет.Пречистенка, 2005, мой день рождения. Е. А. дарит мне книгу. Какую — не помню. Стыдно.Валдай, 2004. Майя и Катя. Катя ещё не вышла замуж. Катя ещё смешная.

На одной фотографии не было никого. Только наш сад на Пречистенке, зимой, в снегу, и в глубине — старый особняк с жёлтыми окнами. Снято, наверное, с улицы, через ограду. На обороте было одно слово, написанное не карандашом, а чернилами, тщательно, печатными буквами, как пишут слово на чужом языке, которое боятся переврать:

ēþel

Я знала английский, немецкий, французский, читала по-итальянски. Этого слова я не знала. Буква «þ» — «торн», старая руна, читается как «th»; в английском её уже лет пятьсот как не пишут. Чёрточка над «е» — знак долготы. Что-то древнеанглийское. Я прочитала слово вслух и услышала: «Этель». Это было похоже на Дашу: написать название фонда так, будто это древнее слово, и подписать им наш сад. Она увлекалась всем на свете на две недели — рунами, каббалой, йогой. Надо будет посмотреть в словаре, подумала я.

Я отложила фотографию в сторону. Потом взяла её снова и положила отдельно, рядом с запиской.

* * *

Под фотографиями лежали анкеты.

Я узнала их сразу — по бумаге. Плотная, чуть желтоватая, с тиснёным клевером в левом верхнем углу. Такие анкеты мы заполняли в Доме каждый сентябрь, первого числа, после линейки. Это была традиция, такая же, как пирог с яблоками на Покров и концерт на Масленицу. Майя раздавала листы, и мы садились в библиотеке за длинный стол и писали, не торопясь, сколько хотим. Вопросы каждый год были одни и те же. Мой любимый писатель. Моя любимая музыка. Чего я боюсь. Что я люблю больше всего. Что я буду делать через год. Какой я буду в тридцать лет.Потом Майя собирала листы и уносила, и мы никогда больше их не видели. Она говорила, что хранит их для нас и что когда-нибудь, когда нам будет тридцать, отдаст каждой её анкеты, и мы посмеёмся. Когда мне исполнилось тридцать, она не отдала, а я не напомнила. Забыла.

Здесь их было штук десять. Дашины — я узнала почерк. И мои.

Мои.

Я взяла лист. Морозова Александра, 12 лет. 1 сентября 2002 г.

Мой любимый писатель: Чехов. (И ещё Дюма, но это не считается.)

Моя любимая музыка: Шопен, ноктюрны. Особенно тот, который играла Майя на Новый год.

Чего я боюсь: темноты в подвале. И что мама меня не узнает, когда мы встретимся.

Я положила лист на стол лицом вниз, посидела, потом перевернула и стала читать дальше.

Что я люблю больше всего: когда все дома и пахнет пирогом.

Что я буду делать через год: учить итальянский.

Какой я буду в тридцать лет: у меня будет дом с садом и двое детей, мальчик и девочка. Я буду реставратором или искусствоведом. Мой муж будет добрый и немножко грустный, и я буду его смешить.

Я перечитала последнюю строчку три раза.

Потом взяла анкету за следующий год, тринадцать лет, — тот же вопрос, почти тот же ответ: дом, сад, двое детей. Четырнадцать — дом, сад, двое детей, «буду работать в музее». Пятнадцать — «не знаю, может быть, уеду в Италию». Шестнадцать — «дом. Не знаю. Наверное, дети».

Дом с садом. Мальчик и девочка. Муж, добрый и немножко грустный. Я не помнила, что писала это. А всё сбылось — до мелочей, до грусти.

А потом я подумала: ну и что? Что ещё может написать двенадцатилетняя девочка-сирота, которая живёт в чужом доме, пусть даже в прекрасном чужом доме? Она напишет: у меня будет свой дом. Свой сад. Свои дети. Это пишет каждая. Я взяла Дашину анкету — двенадцать лет, годом раньше, — чтобы проверить, и прочитала:

Какой я буду в тридцать лет: лётчицей. Или никем. Лучше никем, никем проще.

