Риола

Он давно перестал считать, сколько раз видел этот сон.

Гвард поставил локти на стол. Сцепил пальцы. Смотрел в стену.

За окном беззвучно сверкнуло снова.

Он встал раньше, чем принял какое-то решение, — просто тело поднялось, потому что сидеть было хуже. Надел куртку. Затянул широкий пояс, проверил металлические крюки и накладки на плечах ещё раз — уже не из необходимости, а по привычке, которая давно стала ритуалом. Высокие сапоги зашнуровал снизу вверх, слой за слоем, не торопясь.

Пока руки работали, в голове было тихо.

Он подошёл к двери, взялся за ручку — и на секунду остановился. Обернулся.

Комната смотрела на него пустыми стенами. Койка, стол, кружка у самого края — он снова поставил её туда, откуда недавно смахнул. Шкаф с облупленными петлями. Три шага в ширину, четыре в длину. Всё его, и ничего лишнего.

В окне — Метаморфозы. За эти двадцать минут они успели перемениться десятки раз и всё же остались прежними. Охра, терракота, молочные прожилки, медленное перетекание из одной формы в другую. Граница Острова пульсировала там, где скала обрывалась в живое ничто. Вдох. Выдох.

Он повернулся обратно к двери и открыл её.

Холодный воздух ударил в лицо сразу, без предупреждения — здесь он всегда был холоднее, чем в комнате, и всегда пах одинаково: камнем, металлом и чем-то чуть кислым, что Гвард давно перестал замечать, пока не возвращался из-за пределов Острова. Тогда этот запах бил в нос особенно резко.

Сегодня к привычной кислинке примешивался запах озона. Гвард задержался на пороге. Гроза была далеко.

Он вышел и закрыл дверь за собой.

Жар на кончиках пальцев всё ещё не прошёл. Он убрал руки в карманы и пошёл дальше — ровно, без спешки, как человек, который знает, куда идёт, даже если на самом деле просто идёт.

Глава 2. Ориентир.

К общему костру Гвард пришёл затемно. К рассвету он всё ещё сидел на прежнем месте.

Свет проступал медленно: сначала побледнело марево, затем из него начала уходить тьма. Чёткой линии, отделяющей небо от земли, здесь не существовало.

Там, где заканчивался остров, начиналось что-то иное: колышущееся, живое, ни на секунду не замирающее. Охра перетекала в терракоту, а дальше начиналась молочная белизна — не туман, а будто само пространство теряло форму. Пульсация шла волнами, и, если смотреть долго, казалось, что это остров двигается, а не окружающие его поля Метаморфоз.

Остров висел в этом мареве, как отколовшийся кусок старой Земли. Небольшой —если считать только твёрдое, надёжное. Если с обломками бетона у северного края, которые уже наполовину ушли в зону нестабильности и формально островом не считались, — чуть больше. Бетон, щебень, влажный камень, ржавая арматура, торчащая из стен под разными углами. Всё это было здесь давно. Дольше, чем большинство людей, которые на нём жили.

Жизнь на острове подчинялась механическому, рутинному циклу выживания. Не потому, что кто-то так решил, — просто иначе не получалось. Хаос за границей стабильности не давал расслабиться ни на день. Стены трескались — их чинили. Вода заканчивалась — её искали. Еды не хватало — собирали, что было. И снова по кругу, с утра до темноты, и темнота здесь тоже была не совсем темнотой — марево за границей светилось слабо, фосфоресцирующим, нездоровым светом, который не давал глазам отдохнуть.

Группа мужчин чинила трещину в бетонной стене убежища — методично, без разговоров. Вгоняли ржавые прутья в расщелины и заливали чем-то серым, что не было настоящим раствором, но держало. Может быть, до завтра. Может быть, дольше. Не угадаешь. Две женщины собирали мох с влажных камней у северного края — там, где граница стабильности пульсировала ближе всего и камни постоянно покрывались влагой неизвестного происхождения. Мох был фосфоресцирующим, слабо зеленоватым, едва заметно светился даже сейчас, при рассвете. Его можно было есть, если долго варить.

Гвард сидел у костра.

Костёр был небольшой — сложен из обломков неизвестного полимера и сухого мха, горел без дыма и почти без запаха. Пламя было синим — густым, ровным, без привычных жёлтых краёв. Оно не походило ни на один огонь, который Гвард помнил, и объяснений этому здесь давно никто не искал. Вопросов было слишком много, ответов слишком мало; приходилось выбирать, на что тратить голову. Синие искры поднимались до одной и той же высоты и исчезали, словно упирались в невидимую границу. Не падали. Просто растворялись на полпути — как будто воздух выше определённой высоты был устроен иначе и не пускал их дальше.

