Риола

Владимир Тихонов

Риола

Глава 1. Эксперимент.

Темнота вокруг. Не та, что бывает в закрытой комнате, — не ровная, не мёртвая. Эта жила. Давила со всех сторон, как вода на стекло иллюминатора — равномерно, без злобы. У неё были толщина и плотность. Гвард чувствовал её не кожей, а чем-то глубже, под рёбрами, там, куда не добираются ни холод, ни тепло.

В этой густоте угадывалось движение — след чего-то огромного, только что прошедшего рядом.

Щелчок.

Металлический. Короткий. Будто что-то тяжёлое встало на место в невидимом замке. Потом тишина — настоящая, без дна. Затем ещё один щелчок, левее и дальше.

Свет не включился. Он просочился.

Тонкая полоса по краю белой панели. Вторая, параллельная, выше. В полированном металле сбоку вспыхнуло отражение — короткое, как зрачок.

Белые панели уходили вверх, растворяясь в рассеянном свете. Металлические балки пересекались, как рёбра существа, вывернутого наизнанку для изучения. Мостки на разных уровнях. Прозрачные ограждения. Ступени и ряды, теряющиеся в белизне.

Лекторий.

Слово само возникло в голове, сразу став фактом. Так во снах появляются названия — без объяснений.

Гвард скользил взглядом по пространству, не в силах зацепиться за что-либо дольше секунды. Стоило сосредоточиться на детали, как что-то мягко отводило его в сторону. Балка — взгляд соскользнул. Ряд ступеней — ушёл снова.

Он не видел своих рук.

Посмотрел вниз — ничего. Только пространство и пол. Он существовал здесь как взгляд, которому не нужно тело.

В центре зала стояла Установка.

Она была слишком большой, чтобы охватить её целиком. Белые цилиндры в несколько метров диаметром, полупрозрачные стержни, соединённые под углами, которые взгляд не мог определить, стеклянные сегменты с острыми краями. Огромные кольца медленно вращались вокруг общей оси. Почти незаметно.

Внутри пульсировал синий свет.

Не яркий — тяжёлый. Пульсация была неровной, но в ней чувствовалась не поломка, а дыхание.

Люди в зале не двигались.

Сотни, наверное, — все смотрели в одну точку. Гвард видел только спины, затылки и плечи. Светлые ткани, аккуратные линии, ни одной броской детали. Их неподвижность была не напряжённой, а сосредоточенной. Так ждут того, во что давно верят, когда само ожидание становится частью ритуала.

Гвард стоял среди них. Но не с ними.

Между ним и остальными ощущался зазор. Не расстояние — что-то другое.

На возвышении у Установки стоял мужчина.

Высокий, прямой, как конструкция, не способная сгибаться. Белый халат неопределённого назначения словно был сшит для этой фигуры и этого дня. Тёмные волосы убраны назад, ни одной выбившейся пряди. Лицо открытое, резкое, но не злое — лицо человека, у которого давно нет сомнений. Их место занял покой, пугающий своей полнотой.

Он смотрел в зал как на вещь, которая уже принадлежала ему. Не жадно — просто как на факт.

— Сегодня, — произнёс он ровно, без нажима, но голос достиг каждого угла зала, — мы делаем шаг, который навсегда изменит судьбу человечества.

Никакой театральности. Он говорил так, как говорят о расписании, — с той разницей, что верил в каждое слово настолько, что слова не нуждались в интонации.

Гул Установки стал ниже.

Или показалось.

— Мы не просто меняем мир.

Долгая пауза. Зал удерживал её без кашля и шороха.

— Мы возвращаем ему смысл.

Он медленно развёл руки. Жест был не призывом, а утверждением: не «смотрите на меня», а «вот как оно есть». Зал ответил сосредоточенными, тёплыми взглядами.

Гвард попытался посмотреть на мостки, на Установку, куда угодно. Но зал тянул его внимание обратно. Так бывает во сне: взгляд не идёт туда, куда ему не разрешено.

Публика казалась неуместно безупречной. Спокойные лица людей, которым кажется, что мир наконец складывается в правильную картину.

Это не было собранием.

Здесь возникла общность другого рода — люди пришли не потому, что надо, а потому что иначе не могли. Слово «паломничество» появилось в голове Гварда, и он не сумел его отогнать.

