Риола

Свет погас. Исчез так же внезапно, как появился, не оставив следа.

Площадка Совета осталась в мутном утреннем сиянии. Воздух снова стал обычным. Ветер улёгся.

Но теперь тишина уже не казалась неподвижной.

Она ждала.

Глава 4. Попутчики.

Остров дышал ртом, забитым пылью. К полудню тени от людей не поспевали за ногами — колыхались с опозданием, смазанные. Над рваными крышами медленно текли охристые разводы Метаморфоз: цвет ржавчины переходил в цвет старой крови. Смотреть наверх долго не хотелось — начинало казаться, что небо смотрит в ответ.

Жара не согревала. Она прижимала к земле, вытягивала влагу из губ и заставляла металл пахнуть сильнее. Даже камни под ногами казались не нагретыми, а больными, словно внутри них тлело что-то, чему не полагалось иметь температуру. Люди старались не касаться голого железа и всё равно обжигались через ткань.

У края поселения, где жилые времянки редели и переходили в гряду камней, державших внешние тросы, люди работали так, как работает человек, когда не осталось ни веры, ни сил — осталось только движение. Женщина несла на плече связку арматуры, ржавой и мокрой от испарений; железо врезалось в плечо через тряпку, но она не перехватывала, шла, выставив шею вперёд, как вол. Двое мужчин тащили волокушу с обломком плиты, и плита скребла по камню с таким звуком, будто кто-то проводил ножом по стеклу. Подросток в запылённой тунике сгибался под вязанкой сухого мха; тот крошился на ходу, оставляя зеленовато-серую дорожку, но мальчишка не оборачивался.

Под навесом из брезента, рваного по нижнему краю и задубевшего от соли, стояли двое. Навес держался на четырёх кольях, вбитых в камень так, что один уже треснул и держался на честном слове. Тень он давал косую, полосатую: половина каждого лица оставалась в тени, половина — на свету, и оба человека под ним казались собранными из разных кусков.

Треснувший кол держали две проволочные петли и деревянный клин. При каждом хлопке брезента клин понемногу выползал, но никто его не поправлял. Навес всё ещё стоял, а на острове это считалось достаточным основанием не тратить на него силы.

Гвард опёрся ладонями о доску, положенную на две каменные тумбы. Доска была чья-то старая дверь: петли спилены, в углу — выжженная метка, которую он не мог прочитать, сколько ни смотрел. На ней лежало всё, что удалось выбить, выменять и выклянчить за последние пару дней. Получалось мало, до обидного мало, и это было видно сразу, с одного взгляда.

Он трижды перекладывал вещи, пытаясь заставить их выглядеть запасом. Если раздвинуть их по доске, казалось, будто их больше. Если сложить теснее — будто они подобраны намеренно, а не собраны из чужих отказов. Ни тот ни другой порядок не обманывал даже на расстоянии.

Фляга с помятой крышкой. Обрывок верёвки. Нож с перемотанной тканью рукоятью. Четыре металлических колышка, из которых два гнулись, если надавить ногтём. Кусок плотной ткани с грубо нанесёнными отметками — карта, если это вообще можно было назвать картой, а не записью чьих-то сомнений. Пустой мешок, сложенный вчетверо, но всё равно занимавший слишком много места.

Гвард взял флягу, открутил крышку. Резьба поддалась с нехорошим хрустом. Внутри пахло старой медью и ещё чем-то кислым, застоявшимся. Он перевернул флягу над ладонью — не вытекло ни капли, только на ладонь упала крупица ржавчины. Он поставил флягу обратно, крышку закрутил медленно, до упора, хотя знал: резьба сорвана наполовину и при первой же встряске крышка слетит.

— Воды нет, — сказал он.

Сколар не шевельнулся. Он стоял чуть сбоку, сцепив руки за спиной, и смотрел не на доску, а куда-то сквозь неё, в щель между тумбами, где копошился жук — или то, что здесь называли жуком, потому что у него было шесть ног и упрямство, а остальное не имело значения.