В синем свете лицо Гварда казалось жёстче: скулы выступали резче, светлые волосы отливали серым. Он сидел, подавшись вперёд, положив локти на колени. Его неподвижность не была покоем — скорее усилием, которым всё движение удерживалось внутри.

Он спал, но не отдохнул.

Прут лежал у его ног. На один конец длинного металлического прута была намотана полоса плотной ткани — самодельная рукоять. В руке он ощущался правильно: не слишком лёгким и не слишком тяжёлым.

Он нашёл прут во время одного из переходов и с тех пор носил с собой. Иногда доставал без всякой необходимости — только чтобы почувствовать в ладони предсказуемый вес. Среди Метаморфоз этого было достаточно, чтобы не выбрасывать вещь.

За его спиной шумел утренний остров.

Удары арматуры о бетон у западной стены. Тихое, ритмичное шарканье — женщины у северного края продолжали собирать мох. Плеск воды — парень с ведром добрался до приёмной ёмкости и выливал. Потом — шаги. Его шаги. Обратно, к фильтру. Пустое ведро звякало о край камня.

Гвард взял прут и пошевелил угли.

Синие искры взлетели вверх и растворились. Как всегда.

Он опустил прут и снова замер.

Шаги за спиной.

Тяжёлые, размеренные — не как у парня с ведром и не как у женщин у стены. Так шёл человек, давно отвыкший торопиться и разучившийся бояться расстояний.

Гвард услышал их ещё издали и не обернулся. Слушал, как они приближаются, как замедляются, огибая костёр, как останавливаются напротив.

Скрип бетонного блока — человек сел.

Гвард поднял взгляд.

Старик был сух и жилист, с обветренным лицом и неровно подстриженной седой бородой. Тёмная вязаная шапка, мех на плечах, потёртая многослойная одежда. Из-под рукава выглядывала полоска светлой ткани неизвестного кроя. Но спину он держал прямо и без усилия — так, словно когда-то привык стоять перед аудиторией.

Глаза у него были холодными и пронзительными. Взгляд человека, который смотрит на вещи дольше, чем другие, и замечает в них то, что другие не видят или предпочитают не замечать.

— Здравствуй, странник, — сказал он.

Голос — низкий, чуть хрипловатый. Без интонации приветствия. Без вопросительной окраски.

Гвард смотрел на него несколько секунд. Потом медленно, как человек, который не торопится с ответами:

— Здравствуй, дед.

Пауза.

— Меня зовут Гвард.

Старик качнул уголком рта. Не улыбка — что-то на её дальней границе.

— Я знаю.

Он потянулся в карман. Достал кусок сухого корня. Начал его вертеть в пальцах — указательный и большой, монотонное вращение. Не жевал, не ломал. Просто вертел.

— А меня зовут Сколар.

Гвард кивнул. Имя он слышал — краем уха, от кого-то из общины. Старик появился здесь не вчера, держался в стороне, задавал слишком точные вопросы и иногда давал советы, которых у него не просили. Но не всегда они оказывались полезными.

Сколар смотрел в огонь. Молчал несколько секунд, крутя корень в пальцах. Костёр между ними тихо потрескивал. Потом, не меняя тона, не поворачивая головы:

— Как прошло очередное путешествие по полям Метаморфоз?

Гвард взял прут и снова пошевелил угли. Не потому, что нужно, — потому, что руки должны быть чем-то заняты, когда разговариваешь. Синие искры взлетели и растворились на полпути.

— Безрезультатно.

Сколар не удивился. Не кивнул сочувственно. Продолжал вертеть корень. Принял ответ как ещё один факт.

Костёр потрескивал. Мимо них прошли двое с носилками — тащили тяжёлые ёмкости с водой, двигались быстро, суетливо, голов не поднимали. В сторону Метаморфоз не смотрели: взгляд чуть ниже горизонта, туда, где есть только камень и земля и где не нужно думать о том, что там, за краем. Привычка, въевшаяся глубже сознательного.

— Я слышал, — произнёс Сколар, — ты кричал во сне.