— Мы делаем его предсказуемым, — говорил Лектор. — Безопасным.

Точная, выверенная пауза.

— Понятным.

Последнее слово прозвучало тише, почти ласково. От этого стало неприятно. Ласковость не вязалась с масштабом. Он словно говорил о чём-то беспомощном, что нужно успокоить и уложить спать.

По залу прошла едва заметная волна. Женщина в третьем ряду машинально прижала ладонь к груди. Кто-то кивнул. Кто-то улыбнулся с благодарностью человека, чьё долгое ожидание оказалось не напрасным.

Гварда давило не зрелище и не речь, а количество людей, одновременно веривших в одно и то же. Что-то в этом было неправильным, как едва различимый запах, от которого голова начинает болеть раньше, чем понимаешь причину.

Слишком много согласия в одном месте.

— Никакого хаоса. Никакой случайности. Только чистый свет разума.

Синий огонь Установки расширился — не вспышкой, а выдохом. Кольца ускорились.

И тут — тень.

Женщина в первом ряду повернула голову к Лектору. А её тень — нет. На долю секунды осталась смотреть вперёд, затем догнала.

Гвард медленно поднял взгляд.

На мостке стояли несколько человек в тёмном — технический персонал. Один держал планшет. Его пальцы уже коснулись экрана, а кисть всё ещё завершала движение — будто разные части одного жеста существовали в почти совпадающих временных слоях.

Слишком гладко. Слишком чисто.

— Это не разрушение.

Лектор шагнул вперёд. Поверхность платформы отражала свет так чисто, что казалась жидкой.

— Это освобождение.

Аплодисменты поднялись снизу и волной прошли по рядам, пока не охватили весь зал. Гвард смотрел на руки людей и думал, что аплодисменты выглядят одинаково, что бы за ними ни стояло.

Лектор поднял руку.

Аплодисменты оборвались разом. Тишина после них была слишком плотной, слишком послушной. Она не звенела — ждала.

— Риски просчитаны до пятого знака после запятой.

Он произнёс это как результат вычисления. Несколько человек одновременно выдохнули — словно отпустили что-то. Гвард заметил, как разом опустились их плечи.

— Контроль абсолютен.

На дальнем уровне погасла белая полоса. Через секунду загорелась снова.

Никто не повернул голову.

Никто, кроме Гварда.

— Человечество наконец-то станет хозяином собственной реальности.

Синий свет расширялся. Кольца вращались уже заметно быстрее. В Установке накапливалось нечто, не имевшее ни звука, ни света, — давление перед грозой.

Кто-то в дальнем ряду начал хлопать раньше времени и осёкся. Один человек, секунда неловкости — и зал на мгновение стал живым. Уязвимым.

Гвард посмотрел туда и увидел ещё один сбой.

В стеклянной панели слева отражался Лектор. Он говорил и жестикулировал, а отражение улыбнулось секунду спустя. Оригинал и копия будто договорились двигаться вместе, но копия не успевала.

Слишком гладко.

Слишком чисто.

Теперь это была мысль, а не ощущение.

— Мы убираем случайность, — говорил Лектор. — Мы убираем страх. Мы убираем саму возможность ошибки.

Зал начал меняться.

Не резко — так проступает давняя перемена, которую до последнего не замечали. По белым панелям прошли едва видимые волны. Металл над головой потускнел. Один из пустых мостков прогнулся на сантиметр и выпрямился.

Синий свет пульсировал.

Раз.

Пауза — чуть длиннее прежней.

Ещё раз.

Гвард всмотрелся в лица. Не похожие — одинаковые. Одно выражение, одинаковый наклон голов. Улыбка женщины в первом ряду держалась дольше, чем должна была, — не замирала и не исчезала, а просто оставалась на лице, как декорация.

Тогда он увидел её.

У нижней панели управления стояла молодая женщина с убранными назад тёмными волосами. Руки зависли над клавиатурой. На лице не было восторга. Она смотрела то в монитор, то на Установку, сравнивая показания. Так смотрят, когда цифры говорят не то, что должны, и ещё не решено, кому верить.

Её пальцы опустились на клавиши.

На долю секунды замерло всё: зал, свет, гул.

Гвард ощутил остановку кожей, которой у него не было.

— Нет, — сказала она. Тихо. Себе. Но в этой послушной тишине тихого не существовало.