Существо упорно толкало перед собой комочек серой пыли. Сколар следил за ним с таким вниманием, словно тот демонстрировал единственный надёжный способ жить на острове.

— Воды всегда нет, — отозвался он. — Вопрос только, кто первым это произнесёт.

— Из общего запаса не дадут, — сказал Гвард.

— Дай угадаю. Ты уже ходил.

— Утром.

— И тебе предложили подождать.

— Мне предложили вернуться к работе.

Гвард не стал рассказывать, как долго стоял у хранилища. Как смотритель дважды пересчитал запечатанные сосуды, хотя знал их число наизусть. Как за тонкой перегородкой плескалась вода и от одного этого звука язык становился шершавым. Отказ был произнесён без злобы, почти сочувственно, и потому злил сильнее.

Сколар наконец оторвал взгляд от жука и провёл пальцем по краю доски. Палец оставил на пыли светлую полосу — такие полосы оставались на всём острове, стоило к чему-нибудь прикоснуться.

— Значит, так. Вода. Фильтры старого типа, не те, что лепят из мха: те через два дня гниют, а на третий превращают воду в грязь. Верёвки, которые не расползутся при первом натяжении. И еда, которая не испортится раньше нас. Остальное — если сумеем достать.

— Фильтр можно выпросить у мастерских, — сказал Гвард.

Сколар поднял бровь. Бровь была седая, кустистая и двигалась отдельно от лица, как зверёк, живущий собственной жизнью.

— Выпросить?

— Взять под обещание вернуть.

— Ага. — Сколар кивнул, будто записывал в невидимую книгу. — То есть украсть. Медленно. И с достоинством.

Гвард взял нож, поднёс к лицу, провёл подушечкой большого пальца вдоль лезвия — не по режущей кромке, а рядом. Лезвие было тёплым от воздуха и тупым, как ложка.

— Ножи нужны лучше, — сказал он.

— Фляг нужно больше одной, — сказал Сколар. — И таскать их тоже кому-то придётся. Ты, я так понимаю, собрался нести всё сам и ещё удивляться, почему спина отвалится на третий день.

— Я знаю, — сказал Гвард.

Он положил нож обратно на доску, лезвием к себе, и накрыл его ладонью, как будто тот мог уползти.

Прут за поясом давил ему в бок. Его Гвард на доску не выкладывал и частью общего груза не считал. Вещи, без которых можно выжить, обсуждали. Вещи, без которых нельзя, оставались при теле.

Они замолчали. Тишина под навесом была не пустая — её заполнял остров. Где-то справа скрипела телега: колесо проезжало по каменной крошке, и звук тянулся дольше, чем должен был, — на полдыхания лишнего. Кто-то выругался вполголоса, не злобно, а по привычке, как откашливаются. Ударил молоток — раз, другой, и затих, будто передумал. Подросток с вязанкой мха прошёл мимо навеса, не поднимая головы, но на середине шага замер, перехватил вязанку поудобнее и искоса глянул на доску с вещами.

Никто не подходил. Но смотрели многие. Остров умел смотреть не оборачиваясь.

Люди уже знали, куда собирается Гвард. Новость разошлась без разговоров: по пустому мешку, по разложенной верёвке, по тому, что Сколар стоял рядом и не торопился уходить. Одни считали будущий поход безумием, другие — оскорблением общего решения. Но почти каждый хоть раз замедлял шаг возле навеса.

Гвард разжал пальцы на ноже. Брезент над головой хлопнул, хотя ветра не было. За навесом медленно оседала поднятая телегой пыль.

— Сколар.

— Мм?

— Нас должно быть четверо.

— Пока двое.

— Я умею считать.

После Совета он не мог отделаться от этого числа. Но светлый камень был только голосом, а не обещанием идти. Гвард понимал разницу и всё равно продолжал считать.

Сколар хмыкнул, но без смеха.

