Синяя птица. Пьесы

Морис Метерлинк

Синяя птица

© Алехин Е. И., 2023

© ИД «Городец», 2023

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

@ Электронная версия книги подготовлена ИД «Городец» (https://gorodets.ru/)

Предисловие автора[1]

Préface de l’auteur

I

Текст этих маленьких драм, которые мой издатель собирает теперь <…>, не был изменен. Это не потому, чтобы они казались мне совершенными. Конечно, нет; но художественное произведение нельзя улучшить последовательными поправками. Корни самого хорошего и самого худшего сплетаются в нем, и от попытки распутать их часто теряется то особое душевное волнение и та легкая, почти неожиданная прелесть, которые могли расцвести только в тени ошибки, еще не совершённой. <…>

II

<…> Драмы в том порядке, в каком они были изданы, а именно: «Непрошеная гостья», «Слепые» (1890), «Семь принцесс» (1891), <…> «Алладина и Паломид», «За стенами дома» и «Смерть Тентажиля» (1894) <…>, – полны верою в какую-то необъятную, невидимую и роковую власть, чьих намерений никто не знает, но которая по духу драмы кажется недоброжелательной, внимательной ко всем нашим поступкам, враждебной улыбке, жизни, миру, счастью. Невинные, но довольно враждебные друг другу судьбы сплетаются и расплетаются на общую погибель под опечаленными взглядами более мудрых, которые предвидят будущее и ничего не могут изменить в жестоких и непреклонных играх, создаваемых среди живых любовью и смертью. Любовь и смерть и другие таинственные силы творят что-то вроде лукаво-несправедливого суда, назначают наказания – этот несправедливый суд никогда не награждает, – похожие на прихоти судьбы.

III

Нескончаемое, сумрачное, лицемерное, деятельное присутствие смерти заполняет все промежутки поэмы. Проблеме бытия отвечает только загадка его прекращения. Впрочем, это смерть безразличная и неумолимая, слепая, бредущая ощупью по воле случая, уносящая преимущественно самых молодых и наименее несчастных только потому, что они держатся менее спокойно, чем угнетенные судьбой, а всякое слишком резкое движение во мгле привлекает ее внимание. Вокруг нее теснятся только маленькие существа, хрупкие, дрожащие от холода, бездейственно-задумчивые. Произнесенные ими слова, пролитые слезы приобретают значение только от того, что они падают в пропасть, на краю которой разыгрывается драма, и звучат в ней так, что бездна кажется необъятной, ибо все в ней исчезающее рождает неясный и глухой звук.

IV

Такой взгляд на наше существование не безрассуден. Он составляет пока, несмотря на все усилия нашей воли, сущность человеческой правды. Долго еще, а может быть, и всегда, мы будем только случайными и мгновенными огнями, отданными в жертву без определенной цели всяким дуновениям равнодушной ночи, если только решительное открытие науки не осветит тайны природы, если только откровение, явившееся из другого мира, например, с планеты более древней и более сведущей, чем наша, не обнаружит нам наконец начала и цели жизни. Изображая эту громадную и бесполезную нашу слабость, ближе всего подходишь к последней и основной правде нашего бытия, и если из существ, отданных таким образом во власть этого враждебного ничто, удается извлечь несколько жестов, нежных и изящных, несколько слов, мягких, исполненных хрупкой надежды, жалости и любви, то сделано все, что человек может сделать, когда он переносит существование к границам великой, неподвижной правды, которая убивает энергию и желание жить. Вот его я добивался в этих маленьких драмах. Мне не подобает судить о том, насколько это мне иногда удавалось.