Что-то в пальцах Гварда изменилось. Он сжал прут — не резко, не демонстративно. Просто пальцы сжались сами. Потом медленно разжались, по одному. Его взгляд не ушёл от огня. Он смотрел в синее пламя и молчал секунды три, четыре.

— Мне снова снился Эксперимент, — сказал он наконец.

Голос ровный. Без надрыва, без жалости к себе.

Сколар поднял взгляд от корня. Впервые за весь разговор что-то изменилось в его лице — едва заметно, на мгновение.

— Ты был там?

Гвард поднял глаза. В них была усталость — глубокая, хроническая, та, которую не лечит сон.

— Я был внутри. И знал, что мог всё остановить, но не остановил.

Произнёс это ровно. Как факт.

— Хуже того — кажется, я помог этому случиться.

Сколар смотрел на него. Не перебивал, не подгонял. Слушал с тем особым вниманием, которое бывает у людей, давно умеющих слушать, — без готовых ответов, без желания поскорее перейти к своему.

— Ты это помнишь или только видишь во сне?

— Не знаю. Но каждый раз это ощущается как память.

Гвард наконец отвёл взгляд от огня. Посмотрел на старика прямо, без объяснений и без оправданий. Просто — вот как оно есть.

— И это мучает меня. Поэтому я хожу в поля в надежде найти и уничтожить Установку, вместо того чтобы обустраиваться и работать, как все нормальные люди.

Он кивнул в сторону.

У восточной стены женщина поставила ведро и замерла. Не от усталости: она стояла прямо, руки опущены, голова чуть наклонена. Слушала. Не разговор у костра — что-то другое. Что-то, идущее со стороны границы, не от ветра. Оттуда. Простояла секунду, может, чуть дольше. Потом снова взялась за дело. Лицо не изменилось. Ни слова, ни жеста — просто продолжила.

Сколар проследил за взглядом Гварда. Потом вернулся к нему.

— А что тебе мешает достичь этой цели?

Гвард опустил прут на колено. Подался чуть вперёд — локти на бёдра, пальцы переплетены.

— Направление. Я могу ходить кругами вокруг острова вечно. Но Установка может быть за десять переходов отсюда, а может — за сотню. Я не знаю, где находится центр Эксперимента.

Сколар вертел корень в пальцах. Слушал, не перебивая.

— Но до ближайшего острова ты добирался?

— До нескольких. — Гвард выпрямился. — Но вокруг каждого ещё пять или десять, и они постоянно меняются местами. Бесконечное число вариантов. Если уйти слишком далеко — обратной дороги нет.

Он замолчал. Смотрел в огонь. Синее пламя отражалось в его глазах.

— Так вот почему ты всегда возвращаешься.

Сколар произнёс это утвердительно, без вопроса.

— Значит, ты не боишься идти дальше. Ты боишься не вернуться.

Гвард не ответил. Не возразил и не согласился. Просто смотрел в огонь. Что-то в его лице стало жёстче — не злость, не обида. Что-то похожее на то, когда слово попадает точно в то место, куда не хочется смотреть.

Мимо них неподалёку мужчина поднял с земли тяжёлый камень. Осмотрел, проверил, кивнул сам себе — и положил в стопку. Без пауз, без разговоров. Методично.

— Твоя беда не в том, «как» идти, Гвард, — сказал Сколар. — А в том — «куда».

Костёр потрескивал. Где-то рядом капля воды упала и разбилась о камень — один звук, чистый, короткий.

Старик помолчал.

— Ты ищешь Установку, — произнёс он. — Но блуждаешь по кругу. Я стар. Я не боец. Но я тоже хочу, чтобы этот Эксперимент завершился.

Гвард смотрел в огонь.

— Я не знаю дороги, — сказал Сколар. — Потому что ни одна дорога там не сохраняется.

Гвард поднял голову.

— Но есть ориентир, который Метаморфозы не могут сдвинуть. По нему можно найти центр Эксперимента.

Гвард вскинул голову раньше, чем успел сдержаться. Посмотрел на старика с острым недоверием, под которым уже пробивалась надежда — слишком отчаянная, чтобы он позволил ей появиться на лице.

Пальцы сжались в кулак. Разжались. Снова сжались — медленно, по одному, как будто он проверял, что руки на месте, что это не продолжение сна.

— Ты бредишь, старик.

Сколар не отреагировал на грубость. Ни мышцей, ни взглядом, ни паузой. Как человек, которого давно не задевают слова, потому что за годы слышал и хуже. Он медленно одёрнул край куртки — точным, почти церемониальным жестом. Будто возвращал себе что-то позабытое. Осанку. Строгость человека, привыкшего, чтобы его слушали.