— А ты, я погляжу, уже решил, кого потащишь.

Гвард не ответил.

Снаружи, за тросами, за линией колышков, отмеченных выцветшими тряпками, дрогнул воздух. Небо на мгновение потемнело с одного края — без грома, без вспышки, просто стало гуще, как будто кто-то выключил часть света и снова включил. Гвард знал это движение. Все на острове знали.

Одна из тряпок на колышке вытянулась в сторону полей Метаморфоз, хотя ветра не было. Узел натянулся, волокна затрещали, затем ткань обмякла. Женщина с арматурой заметила это и перешла на бег, не выпуская ноши. Никто не спросил, что она увидела.

Сколар переступил с ноги на ногу, и в пояснице у него сухо хрустнуло — единственный звук здесь, которому можно было верить.

— Ладно, — сказал он. — Я не спорю. Спорить с тобой — всё равно что объяснять камню, зачем ему катиться. Но если ты собрался, скажи прямо, и я скажу, что об этом думаю.

Гвард поднял на него глаза.

— Я думаю, нас двоих недостаточно.

— В одиночку мы не дойдём, — повторил Сколар, будто пробуя фразу на вкус, как пробуют воду, в которой не уверены. — Надо же. Два дня я ждал, пока ты это скажешь вслух. Я-то думал, ты так и будешь собираться молча, пока не наберёшь полный мешок камней и не уйдёшь один, по-гвардовски.

Гвард не поддержал. Он отнял ладонь от ножа и вытер её о бедро.

— В одиночку можно дойти, — сказал он. — Нельзя вернуться.

— О, теперь ты говоришь о возвращении. — Сколар оттолкнулся от доски, сделал два шага к краю навеса, выглянул наружу, на поселение. — А я уж думал, ты решил, что для тебя обратной дороги не существует.

— Она существует. Для того, кто не один.

Сколар обернулся. Его лицо, изрезанное морщинами так, будто по коже долго и старательно резали чем-то тонким, на секунду стало серьёзным. Потом он снова натянул привычную кривую усмешку — не для собеседника, а для себя.

— Красиво сказано. Осталось найти таких, кого не жалко.

— Жалко всех, — отрезал Гвард.

— Вот поэтому тебе и не дали воды. Ты приходишь к людям с лицом человека, который уже списал их в расход. Зачем им вкладываться в твой поход, если ты смотришь на них, как на покойников?

Гвард хотел возразить, но вспомнил лица у хранилища. Смотритель говорил с ним осторожно, не приближаясь, словно решение уйти уже делало Гварда заразным. Возможно, Сколар был прав. Возможно, Гвард действительно мысленно прощался с людьми раньше, чем узнавал их имена.

Гвард промолчал.

— Вода — не главное, — сказал он наконец.

— Главное — ноги, — кивнул Сколар. — И то, что не даст им повернуть назад.

Он помолчал, глядя на небо, где охристые разводы на миг сцепились в фигуру, похожую на вытянутую руку, и тут же расплылись, будто передумали.

— Тебе нужны не носильщики, — сказал Сколар тише. — Тебе нужны люди, которые захотят дойти до конца по своей причине. Тогда их не придётся тащить. И не придётся нести их смерть.

Он сказал последнее почти шёпотом. Под обычной сухостью голоса на миг проступило воспоминание — неясное, тяжёлое. Гвард не спросил, чью смерть Сколар уже нёс и где оставил её. Старик всё равно ответил бы шуткой или молчанием.

Гвард посмотрел на него. Под навесом сделалось душно, хотя воздух снаружи оставался сухим и колючим. Где-то за спиной Сколара дважды ударил молоток и затих.

— Ты говоришь, будто уже знаешь, кто пойдёт, — сказал Гвард.

— Я не знаю. Но я слышу.

— Что?

— Остров.

Гвард качнул головой, как отмахиваясь от мошки.

— Остров не говорит.

— Остров не говорит. Зато рядом с ним люди разучились шуметь. А ты так уставился на свою флягу, что не заметил: под навесом уже не двое.