V

Но теперь мне кажется, что этого мало. Я думаю, что поэма не должна жертвовать своей красотой ради поучения. Но если она, не теряя ничего, что украшает ее внутренним или внешним образом, ведет нас к правде такой же допустимой, как та, которая ни к чему не ведет, но более бодрой, она будет иметь то преимущество, что исполнила двойной неясный долг. Если мы будем в продолжение веков воспевать тщету жизни и непобедимую мощь небытия и смерти, то мимо наших взоров пройдут печали, которые будут становиться все более однообразными по мере приближения к последней правде. Если же мы попытаемся, напротив того, внести разнообразие во внешний облик неизвестного, окружающего нас, и будем искать в нем новое основание для жизни, то наши печали будут по крайней мере чередоваться с надеждами, потухающими, чтобы вновь загореться. В том положении, в котором мы теперь находимся, так же справедливо надеяться, что наши усилия не напрасны, как и думать, что они ни к чему не приводят. Последняя правда небытия, смерти и бесполезности нашего существования, к которой мы приходим, когда доводим вопросы до последних пределов, в конце концов является только крайней точкой наших теперешних знаний. Мы не видим дальше, потому что там граница нашего познания. Она кажется достоверной, но, в сущности, в ней достоверно только наше неведение. Нам придется еще долго стараться всеми силами рассеивать это неведение и делать все возможное для того, чтобы попытаться дойти до света прежде, чем нам придется допустить его окончательно. Раз это так, великий круг всех наших обязанностей, предшествовавших этой уверенности, слишком поспешной и смертельной, вновь приходит в движение. И снова начинается жизнь с ее страстями, которые уже не кажутся такими суетными, с ее радостями, печалями и обязанностями, которые вновь приобретают значение, так как они могут нам помочь выйти из тьмы или переносить ее без горечи.

VI

Это не значит, что мы вернемся к той же точке, на которой когда-то находились, и не значит, что любовь, смерть, рок и другие таинственные силы жизни вновь займут свое прежнее место и будут играть прежнюю роль в нашей действительной жизни и в наших произведениях, в особенности же – так как мы ими теперь занимаемся – в наших драматических произведениях. Человеческий ум, писал я по этому поводу, вот уже три четверти века переживает эволюцию, не вполне еще для нас ясную, но, вероятно, одну из самых значительных, пережитых в области мысли. Если эта эволюция не дала нам окончательных и определенных ответов относительно материи, жизни, судьбы человеческой, цели, происхождения и законов мира, она по крайней мере уничтожила и сделала невозможным для нас известное число неуверенностей, и как раз тех, где особенно охотно и свободно расцветали самые высокие мысли. Они были по преимуществу элементом красоты и величия во всех наших намеках, скрытой силой, которая поднимала наши речи выше речей обыденной жизни, и поэт казался великим и глубоким, соразмерно с более или менее блестящей формой, в которую он их облекал, с более и менее значительным местом, которое он уделял этим неуверенностям, прекрасным или устрашающим, миролюбивым или враждебным, трагическим или утешительным.

VII

Высокую поэзию, если к ней присмотреться, составляют три главных элемента. Во-первых, красота словесная, затем страстное наблюдение и изображение того, что действительно существует вокруг нас и в нас самих, то есть природы и наших чувств, и, наконец, идея, объемлющая все произведение и создающая свою особую атмосферу, мысли поэта о неизвестном, в котором витают существа и предметы, вызванные им к жизни, о тайне, которая господствует над ними, судит их и управляет их судьбами. Мне кажется, что нет сомнения в том, что этот последний элемент самый важный. Возьмите красивую поэму, хоть короткую и сжатую. Редко ее красота, ее величие ограничены тем, что известно в нашем мире. Девять раз из десяти она ими обязана намеку на тайну человеческих судеб, какой-нибудь новой связи видимого с невидимым, временного с вечным. Но если беспримерная, быть может, эволюция в нашем понимании неизвестного еще не так глубоко смущает лирического поэта, лишая его только части сил, с поэтом драматическим дело обстоит не так. Лирический поэт может оставаться чем-то вроде теоретика неизвестного. В крайнем случае ему позволено довольствоваться общими идеями, самыми широкими, самыми неопределенными. Ему нечего заботиться об их практических последствиях. Если он убежден в том, что божества прошлого, что справедливость и судьба не вмешиваются больше в дела людей и не направляют более хода вселенной, то ему нечего давать имена непонятным силам, которые действуют в мире и господствуют надо всем. Нам все равно, кажутся ли ему Бог или вселенная необъятными и грозными. Мы главным образом требуем от него, чтобы он передал нам впечатление необъятного или грозного, которое он получил. Но драматический поэт не может ограничиться такими общими положениями. Ему приходится вводить в действительную жизнь свое понимание неизвестного. Он должен нам показать, каким образом, в какой форме, при каких условиях, по каким законам, для какой цели влияют на наши судьбы те высшие силы, те непонятные воздействия, которыми, как это представляется его поэтическому пониманию, наполнен мир. И так как наступил час, когда честность делает для него почти невозможным допущение прежних ошибок и когда те, которые должны их заменить, еще не определились, не имеют имени, он колеблется, ищет и, если хочет оставаться вполне искренним, не решается выйти за пределы ближайшей действительности. Он ограничивается изучением человеческих чувств в их материальных и психологических последствиях. В этой сфере он может создать мощное произведение, полное наблюдательности, страсти и мудрости, но очевидно, что он никогда не достигнет более широкой и более глубокой красоты великих поэм, в которых нечто бесконечное примешивалось к действиям людей; и он спрашивает себя, должен ли он решительно отказаться от этой красоты.