— Слушай.

Пауза.

Капля ударилась о камень и рассыпалась слишком отчётливым звуком.

Сколар заговорил иначе.

Не своим обычным голосом — или тем же, но в другом регистре. Тем, который, наверное, когда-то звучал в аудиториях, в белых залах с флуоресцентным светом, перед людьми, которые записывали каждое слово. Ровно, слово за словом, с расстановкой, как человек, который произносит текст, выученный давно и намертво, — голос звенел тихо и твёрдо, как сталь о камень:

— Никакого хаоса. Никакой случайности. Только чистый свет разума.

Гвард не шевельнулся.

За его спиной оборвался стук арматуры. Кто-то перестал шаркать по камню. На одно короткое мгновение Остров притих, словно слова Сколара узнали не только люди.

Потом снова всё двинулось вперёд, как ни в чём не бывало. Работа продолжилась. Но что-то изменилось в воздухе — едва уловимо, как изменяется давление перед бурей.

Кровь отлила от лица Гварда.

Физически — как резкое похолодание под кожей, от висков вниз, к шее, к груди. Он подался вперёд рывком и тут же поймал себя, откинулся назад. Стиснул зубы. Пальцы его сжали прут так, что побелели костяшки.

— Откуда, — сказал он тихо. Почти без голоса. Шёпот с давлением внутри, как вода под тонким льдом. — Откуда ты взял эти слова?

Сколар смотрел на него. Спокойно. Его голос вернулся в обычный регистр — сухой, негромкий, без театральности.

— Я слышал эти слова там, в зале. До того, как Установка разорвала мир.

Рука Гварда дёрнулась — схватить старика за плечо, встряхнуть, вытрясти продолжение. Он видел это движение со стороны, как чужое. В последний момент опустил руку. Она легла на колено, сжатая, неподвижная.

— Говори. — Тихо, но с давлением под каждым словом. — Где это место? Куда мне идти, чтобы всё прекратилось?

Сколар помолчал. Одну секунду. Две.

— Пойдёшь со мной — покажу путь. Один я через поля Метаморфоз не пройду.

За их спинами двое рабочих тащили тяжёлую каменную плиту. Большую — они оба выдыхали с усилием, переставляли ноги осторожно. Один споткнулся. Плита сорвалась и упала на камни с тяжёлым скрежетом — и звук остался в воздухе. Завис. Растянулся на полсекунды дольше, чем должен был, потом всё же ушёл — вязко, нехотя, как смола с холодного камня.

Гвард смотрел на старика. Оценивающе, без симпатии и без жалости. Сухие руки, тонкие запястья, колени, которые уже дают о себе знать, — это угадывалось по тому, как он сидел, чуть перенеся вес на правую сторону. Возраст, который не прячется. Поля Метаморфоз стирали людей и покрепче. Гвард видел это сам, не понаслышке.

— Поля сожрут тебя, старик. — Он не смягчал. — Ты не выдержишь. А я не собираюсь тебя тащить.

Сколар принял это без возражений. Ждал, пока он закончит.

— Тебе нужна дорога…

Произнёс это без интонации торга. Как уравнение. Как то, что существует независимо от чьего-либо желания или нежелания.

— Мне — человек, рядом с которым я по ней дойду… И ориентир к Установке известен только мне.

Сколар всматривался в лицо Гварда — не в глаза, чуть глубже. Всматривался. Или проверял, есть ли то, что нужно.

— Так что скажешь, одержимый? Справишься с такой ответственностью?

На последнем слове — сухость. Едва уловимая, как трещина в камне: снаружи не видно, но если надавить — слышно. Не издевательство. Просто старик давно привык к точности формулировок и слово «одержимый» выбрал намеренно.

Гвард не ответил сразу.

Он отвёл взгляд в сторону. Посмотрел на остров — на работу, которая не прекращалась ни на минуту. Женщина заканчивала чинить крышу из обломков плит: укладывала последний кусок, проверяла руками, нажимала — держит. Мужчина с камнями работал без пауз, создавал барьер у края, который должен был задержать волну, если граница прорвётся раньше, чем рассчитывали. Всё это — молча. Со знакомой, въевшейся точностью людей, которые делают одно и то же много дней подряд и знают: остановятся — всё рухнет. Не завтра. Может, послезавтра. Но рухнет.