Гвард поднял голову.

Джови стоял в трёх шагах от края навеса. Он не крался — просто мальчишеская привычка подходить тихо, на мягких подошвах, въелась так, что он сам не замечал, как перестаёт издавать звук. В руках — корзина с мокрой тряпкой поверх; из-под неё торчала ручка деревянного черпака. Он тяжело дышал, но старался это спрятать, задерживал дыхание на выдохе, отчего грудь ходила неровно. На шее блестел пот.

По мокрой тряпке расползалось тёмное пятно. Корзину следовало отнести к фильтрам, и Джови это знал. Вероятно, знал и то, что Велка уже заметила его отсутствие. Однако страх перед её гневом оказался слабее страха опоздать к разговору.

— Я могу нести, — сказал он.

Голос у него сорвался на последнем слоге.

Гвард резко развернулся всем корпусом, словно за спиной лопнул натянутый трос. Сколар — неспешно, с интересом, каким смотрят на зверька, забредшего не в ту нору.

Гвард оглядел Джови сверху вниз, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Так смотрят не на человека, а на лишний риск: на узел, завязанный не той петлёй, на трещину в колышке, на тучу не с той стороны.

— Ты не знаешь, что там, — сказал Гвард.

— Зато я знаю, что здесь. — Джови ответил сразу, будто репетировал. Но репетировал плохо: в голосе лопнула сдерживаемая дрожь. — Камень. Тросы. Вода. Работа. И ещё работа. И снова камень.

Он сделал шаг ближе. Подошва шаркнула по пыли.

— Для меня поля Метаморфоз — это просто край неба. Я никогда не был дальше внешних тросов. Я даже не знаю, как пахнет трава, если она не пахнет пылью.

Сколар чуть наклонил голову. Его слух был старым, подпорченным, но слушал он сейчас не ушами.

— Трава пахнет дождём, — сказал он негромко. — Если дождь ещё помнит, как надо пахнуть.

Джови видел дождь дважды. После последнего на камнях остались белые ожоги. Ни один не пах травой.

Джови улыбнулся — быстро, по-детски, уголками губ.

— Я хочу увидеть сам, — сказал он. — Один раз. Не по вашим словам.

Гвард покачал головой. Движение было коротким, как приговор.

— Это не приключение. Это дорога, где каждый шаг может стать последним.

— А другая дорога куда? — Джови шагнул ещё ближе, уже почти под навес. Голос его выровнялся, стал ниже, злее. — Стать как Торр? Знать каждый камень здесь — и ненавидеть каждый?

Слова вырвались прежде, чем Джови успел их удержать. Он сразу вспомнил тяжёлые руки Торра, его работу у стен, его тёмный камень на Совете. Но отступить означало признать, что собственной причины у Джови нет, а была только мальчишеская обида.

Гвард замер. Скулы его обозначились резче. Что-то прошло по лицу — слишком быстро, чтобы назвать, — похожее на уважение и на боль разом, как свет и тень от одной вспышки. Он смотрел на Джови и молчал. Молчание тянулось, и в нём было слышно, как скрипит телега, как капает вода с чьей-то ноши, как у кого-то за тросами срывается кашель.

— Я не понесу твою смерть на себе, — сказал Гвард.

— Тогда не несите. — Джови вскинул подбородок. — Дайте мне нести своё.

Сколар тихо усмехнулся. Вышло скрипуче, как несмазанная петля, но без издёвки.

— Гвард, — сказал он, не оборачиваясь к нему. — Мы с тобой слишком хорошо знаем, куда смотреть. Иногда из-за этого вообще ничего не видим.

Гвард перевёл взгляд на Сколара.

— Он не выдержит, — сказал Гвард.

— Выдержу, — Джови встряхнулся, как пёс после воды. — Я таскаю воду от колодца. Двенадцать ходок в день. С утра до темноты. Спросите кого угодно.