VIII

Я этого не думаю. На пути достижения красоты он встретит трудности, которых ни один поэт до сих пор не встречал, но это ему все же удастся, хоть бы только завтра. Даже сегодня, в этот, кажется мне, самый опасный момент альтернативы, одному или двум поэтам удалось выйти из мира всем очевидной действительности, не возвращаясь в мир прежних химер, потому что высшая поэзия прежде всего царство неожиданного, и из самых общих правил внезапно возникают сбивающие с толку исключения, как осколки звезд, мелькающие на небе, где люди не ожидали никакого света. Появляется, например, «Власть тьмы» Толстого, как плавучий островок, скользящий по течению обыкновенной низшей жизни, как островок великолепного ужаса, весь окровавленный испарениями ада, но в то же время окруженный громадным огнем, белым, чистым и чудодейственным, который вырывается из простой души Акима. Или «Призраки» Ибсена, где разряжается в мещанской обстановке, ослепив и ослепляя, угнетая, доводя всех до безумия, одна из самых ужасных тайн человеческой судьбы. Сколько бы мы ни сторонились страха перед непонятным, в этих двух драмах действуют высшие силы, давление которых на жизнь мы чувствуем в поэме Толстого. И в поэме Ибсена чувствуется влияние лишь недавно провиденного и ужасающего закона справедливости и несправедливости – закона наследственности, может быть, спорного, но столь мало известного и в то же время столь правдоподобного, что все, что в нем есть сомнительного, не замечается из-за громадной, таящейся в нем угрозы.

IX

В прежние времена самоуверенному гению, а порой и простому и честному таланту легко удавалось создать перед нами в театре тот глубокий задний план, ту облачную даль вершин, те бесконечные токи, которые, не имея ни названия, ни формы, дают нам возможность делиться в разговоре нашими образами и кажутся необходимым условием для того, чтобы поток драматического действия наполнял берега, достигая своего идеального уровня. В современном же театре почти всегда отсутствует этот третий персонаж, загадочный, незримый, но вездесущий, которого справедливо было бы назвать верховным действующим лицом и который, быть может, есть не что иное, как бессознательная, но мощная, сросшаяся с убеждением идея, которую поэт создает себе о вселенной и которая дает произведению более важное значение, нечто неведомое, что продолжает в нем жить по смерти всего остального и позволяет к нему вечно возвращаться, делая его красоту неистощимой. Но должно сознаться, что всего этого недостает и в нашей современной жизни. Вернется ли оно? Родится ли оно от нового, опытного представления о справедливости или о безразличии природы, от одного из тех огромных всеобщих законов материи и духа, которые мы только что начинаем провидеть? Во всяком случае, сохраним место для этой тайны. Согласимся, если нужно, чтобы ничто не занимало этого места все время, покуда эта тайна будет выясняться из мрака, но не посадим вместо нее призраков. Наше ожидание и ее постоянно незанятое место в жизни сами по себе более значительны, нежели все то, что мы могли бы посадить на ее трон, охраняемый нашим терпением. <…>

Маленькая трилогия смерти

Petite trilogie de la mort

{Вторжение СМЕРТИ[2]]

{L’intruse]

Действующие лица

Дед (слепой).

Отец.

Дядя.

Три дочери.

Сестра милосердия.

Служанка.

Действие происходит в наше время.

Довольно мрачный зал в старинном замке. Направо дверь, налево – другая; в углу маленькая потайная дверка. В глубине окна с разноцветными, главным образом зелеными стеклами и стеклянная дверь, ведущая на террасу. В углу стоят большие фламандские часы. Горит лампа.

Три дочери. Дедушка, сядьте сюда, к лампе.

Дед. Мне кажется, здесь мало света.

Отец. Что, останемся мы в комнате или выйдем на террасу?

Дядя. Не лучше ли остаться здесь? Всю неделю шел дождь, и ночи теперь сырые и холодные.

Старшая дочь. А небо – звездное…

Дядя. Ну, это ничего не значит.