Гвард смотрел на них долго. Что-то в его лице стало тяжелее — не злость, не жалость. Что-то, у чего нет одного слова.

— Мы пойдём, — сказал он.

Сколар кивнул.

— Хорошо. — Небольшая пауза. — Первым делом нам нужно обратиться к местной общине.

Гвард нахмурился — не резко, едва заметно. Складка между бровями.

— Зачем нам эти люди? — В голосе не было презрения. Усталость от лишних шагов. — Они выживают, как могут. Пусть живут своей жизнью.

— Пусть помогут общему делу, — сказал Сколар ровно. — Даже если с нами не пойдут — дадут припасы, инструменты. И нам нужен носильщик. Кто-то, кто возьмёт на себя груз, пока мы идём, чтобы мы могли сосредоточиться на дороге.

Гвард смотрел на старика. Молча. Что-то менялось в этом взгляде — постепенно, пока он смотрел. Как будто он видел его сейчас не так, как несколько минут назад. Не старика у чужого костра. Что-то другое. Человека, который думает дальше, чем говорит, и говорит только то, что уже продумал.

— Хорошо, — сказал Гвард. — Поговорим с ними.

Они встали от костра.

Сколар поднялся медленнее — с усилием, которое постарался скрыть и не скрыл до конца. Колени. Гвард заметил и ничего не сказал.

Прежде чем шагнуть, он нагнулся. Поднял прут с земли. Сжал в ладони, проверяя баланс — как всегда. Пару раз рассёк воздух коротким скупым движением. Тихий свист — чистый, ровный. Сунул прут за пояс, под металлические крюки, и сделал первый шаг следом за Сколаром.

Их шаги были тяжёлыми, но с ритмом.

Они шли мимо рабочих к площадке совета общины.

Один из них поднял голову — коротко, рефлекторно. Взгляд упал на металлический прут за поясом Гварда и задержался на миг. Рука мужчины скользнула вниз — быстро, раньше, чем включилась мысль, — и короткий обломок арматуры исчез под краем ткани. Мужчина опустил глаза. Снова взялся за своё. Как будто ничего не было.

Инстинкт самосохранения работает быстрее мысли. Здесь это знали все.

Гвард почувствовал этот взгляд — периферией, изменением веса воздуха. Не обернулся. Лицо осталось ровным. Каменная маска вернулась на место — туда, где она и была весь этот разговор, кроме нескольких секунд, которые он предпочёл бы забыть.

Они прошли дальше.

Беззвучная молния вдали разорвала пространство — не сверкнула, не громыхнула. Просто разорвала, как рвут ткань, и сошлась снова. Ни звука. Только свет на долю секунды другой — и потом всё как прежде.

Рабочие у стены перестали стучать арматурой.

Наступила тишина — резкая, звенящая. Та, которая бывает, когда всё вокруг вдруг замирает без видимой причины, будто реальность на секунду забыла, что должна двигаться дальше. Или вспомнила что-то, о чём обычно не думает.

Женщина, закончившая чинить крышу, так и осталась стоять — камень в руке, взгляд вслед двум фигурам, идущим мимо. Она не опустила камень. Смотрела — с тем выражением, которое бывает, когда ещё не знаешь, хорошее это или плохое, но чувствуешь: что-то изменилось. Воздух стал чуть плотнее. Как перед грозой — только гроз здесь давно не было. Было другое. То, у чего нет слова в старых словарях.

Потом молотки снова застучали. Женщина опустила камень и положила его на место. Рабочие у стены вернулись к работе. Остров продолжал жить — как жил всегда: методично, молча, с привычной точностью людей, у которых нет другого выбора.

Они вышли на площадку совета общины и остановились. Гвард долго смотрел на движения узоров Метаморфоз. Потом перевёл взгляд на Сколара.

Старик стоял рядом. Прямо, несмотря на колени. Смотрел туда же — спокойно, без страха и без воодушевления. Как смотрит человек, который принял решение давно, ещё до того, как оно стало выглядеть как решение. Корень всё ещё был у него в пальцах.

Гвард отвернулся и снова посмотрел в поля Метаморфоз.

Там, за бесчисленными переходами и смещающимися островами, за охрой и терракотой, за молчаливыми молниями и нестабильной топографией — было место, где всё началось. Он не знал, как оно выглядит на самом деле. Он видел его только во сне. И во сне оно всегда было белым залом с режущим светом и голосом, который он знал наизусть, хотя никогда не слышал его наяву.