Он говорил быстро, сбиваясь, и от этого слова выходили с присвистом.

Плечи у него действительно были крепче, чем казались под свободной туникой. На ладонях темнели мозоли от корзин и ведёрных дужек. Но Гвард смотрел не на мышцы. В полях чаще ломалось то, чего нельзя было увидеть.

— Вода — это, конечно, не поля Метаморфоз, — заметил Сколар. — Но он хотя бы понимает, что такое вес. А страх… — он пожал плечами, и меховой воротник на его плечах дрогнул, — страх всё равно каждому выдадут на месте. Его и просить не придётся.

Гвард посмотрел на Джови, потом на доску с вещами, потом снова на Джови. Взгляд его задержался на корзине, на мокрой тряпке, на пальцах, побелевших от хватки.

— Верёвки и фляги — на тебе. За тросами приказ выполняешь сразу. Скажу «лежать» — падаешь. Скажу «бежать» — бежишь. Не понял — всё равно делаешь.

Джови кивнул, стараясь не улыбаться слишком широко. Улыбка всё равно просочилась, дёрнула уголки, но он удержал её, поджал губы.

— Да, — сказал он. — Да. Я понял.

Он поставил корзину у края доски, и руки его сами потянулись к вещам — к фляге, к верёвке, к мешку. Он не знал, с чего начать, трогал всё по очереди, как слепой. И заговорил — слишком быстро, взахлёб:

— А как мы поймём, что идём правильно? А если земля начнёт уходить из-под ног? А что, если мы в полях Метаморфоз заблудимся и будем ходить по кругу, и…

Гвард поднял ладонь, и Джови осёкся.

— Потом. Сначала соберёмся.

— Понял, — сказал Джови тише.

Сколар снова хмыкнул и, отвернувшись к доске, поправил пустой мешок, сложив его углом, хотя тот всё равно расползался.

— Зато теперь я хотя бы не буду слышать, как ты разговариваешь с флягой, — бросил он Гварду. — Будет с кем поговорить.

Гвард не ответил. Он смотрел мимо Джови, на тросы, на людей за ними, на небо, которое в одном месте снова потемнело и стало цвета раздавленной ягоды. Пыль висела в воздухе ровным пологом, и в ней, как в воде, тонули дальние фигуры.

Риола появилась беззвучно.

Она встала у края навеса, там, где тень брезента резала свет пополам, — и никто не услышал, как она подошла. Просто воздух под навесом сделался плотнее, и Гвард повернул голову раньше, чем понял, зачем.

По камню у её сапога полз тонкий узор Метаморфоз, похожий на светящуюся трещину. Риола стояла спокойно, почти неподвижно.

На плече у неё висел привычный ремень с инструментами. Медная проволока обвивала запястье тёмными витками, и один конец был уже выправлен, готовый к работе.

Она смотрела не на всех. На Гварда. Потом перевела взгляд на вещи на доске.

— Я иду с вами, — сказала она тихо, но так, что все услышали.

Все трое замерли. Даже пыль, поднятая движением Риолы, осела как-то нехотя, цепляясь за воздух, будто не решаясь лечь.

Джови повернулся к ней с открытым ртом. Корзина качнулась у его ног, черпак звякнул о прутья, и он не услышал собственного шёпота:

— Правда?

Риола не ответила ему. Она смотрела на доску — на плохую верёвку, на старый нож, на колышки, которые Гвард успел разложить в ряд, как будто порядок мог придать им прочности. Смотрела долго, спокойно, без удивления, как на то, что видела уже много раз и про себя давно пересчитала.

— Этого мало, — сказала она.

— Мы заметили, — отозвался Гвард.

В его голосе не было резкости. Он прозвучал ровно, но под конец что-то дрогнуло — то ли раздражение, то ли усилие, с которым он удерживал себя на месте. Риола не отошла от края навеса. Свет делил её пополам: половина лица золотистая, половина в тени, и в глазах от этого горело что-то неживое, как отблеск на воде.