Она придвинулась к панели ближе. Наклонилась над экраном, почти уткнулась носом. Пока она читала, из её лица уходил цвет.

— Система, — она запнулась на полуслове, сглотнула, — не подтверждает стабилизацию.

Шёпот. Но слова упали отчётливо, как предметы на пол.

Никто не пошевелился.

Лектор не обернулся.

— Показатели расходятся. — Она подняла голову. Посмотрела вверх, на Установку. Долго. В её глазах появилось то, чего не было ни у кого другого в этом зале. — Красная зона.

Установка ответила.

Синий свет внутри дрогнул. На секунду — одну короткую секунду — стал красным. Не снаружи, не в кольцах, не в сегментах — изнутри. Как если бы под поверхностью синевы кто-то провёл раскалённой иглой и убрал её раньше, чем это успело стать по-настоящему видимым.

По залу прошла волна — другая. Не та, от аплодисментов. Эта была неуверенной. Люди ещё не понимали, что именно изменилось, но что-то в их позах сдвинулось. Улыбки замерли на лицах. Глаза слегка округлились. Ещё не испуг — только его первый телесный сигнал.

Лаборантка потянулась к переключателю.

— Не трогайте.

Голос Лектора. Тихий. Ровный. Но в нём теперь была твёрдость, которой раньше не слышалось, — или которая раньше не требовалась.

Она замерла.

Он медленно повернул голову.

Это движение — медленный поворот, без торопливости, без тени раздражения было абсолютно уверенным. Он смотрел на неё как на переменную, уже учтённую в уравнении. Не как на человека, который сказал что-то важное, — как на элемент, который ненадолго вышел из состояния покоя.

— Процедура должна быть завершена.

— Если мы продолжим, система пойдёт в...

Установка издала звук.

Тихий. Очень тонкий — на грани слышимого, почти не звук, а ощущение звука в костях черепа. Так поёт стекло под давлением, когда разрушение ещё не началось, но уже стало неизбежным.

Потом — скачок.

Синий свет рванул вперёд, и весь зал на секунду оказался внутри холодной вспышки. Не горячей — именно холодной, как если бы вместо огня зажгли что-то из металла и воздуха. Свет ударил в глаза — и отступил.

Кто-то вскрикнул. Одиночный, высокий звук.

На верхнем уровне по белой панели побежали трещины. Тонкая сеть, паутина — и тут же исчезла. Как будто их никогда не было. Материал восстановился прежде, чем взгляд успел удержать трещины.

Но по белой поверхности центральной платформы теперь ползла линия.

Красная.

Тонкая.

Живая — именно живая, не нанесённая краской, не техническая разметка, а что-то прорастающее изнутри материала. Как нагретая проволока сквозь воск. Медленно. Неотвратимо.

Лаборантка отступила на шаг. Её каблук коротко стукнул об пол — этот звук Гвард услышал отдельно, отчётливо.

— Система теряет контур.

Её голос был уже другим. Профессионального в нём не осталось. Остался человек, который смотрит на цифры и понимает, что за ними стоит.

— Без паники.

Лектор не повысил голоса, однако зал услышал его так, словно все остальные звуки на мгновение приглушили. Он стоял у самой платформы, заложив руки за спину, и смотрел не на Установку, а на людей.

— Отклонение предусмотрено протоколом.

Внутри Установки что-то сжалось.

Синее свечение отступило к центру, потемнело до густой, почти чернильной синевы. Там, в глубине, зажглась красная точка. Она появилась и исчезла, затем возникла снова — уже в другом месте. Ещё одна вспыхнула рядом. Потом ещё.

Кольца сбились с общего ритма. Внешнее продолжало вращаться плавно, словно ничего не произошло. Среднее ускорялось короткими рывками. Внутреннее остановилось.

На один такт.

На второй.

А потом дёрнулось в обратную сторону.

По рядам прокатился шорох. Не единый, как прежде, а дробный, состоящий из десятков отдельных движений: скрипнуло кресло, кто-то задел соседа локтем, по полу торопливо простучали каблуки. Люди переглядывались, и каждое новое лицо усиливало тревогу на предыдущем.

В первом ряду поднялся мужчина.

Постоял, не решаясь ни уйти, ни сесть, и всё-таки медленно опустился обратно.