Никакого хаоса. Никакой случайности. Только чистый свет разума.

Глава 3. Совет.

Рассвет вступил в силу, но теплее не стало.

Ночь отступила только формально. Её синева выцвела между обломками, а холод, накопленный камнем, остался и теперь поднимался от земли, проходил сквозь подошвы и одежду. Обычно рассвет давал хотя бы краткую уверенность, что мир снова запущен и ещё какое-то время будет двигаться по знакомым правилам. Здесь свет лишь обнаруживал то, что ночь позволяла не видеть.

Он был мутным, серым, с охристым оттенком — будто его цедили через ту же ткань, которой очищали воду. Под ним проступали бетонные обломки, ржавая арматура, натянутые между балками тросы и крыши, залатанные мхом и старым железом.

На острове почти не осталось вещей, не тронутых руками. Камень становился подпоркой или частью стены. Металл выпрямляли, точили, сгибали и привязывали туда, где он мог продлить жизнь чему-то другому. Мусора здесь не существовало — были только вещи, которым ещё не нашли нового назначения.

Лёгкий ветер гулял по острову. Он пах озоном и старой медью. Запах оставался привычным, поэтому люди не закрывали лица.

Площадка Совета была устроена просто, без украшений и лишних жестов: круг из бетонных блоков, несколько вкопанных балок, старая металлическая плита вместо стола.

Плита когда-то служила чем-то другим — может, перекрытием, может, дверью, — теперь же на ней лежали камни для голосования, светлые и тёмные. Рядом — чертежи укреплений, прижатые обломком кирпича, чтобы не унесло ветром, связки высушенного мха, мотки проволоки, грубые инструменты с обмотанными тряпьём рукоятями.

На краю плиты виднелись неглубокие зарубки. Их оставляли после особенно тяжёлых решений: короткая линия за каждого человека, которого община отправляла к границе, длинная — за участок, который признавали потерянным. Никто уже не помнил, кто начал вести этот счёт. Зарубки не объясняли и не пересчитывали.

Сюда пришло не больше двадцати человек.

Остальные работали. Их было не видно, но их было слышно: кто-то таскал воду от колодца к крайним домам, и вёдра бились о бока водоносов, кто-то чинил стену, и удары молотка доходили сюда приглушёнными, точно через толщу воды, кто-то сушил мох, раскладывая его по серым простыням, и мох под пальцами трещал, как ссохшаяся кожа.

Каждый звук обозначал продолжение жизни. Два удара, пауза, ещё три — каменщик проверял кладку. Скрип, плеск, звон пустого ведра — вода прошла очередной участок пути. Шорох и сухой хруст — мох перебирали, отделяя испорченные волокна. Если какой-нибудь из этих звуков надолго исчезал, кто-то обязательно поворачивал голову. Тишина на острове редко означала покой. Чаще она означала, что работа остановилась.

Те, кто пришёл на площадку, имели право говорить за остальных. Или считали, что имеют. Разница на Совете не всегда была видна.

Это не были сломленные люди. Усталые, крепкие, с руками, привыкшими к весу камня и верёвки. Кожа на костяшках у многих была сбита, ногти обломаны, а под ними — чёрная кайма въевшейся земли. Слова здесь стоили дешевле работы, и каждый это знал. Поэтому говорили мало, а слушали ещё меньше.

Одежда на них была разной, но одинаково многослойной: ткань поверх кожи, кожа поверх ткани, металлические пластинки там, где чаще всего цепляла арматура. Всё носило следы починки. Швы шли поверх швов, заплаты перекрывали другие заплаты. Люди выглядели так же, как их дома, — собранными заново из того, что пережило предыдущий день.

Мужчины и женщины стояли полукругом. Впереди — несколько старших.

Марен, широкоплечая женщина лет пятидесяти, с седой прядью у виска, стояла, расставив ноги, как человек, которого нелегко сдвинуть с места. На поясе у неё висели молоток и нож, и то, и другое — с истёртыми рукоятями, в следах ежедневного хвата. Она говорила редко, но её слушали, и это было не страх, а привычка: если Марен открывала рот, значит, пора было открывать уши.

Вокруг её левого запястья был дважды обмотан кожаный ремень. Под ним скрывался старый перелом, который начинал ныть перед изменением плотности воздуха. Иногда Марен узнавала о приближении опасной волны раньше наблюдателей, но никогда не называла это даром. Даров она не признавала.