Дед. Да, лучше остаться здесь. Мало ли что может случиться.

Отец. Теперь нечего особенно беспокоиться. Опасность миновала: ее спасут.

Дед. А мне кажется, ей не совсем-то хорошо…

Отец. Почему вы так думаете?

Дед. Слышал я ее голос.

Отец. Но если врачи уверяют, что мы можем быть спокойны…

Дядя. Вы знаете, ваш тесть любит-таки пугать нас по-пустому.

Дед. Я же ничего не вижу.

Дядя. Ну так вам нужно положиться на нас, раз вы не видите. У нее сегодня к вечеру был совсем хороший вид. Сейчас она крепко спит, и мы не станем из-за пустяков портить себе первый хороший вечер, выдавшийся нам наконец. Мне кажется, что мы вправе отдохнуть и даже посмеяться немного, отложивши в сторону, хоть на этот вечер, всякие опасения.

Отец. А правда, я еще в первый раз после этих ужасных родов чувствую, что я дома, посреди своих.

Дядя. Лишь только болезнь заберется в дом, как уже кажется, что в семье есть кто-то посторонний.

Отец. И в то же время становится ясно, что ни на кого, кроме своей семьи, нельзя полагаться.

Дядя. Да, вы правы.

Дед. Почему мне не дали сегодня повидаться с моей бедной дочерью?

Дядя. Вы отлично знаете, что доктор запретил это.

Дед. Я не знаю, что уже мне и подумать.

Дядя. Напрасно вы тревожитесь.

Дед (указывая на дверь слева). Она не может нас услыхать?

Отец. Мы не громко говорим, и дверь такая толстая, что едва ли нас слышно; к тому же с ней сестра милосердия, которая предостерегла бы нас, если бы мы слишком шумели.

Дед (указывая на дверь справа). А он нас не услышит?

Отец. Нет, нет.

Дед. Он спит?

Отец. Наверное, да.

Дед. Нужно было бы взглянуть.

Дядя. Малютка меня более беспокоит, чем ваша жена. Вот уж несколько недель, как он родился, а все еще почти не шевелится и до сих пор ни разу не крикнул, – совсем точно восковой.

Дед. По-моему, он будет глух, да, пожалуй, и нем. Вот к чему приводят браки между близкими родственниками.

Неодобрительное молчание.

Отец. Я не могу простить ему тех страданий, которые он причинил своей матери.

Дядя. Нужно быть рассудительным; разве тут виноват бедный ребенок? Он совсем один в этой комнате?

Отец. Да, доктор не хотел, чтобы он оставался в одной комнате с матерью.

Дядя. Но кормилица с ним?

Отец. Нет, она пошла на минутку отдохнуть; ей досталось-таки за эти дни. Урсула, взгляни, спит ли он.

Старшая дочь. Сейчас, папа.

Все три сестры встают и, взявшись за руки, входят в комнату направо.

Отец. В котором часу придет наша сестра?

Дядя. Я думаю, около девяти.

Отец. Но ведь уже девять. Мне хотелось бы, чтобы она пришла сегодня вечером; жена сильно желает ее видеть.

Дядя. Наверное, придет. Что, она в первый раз будет здесь?

Отец. Да, она еще никогда не бывала у нас.

Дядя. Ей очень трудно бывает выбраться из монастыря.

Отец. Она придет одна?

Дядя. Я думаю, что одна из монахинь будет провожать ее. Они не могут выходить одни.

Отец. Но ведь она настоятельница.

Дядя. Устав для всех один.

Дед. Ну, вы успокоились теперь?

Дядя. Чего же нам беспокоиться? Не стоит больше говорить об этом. Опасности нет совсем.

Дед. Ваша сестра старше вас?

Дядя. Да, она у нас самая старшая.

Дед. Не знаю, что со мной; но я неспокоен. Мне хотелось, чтобы ваша сестра была здесь.

Дядя. Она обещала прийти и придет.

Дед. Ах, поскорей бы прошел этот вечер!

Три дочери возвращаются.

Отец. Он спит?

Старшая дочь. Да, папа; очень крепко.

Дядя. Что мы будем делать, пока поджидаем тут?

Дед. Поджидаем? Кого?

Дядя. Да нашу сестру.

Отец. Урсула, никто не идет? Ты не видишь?

Старшая дочь (у окна). Нет, папа.

Отец. А в аллее? Она тебе видна?