Где-то справа продолжали хлопать. Один человек. Ладонь о ладонь — с одинаковым промежутком, упрямо, почти беззвучно. Несколько голов повернулось к нему. Он этого не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

Лектор ждал.

На его лице сохранялось прежнее выражение — спокойное, внимательное, слегка снисходительное. Только возле переносицы обозначилась складка. Тонкая, почти невидимая, но Гвард почему-то смотрел именно на неё.

Не беспокойство.

Досада.

Так смотрят на механизм, который посмел нарушить расчёт.

— Возобновите запись параметров, — произнёс Лектор.

Лаборантка не ответила.

Она быстро касалась клавиш, переходила от одного окна к другому, возвращалась назад. Экран не успевал за её руками. Таблицы вспыхивали и рассыпались, графические кривые обрывались на середине, предупреждения наслаивались друг на друга.

— Вы меня слышите?

— Запись остановлена.

— Запустите повторно.

— Я пытаюсь.

В голосе Лектора впервые появился нажим:

— Не пытайтесь. Запустите.

Лаборантка оторвалась от панели и посмотрела на него. На несколько секунд между ними осталось только гудение Установки.

— Нечего запускать, — сказала она. — Контур больше не отвечает.

Красная точка внутри синего света раскрылась.

Не вспыхнула — именно раскрылась, как зрачок.

Глубина Установки мгновенно окрасилась багровым. Синева ещё держалась по краям, но уже не светила сама: её теснило изнутри, выдавливало к прозрачным стенкам. Через секунду красное заполнило всё.

Никакого перехода.

Только синий свет — и сразу другой.

Люди ахнули почти одновременно. Несколько человек вскочили. Кто-то выкрикнул вопрос, но окончание фразы утонуло в резком металлическом ударе.

Внутреннее кольцо сорвалось с фиксатора.

Оно сместилось всего на несколько сантиметров, однако вся конструкция вздрогнула, будто этого хватило, чтобы лишить её равновесия. По прозрачному сегменту пробежала белая трещина. Достигла края. Исчезла.

Трещина появилась снова — уже на соседней панели.

— Отключайте! — крикнула Лаборантка.

Лектор повернулся к ней.

Медленно.

— Процедура продолжается.

— Она не продолжается. Она разваливается.

Последнее слово прозвучало слишком громко. Зал услышал его, понял — и перестал быть залом. Прежний порядок исчез: люди поднимались, тянулись к проходам, звали охрану, требовали открыть двери. Одни ещё пытались сохранить достоинство, другие уже толкали тех, кто оказался впереди.

В этот момент звук изменился.

Гул не усилился — он потерял устойчивость. Сначала дрогнул, затем раздвоился. Один тон остался низким, почти неслышным; второй начал медленно подниматься, становясь всё тоньше. Они не совпадали, сталкивались друг с другом и заставляли воздух вибрировать.

Звуки отделились от своих причин. Чей-то крик продолжался после того, как рот уже закрылся. Топот отставал от шагов. Кресло ударилось о пол прежде, чем начало падать.

Гвард видел всё это одновременно.

И понимал: Установка больше не просто выходит из строя.

Она меняет то, внутри чего ломается.

Красный свет дрогнул.

По залу прошла рябь.

Не по стенам, не по полу — по самому расстоянию. Люди у дальнего выхода на мгновение оказались ближе, чем стоявшие в первых рядах. Их лица увеличились, проступили с невозможной отчётливостью, а затем отпрянули назад и стали крошечными.

Женщина в светлом платье бросилась к проходу. Сделала три шага и снова оказалась у своего кресла.

Она замерла.

Посмотрела под ноги, потом на выход и побежала быстрее. Её плечи расталкивали людей, каблуки скользили по гладкому полу. Она миновала первый ряд, второй, третий — и вернулась на прежнее место с другой стороны.

На этот раз она закричала.

Крик возник раньше, чем открылся её рот.

Гвард попытался отступить, но не почувствовал движения. Зал менялся вокруг него, сохраняя его в центре происходящего. Кресла смещались, ряды изгибались, проходы удлинялись и снова сокращались, а он оставался там же — бесплотный, невидимый, прикреплённый к одной точке.

Белые стены начали течь.

Не рушиться, не трескаться — именно течь. Краска сползала вниз тяжёлыми медленными каплями. Охра. Терракота. Цвета, которых здесь никогда не было, — или которые всегда были под белым, просто ждали своего момента.