Гвард вспомнил светлый камень, который она положила в чашу. Тогда он решил, что голос ничего не обещает. Теперь Риола стояла перед ним, и оказалось, что обещание всё-таки было — просто данное не Совету и не ему.

— Верёвку лучше брать у фильтровщиков, — сказала она. — Там есть старая, жёсткая, но крепче этой. Плащи — у тех, кто чинит крышу возле колодца. Им нужны руки, а не вещи. Можно обменять на работу.

Она говорила негромко, но каждое слово доходило, как доходит звук по камню, — без потерь. Гвард стоял, уперевшись кулаками в доску, и слушал, не перебивая. Сколар переменил позу и глянул на небо, будто проверял, не оттуда ли свалилась эта женщина.

— Ты уже решила, — сказал Гвард.

— Я давно решила. Сегодня только сказала.

— Почему?

Взгляд Риолы на мгновение ушёл за тросы.

— Я тут … засыхаю.

Гвард резко отвёл взгляд, словно от слишком яркого света. Он молчал. Молчание его было тяжёлым, с привкусом железа, как всё, к чему он прикасался.

Риола шагнула ближе. Не к нему — к доске. Кончиками пальцев она коснулась ткани с отметками, развернула её на ладони и всмотрелась, словно пыталась понять не сами знаки, а руку, которая их оставила.

— Металлические колышки не берите отсюда, — сказала она. — Они мягкие. У старой печи есть обрезки лучше.

— Нам не нужны советы, Риола, — сказал Гвард. — Нам нужны те, кто не сломается.

— А я не советую. — Она встретила его взгляд. — Я говорю, что возьму с собой.

Гвард не отвёл глаз. Воздух между ними стал узким, натянутым, как трос. Где-то за тросами, за линией поселения, беззвучно вспыхнула бледная молния — свет прошёл по небу и угас, не дойдя до земли. Никто не обернулся, только Джови коротко вздрогнул.

На миг медная проволока на запястье Риолы засветилась изнутри. Не отразила вспышку, а словно сохранила её и отдала с запозданием. Сколар заметил это. Его кривая улыбка исчезла, но он предпочёл промолчать.

— И ты, конечно, знаешь, как сделать из обрезков колышки? — спросил Гвард.

— Нет. Я знаю, как сделать их такими, чтобы они были полезны для нас.

Он отступил от доски на полшага, как отступают, чтобы увидеть человека целиком. Изучал её лицо так же долго, как до этого — мешок с вещами: без снисхождения, но и без спешки, с тем особым вниманием, какое он приберегал для вещей, от которых зависела жизнь. Сколар наблюдал за ними со стороны, скрестив руки.

— Там не чинят ошибки, — сказал Гвард. — Там за них платят сразу.

— Здесь тоже.

Он хотел ответить. Сколар видел, как дрогнул уголок его рта, как качнулся кадык. Но Гвард промолчал. Только сжал флягу — двумя пальцами, за горлышко, и поставил её так, будто та весила больше, чем была на самом деле.

Джови смотрел на Риолу слишком открыто. Смотрел так, как смотрят на огонь: не решаясь, но не в силах отвернуться. Заметил это — и дёрнул головой, опустил глаза к корзине. Поздно.

Гвард это видел. Он перевёл взгляд на вещи на доске, потом на Риолу. Его лицо на миг сделалось усталым — не от разговора, а от какого-то старого, привычного груза, который он носил не на плечах, а глубже, там, где не разгружают.

Теперь ему придётся следить ещё за двумя дыханиями и двумя парами шагов. Хотя после голосования он ждал и втайне, даже от себя, надеялся на их приход. Но теперь, дорога стала тяжелее — и впервые перестала быть способом исчезнуть. И между надеждой и фактом встало сомнение.

Риола стояла неподвижно, как уже принятое решение. Даже волосы у неё не шевелились.

Сколар перевёл взгляд с неба на Гварда, потом на Джови. Ухмылка появилась сама собой, раздвинула седые усы.