Я засмеялась второй раз. Не так громко.

Дашины анкеты тоже менялись. В тринадцать: «буду жить одна в Париже и курить». В четырнадцать: «не скажу». В пятнадцать: «замужем, наверное, как все. Ха-ха». В шестнадцать — пусто. Только прочерк, длинный, жирный, с нажимом, чуть не порвавший бумагу.

Как эти листы попали к Даше? Майя хранила их в фонде. Значит, Даша их взяла. Попросила? Или взяла сама, без спроса? Это было бы на неё похоже. В четырнадцать она так аккуратно вскрыла шкаф завхоза, что никто не заметил, а конфискованный у неё плеер потом месяц лежал у меня под подушкой.

* * *

Дальше были письма.

Письма Майи к Даше. Я узнала почерк: округлый, учительский, с длинными петлями у «у» и «д». Пять писем, все за 2019 год, все в конвертах, некоторые невскрытые. Я не стала читать невскрытые. Открыла одно, уже вскрытое, — май девятнадцатого.

Дашенька. Я не знаю, прочтёшь ли ты это, но я буду писать, пока не ответишь. Мы не сердимся. Никто не сердится. Ты сделала то, что должна была, и сделала правильно, и Е. А. тоже так считает, хотя тебе может показаться иначе. За девочек, которые придут после тебя, — спасибо. Тебе сейчас кажется, что тебя обманули. Тебя не обманывали, Даша. Тебе никогда никто не лгал. Ты просто устала, и ты одна, и тебе страшно. Возвращайся, когда сможешь. Мы тебя ждём. Тимоше — от меня. М.

Я положила письмо обратно в конверт.

Даша разводилась в девятнадцатом. «Ты сделала то, что должна была» — значит, развод. Майя её поддерживала. А «за девочек, которые придут после» — значит, после развода она что-то перевела фонду. Очень на неё похоже: швырнуть деньги и хлопнуть дверью. «Тебе кажется, что тебя обманули» — Салтыков? Салтыковы? Наверное, Даше казалось, что её обманул муж. Это было нормальное письмо, доброе, материнское, какое Майя могла бы написать и мне, если бы я развелась. Я представила, как Даша получает эти письма и не вскрывает, — гордая, злая, одинокая, — и мне стало больно за них обеих.

На самом дне коробки лежала тонкая картонная папка, серая, с завязками. Обычная канцелярская папка, «Дело №», какие продают в любом магазине. В ней было три листа.

Первые два — ксерокопия. Машинопись, не очень чёткая: копию снимали с копии, буквы расплылись, местами пропечатался фон. Столбец фамилий, справа — даты. Ни заголовка, ни шапки, ни печати, ни подписи. Просто список, словно вырванный из середины чего-то большего.

Я стала читать.

АБРАМЦЕВЫ — 03.1998

МЕЛЬНИКОВЫ — 09.2007

ГУРВИЧ — 11.1996

ЗИМИНЫ — 05.2003

КОРФ — 04.2011

ЛАНСКИЕ — 02.2010

МИРСКИЕ — 10.2008

РЕМЕЗОВЫ — 06.2005

САЛТЫКОВЫ — 01.2008

ВОРОНОВЫ — 09.2004

НОВИКОВЫ — 12.2003

Фамилий было тридцать четыре. Я пробегала их глазами, и некоторые ничего мне не говорили — Абрамцевы, Зимины, ещё несколько, — а некоторые говорили слишком много. Мельниковы. Вороновы. Новиковы. Ланские. Корф. Мирские. Салтыковы.

На втором листе, ближе к концу:

ВЕЙН — 11.2009

Я положила лист на стол и выпрямилась.

Ноябрь две тысячи девятого. Мне было девятнадцать. С Семёном мы познакомились в сентябре двенадцатого — почти на три года позже. Ни в две тысячи девятом, ни в десятом, ни в одиннадцатом я его не видела, не слышала его фамилии, не знала, что существует такая семья: Вейны, «РузМакс», Николино. То есть, наверное, слышала — фамилия была известная, — но не запоминала.