Запах тоже изменился. Стерильная прохлада исчезла, уступив место сырости, раскалённому металлу и чему-то сладкому, почти цветочному. От этой неуместной сладости происходящее становилось ещё страшнее.

Металл над головой стонал — низко, долго, как будто само пространство давило на него сверху, и он медленно уступал. Что-то упало с верхнего уровня, ударилось о поручень мостка и разлетелось внизу.

Пространство рвалось изнутри — не как при взрыве, а как мокрая бумага под пальцами. Медленно и уже необратимо.

Гвард не двигался.

Он оставался там, где возник, и смотрел. Не мог уйти — и уже не хотел: за секунду до того, как всё окончательно обрушилось, он увидел человека. В дальнем ряду.

Среди тех, кто бежал, толкался, закрывал голову руками. Один — неподвижный. Стоял и смотрел прямо на Гварда.

Не на Установку. Не на Лектора. Не на рушащиеся стены.

На него.

Между ними метались люди, падали обломки, вспыхивал красный свет, но ничто не могло заслонить неподвижную фигуру. Пространство словно само расступалось, сохраняя прямую линию этого взгляда.

В этом взгляде не было страха. Совсем. Там было узнавание — спокойное и несомненное. Как будто этот человек пришёл сюда именно за этим. Убедиться, что Гвард здесь. Увидеть его. Зафиксировать.

Гвард хотел двинуться к нему. Или крикнуть. Или хотя бы понять, кто это.

Холодный свет ударил без предупреждения — резкий, белый, абсолютный. Не как рассвет, не как постепенное проступание. Как щелчок выключателя в тёмной комнате: до — и после, без перехода.

Взгляд того человека пропал вместе со всем остальным.

Белая вспышка — и темнота.

Гвард рывком сел на койке, будто его дёрнули вверх за грудину. Воздух вошёл в лёгкие с хрипом, словно через слой ваты. Покрывало, сброшенное резким движением, змеилось на бетонном полу. На шее толчками билась вена, перегоняя остатки багрового жара в реальность.

Он сидел и не двигался.

Несколько секунд, может, пять, может, десять — он держался за край койки обеими руками и ждал, пока пол под ним перестанет казаться живым. Вибрация из сна ещё гуляла в костях. Потом он понял, что пол стоит. Холодный бетон, неподвижный, реальный. Он медленно разжал пальцы.

Провёл ладонью по лицу. Кожа влажная. Щетина царапнула ладонь. Значит, здесь. Значит, жив.

— Опять, — сказал он тихо, почти беззвучно. Голос был хриплым и пустым, как у человека, которому давно надоело что-то объяснять.

Он опустил взгляд на руки. Сжал кулаки — медленно, с усилием, — потом разжал. Пальцы слушались. Все десять. Он здесь. И этого уже было достаточно.

Встал не сразу. Сначала просто сидел — позвоночник ныл, шея затекла так, будто он всю ночь держал что-то тяжёлое. Потом поднялся, пересёк три шага комнаты и остановился у окна.

Стекло толстое, армированное, с тонкой металлической сеткой внутри — она чуть искажала картинку, делила небо на мелкие клетки. Но то, что было за стеклом, никакая сетка не могла упорядочить.

Метаморфозы занимали всё.

От горизонта до горизонта, от одного края неба до другого — сплошная кипящая масса. Густые мазки охры и терракоты, мутно-белые прожилки, которые тянулись сквозь них и таяли, не успев сложиться в форму. То были не тучи и не дым. Скорее краска, брошенная в воду, — только в масштабе неба, и никакой воды под ней не было. Всё это медленно перетекало, перестраивалось, сминалось и снова расходилось. Солнца не было. Оно исчезло вместе со старым небом, вместе со старым миром — после того, что случилось в том зале.

Наяву Гвард не мог вспомнить это как цельное событие. Оставалось только знание — острое, как осколок: его не трогаешь, но чувствуешь, стоит повернуться не так.

Слева, у самого края обзора, угадывалась граница Острова — тонкая мерцающая полоса там, где скала обрывалась и начиналось живое ничто. Она пульсировала. Медленно, почти неуловимо — вдох, выдох, вдох, выдох. Гвард смотрел на неё не первый год, и каждый раз она напоминала ему о том, насколько тонкая плёнка отделяет этот клочок камня от остального. Пузырь держал. Пока держал.