— Ладно, — сказал он. — Этот хотя бы умеет носить тяжесть. — Он кивнул на Джови, и тот выпрямился, как под лучом. — А эта умеет делать так, чтобы тяжесть не развалилась у нас в руках.

Он помолчал, посмотрел на Гварда — уже без усмешки.

— Бери обоих.

Гвард долго смотрел на Сколара. Ему нужна была поддержка, чтобы сломать сомнение. Под навесом стало слышно, как где-то капает вода: по капле, с большими паузами, и каждая падала в тишину, как в колодец. Потом Гвард посмотрел на Джови — тот изо всех сил старался не податься вперёд, но всем телом уже был там, за тросами. Потом — на Риолу.

Она не отвела взгляда. Он снова посмотрел на пустую флягу.

Не балласт, подумал он. Причина идти. И решил.

— Хорошо, — сказал он. — Берите только то, что сможете не бросить.

— Когда выходим? — спросил Джови.

— На рассвете через два-три дня, по мере готовности. Джови — фляги и верёвка. Риола — колышки и плащи. На Сколаре еда.

Джови едва не расплылся в улыбке, но тут же поджал губы и выпрямился, будто получил приказ. Пальцы до белизны сжали ручку корзины, и он качнулся с пятки на носок, как человек, который уже тащит весь груз. Риола едва заметно склонила голову — не согласие, а подтверждение, что всё услышано.

Сколар удовлетворённо крякнул и вытер ладонь о полу куртки.

— Вот теперь похоже на экспедицию. — Он кивнул своим мыслям. — А не на медленное самоубийство с пустой флягой.

За границей острова беззвучно вспыхнула багровая молния.

Секунда тишины. Потом низкий рокот прошёл через камень под ногами — не звуком даже, а дрожью, которая поднялась через подошвы в колени, в грудь, в зубы. Джови переступил с ноги на ногу. Сколар удержал равновесие, не глядя. Риола стояла как прежде.

По доске прошла мелкая дрожь. Колышки тихо соприкоснулись; фляга качнулась, но устояла.

За их спинами остров продолжал работать: камни, тросы, вёдра, мох. Всё как было.

Только под навесом уже стояло четверо.

И пустая фляга больше не казалась просто пустой.

Глава 5. Подготовка.

К вечеру небо над островом опустилось ещё ниже. Оно перестало быть пространством и стало тяжестью. Воздух сгустился; каждый вдох приходилось проталкивать в грудь. По маслянистому пологу, не смешиваясь, ползли ядовитые цвета: охра, зелень, ржаво-красный. Медленно, тяжело, будто каждая полоса тащила за собой собственный вес.

Иногда они сталкивались, образуя грязные, мутные завихрения, похожие на кровоподтеки на теле мира. Временами всё это пульсировало изнутри, и тогда Гварду казалось, что у неба есть дыхание и оно чужое. Небо медленно расширялось и сжималось. В ушах поднимался гул, и начинали болеть зубы.

С утра у него ныло за левым глазом — будто там медленно проворачивали затупившееся сверло. Это была не усталость. Предчувствие. Так, бывало, перед переходом: небо давило на глаза, виски, основание языка. Он привык, но привычка не делала боль тише.

Он стоял у доски с припасами и перекладывал вещи. По одной. Брал предмет, поднимал к лицу, щурился, поворачивал в пальцах, ставил обратно. Всё молча. Кожа перчаток поскрипывала на сгибах, и этот скрип был единственным звуком, который он издавал. Перчатки были старыми, многократно латанными грубой нитью, пахнущими потом и оружейной смазкой. Иногда он трогал вещь дольше, чем нужно, — не потому, что сомневался, а потому что хотел дать рукам дело, пока голова занята другим. Он думал о том, сколько таких переходов он уже совершил и сколько ещё сможет вынести, прежде чем его собственный разум начнёт пульсировать в такт ядовитому небу.