Я снова взяла лист и посмотрела его на свет. Обычная офисная бумага, восемьдесят граммов, никаких водяных знаков. Ксерокопия, и не первая: тонер зернистый, края букв поплыли, так бывает, когда копируют с копии на старом аппарате. Ничего это не значило.

Список фамилий. Многие — фамилии мужей наших девочек. Даты — разные, с девяносто шестого по одиннадцатый. Что это может быть? Список попечителей. Список гостей на каком-то приёме. Список жертвователей с датами первых пожертвований. Список семей, которым фонд рассылал приглашения на вечера. Фонд жил на пожертвования, у фонда был попечительский совет, и, конечно, у фонда были списки — кто, когда, сколько. Мельниковы — попечители, я точно знала. Вороновы — тоже. Новиковы каждый год давали деньги на летний лагерь. И Вейны тоже помогали: Семён каждый год переводил деньги, и Софья Львовна сидела в попечительском совете, давно, сколько я себя помнила в этой семье.

Значит, это список попечителей. Значит, это даты, когда они впервые что-то дали. Значит, Вейны впервые что-то дали фонду в ноябре девятого года. Это легко проверить. Можно спросить у Софьи Львовны.

Я сидела и чувствовала, как отпускает — по сантиметру, как отпускает затёкшую ногу.

Конечно, это совпадение. Девочки из фонда выходили замуж в семьи попечителей — потому что где ещё им было встретить этих мужчин? На вечерах фонда, на благотворительных аукционах, на выставках, которые фонд устраивал вместе с музеями. Это был круг. Это не заговор. Даже логично. Даже, если подумать, трогательно.

Только я познакомилась с Семёном не на вечере фонда.

Третий лист в папке был пустой. Чистый лист той же офисной бумаги, без единой буквы. Я повертела его, посмотрела с обеих сторон, на просвет — ничего. Лампу можно было опустить к самому столу и посмотреть лист в косом свете — так я смотрю каждый лист, который мне приносят. Я не стала. Зачем Даша положила в папку пустой лист? Может быть, случайно. Может быть, чтобы папка не казалась такой тонкой. Может быть, она собиралась что-то написать и не написала.

Я сложила всё обратно: список, пустой лист, папку. Письма Майи — в конверты. Анкеты — стопкой, мои отдельно, Дашины отдельно. Фотографии — в коробку, все, кроме одной, со словом «ēþel» на обороте; её я положила в ящик своего стола, под стопку японской бумаги.

Потом я заметила, что на дне коробки, в углу, под отогнутым картонным клапаном, лежит что-то ещё. Маленькое, твёрдое, завёрнутое в бумажную салфетку.

Я развернула салфетку.

Это был Дашин кулон. Серебряный листок клевера, четыре листа на одном стебле, на тонкой цепочке, которая спуталась в комок. Точно такой же, как мой. Я перевернула его, хотя знала, что увижу: на обороте у всех наших кулонов было выгравировано крошечное число, такое мелкое, что без лупы не разглядеть. Номер, сказали нам, когда вручали: каждый кулон сделан на заказ, и у каждого свой номер, как у картины в каталоге. Я никогда не смотрела на свой. Он был просто мой.

Я поднесла Дашин кулон к лампе с увеличительным стеклом.

24.

Я сидела, держа на ладони холодный серебряный листок, и думала о том, что Даша сняла его не пять лет назад, а летом — потому что коробку она собрала летом. Сняла и положила на дно коробки для меня. Не выбросила, не продала — завернула в салфетку. И написала на крышке: «не реви».

Я не ревела. Я сидела в мастерской, в круге света от лампы, а за окном уже стемнело, и в стекле отражалась я сама — маленькая, сгорбленная над столом, с чужим кулоном в руке. Потом хлопнула входная дверь, Миша закричал из прихожей: «Мам, мы выиграли!» — и я спрятала кулон в карман, выключила лампу и пошла встречать сына.

Коробка