Вдалеке, глубоко в Метаморфозах, молния рванула пространство без звука. Просто вспыхнула — багровая, неровная — и погасла. Гвард машинально начал считать. Раз. Два. Три. На четвёртой секунде стекло едва заметно задребезжало под ладонями — тихий, почти неслышный звон. Гром добирался сюда медленно и слабел в пути, будто расстояние его пережёвывало. Ещё одна вещь, которая здесь работала не так, как должна.

Он прижал обе ладони к стеклу плотнее. Холод обжёг сразу, резко — хорошо. Он стоял и смотрел, как охра плавно поглощает белые прожилки, как пласты цвета съезжают друг относительно друга, и пытался найти в этом хоть что-то, похожее на порядок. Когда-то ему говорили, что логика там есть. Что это не хаос, а система, просто незнакомая. Теперь он знал: это не система. Это насмешка над системой.

Сейчас он просто смотрел.

Ощущение жара на кончиках пальцев не прошло. Оно пришло из сна — из того момента, когда синий свет сменился багровым. Гвард убрал руки от стекла и сунул их в карманы брюк. Глубоко, до упора.

Он отвернулся от окна.

Комната встретила его привычным молчанием: узкая койка, стол, два табурета — второй всегда пустовал.

Шкаф у стены с облупившейся краской на петлях. Всё крепкое, всё без лишнего. Здесь не жили — здесь существовали, и разница была принципиальной.

Он задел локтем металлическую кружку на краю стола. Она упала, звякнула и покатилась по полу — глухо, как-то неправильно, будто звук вышел с задержкой или потерял что-то в дороге. Гвард не обернулся. Этот звук был ничем после того грохота, который ещё стоял внутри.

Подошёл к шкафу. Открыл.

Куртка висела на одном крючке — плотная, с угловатыми наплечниками, потёртая по швам там, где её носили долго и всерьёз. Он снял её и начал проверять. Методично, без спешки — правый шов от плеча до подмышки, левый шов, молния на нагрудном кармане, накладки на плечах. Потянул — держит. Он делал это каждое утро, и не потому, что что-то когда-то рвалось. Просто руки должны были чем-то заняться. Пока руки работают — голова не уходит обратно в тот зал, где стены текли, а люди кричали и не успевали добежать до дверей.

За окном Метаморфозы перетекали дальше. Им не было дела ни до него, ни до Острова, ни до того мгновения в зале, после которого старого мира не стало. Равнодушие такого масштаба действовало почти как успокоение.

Потом снова сверкнуло — далеко, в самой гуще охры. Багровый свет на секунду залил комнату через армированное стекло и бросил его тень на стену — огромную, сгорбленную, с размытыми краями. Тень исчезла раньше, чем он успел её разглядеть.

Закончив проверку, Гвард положил куртку на койку. День начинался.

Кружка лежала на боку у ножки стола. Он поднял её, поставил обратно. Внутри было пусто — он не помнил, когда последний раз пил что-то горячее с утра. Обычно не хотелось.

В углу, за узкой дверью, была ниша с умывальником. Только холодная вода. Он открыл кран, подождал секунду, хотя знал, что теплее не станет, и сунул лицо под струю. Вода ударила резко, почти больно. Он держал так — пять секунд, десять, пока не перестал чувствовать жар на скулах. Потом выпрямился и посмотрел в металлическое зеркало над раковиной.

Зеркало было старое, чуть мутное, с тёмными пятнами по углам. В мутном металле лицо казалось серее и старше. Светлые волосы намокли и прилипли ко лбу — он зачесал их назад одним движением. Бородка отросла неровно. Скулы обозначились резче, чем должны были, — он заметил это без особого интереса, как замечают погоду: есть, и ладно.

Он вышел из умывальной ниши и подошёл к столу. Сел на табурет. Поставил перед собой кружку, хотя наливать в неё было нечего, — просто что-то должно было стоять перед руками, пока он сидел и не двигался.

Холодная вода смыла пот, но не сон. Лекторий возвращался обрывками: синий свет, багровая вспышка, уходящий из-под ног пол. Самого главного память не сохранила. Каждое пробуждение достраивало случившееся по-новому — и ни одна версия не казалась полной.