Старшая дочь. Да, папа; на дворе светло от луны, и я вижу аллею до самых кипарисов.

Дед. И ты никого не видишь, Урсула?

Старшая дочь. Нет, дедушка, никого.

Дядя. А как погода?

Старшая дочь. Очень хорошая; вы слышите, как заливаются соловьи?

Дядя. Да, да.

Старшая дочь. Легкий ветерок поднимается в аллее.

Дед. Ветерок в аллее, Урсула?

Старшая дочь. Да, листья начинают дрожать.

Дядя. Удивительно, что сестры все еще нет.

Дед. Я не слышу больше соловьев, Урсула.

Старшая дочь. Мне кажется, дедушка, что кто-то вошел в сад.

Дед. Кто же это?

Старшая дочь. Не знаю. Я никого не вижу.

Дядя. Это потому, что никого и нет.

Старшая дочь. Нет, должно быть, в саду кто-то есть; соловьи сразу перестали петь.

Дед. А я, однако, не слышу шагов.

Старшая дочь. Кто-нибудь проходит близко от пруда, потому что лебеди испугались чего-то.

Другая дочь. По воде пошли круги…

Отец. Ты не видишь никого?

Старшая дочь. Никого, папа.

Отец. Но ведь луна освещает пруд.

Старшая дочь. Да, я вижу, что лебеди чего-то испугались.

Дядя. Я уверен, что напугала их сестра. Она хотела пройти через маленькую калитку.

Отец. Я не могу понять, почему собаки совсем не лают.

Старшая дочь. Сторожевая собака не показывается из конуры… Вот лебеди плывут к другому берегу.

Дядя. Это их сестра напугала. Пойду посмотрю. (Кличет.) Сестра! Сестра! Это ты? Никого нет.

Старшая дочь. Я уверена, что кто-то вошел в сад. Вы сходите.

Дядя. Но она откликнулась бы.

Дед. А соловьи не начали снова петь, Урсула?

Старшая дочь. Нет, дедушка, я не слышу ни одного.

Дед. И шуму никакого нет!..

Отец. Да, мертвая тишина.

Дед. Должно быть, лебедей напугал кто-нибудь посторонний, потому что, если бы это был кто из домашних, он отозвался бы.

Старшая дочь. Вон один соловей вспорхнул с большой плакучей ивы.

Дядя. Вы тут еще будете заниматься своими соловьями!

Дед. Окна все открыты, Урсула?

Старшая дочь. Открыта стеклянная дверь, дедушка.

Дед. Мне кажется, что в комнате становится холодно.

Старшая дочь. В саду маленький ветер, дедушка, и розы начинают осыпаться.

Отец. Закрой-ка дверь, Урсула. Уж поздно.

Старшая дочь. Сейчас, папа. Но я, папа, не могу закрыть двери.

Две другие дочери. И мы тоже не можем.

Дед. Что же там в дверях, девочки?

Дядя. К чему говорить это таким странным голосом?

Старшая дочь. Мы никак не можем плотно притворить ее.

Дядя. Это от сырости. Попробуем вместе захлопнуть ее. Что-то, должно быть, попало между дверями.

Отец. Завтра плотник исправит.

Дед. Разве завтра придет плотник?

Старшая дочь. Да, дедушка, ему нужно сделать кое-что в погребе.

Дед. Он наделает шуму тут в доме!..

Старшая дочь. Я скажу ему, чтобы он работал тихо.

Вдруг со двора доносится звук оттачиваемой косы.

Дед (вздрагивая). Ах!

Дядя. Урсула, что это такое?

Старшая дочь. Не знаю наверное, но думаю, что это садовник. Мне плохо видно; он, должно быть, в тени дома.

Отец. Да, это садовник собирается косить.

Дядя. Как, он ночью косит?

Отец. Завтра какой у нас день? Воскресенье? Ну да! Я заметил, что трава вокруг дома очень высока.

Дед. Мне кажется, что он слишком шумит со своей косой.

Старшая дочь. Он начинает косить.

Дед. Ты его видишь, Урсула?

Старшая дочь. Нет, дедушка, он в темноте.

Дед. Мне кажется, что он слишком шумит своей косой.

Старшая дочь. У вас очень тонкий слух, дедушка.

Дед. Боюсь, как бы он не разбудил мою дочь.

Дядя. Мы чуть слышим.

Дед. А я слышу так же ясно, как будто бы он косил здесь, в комнате.

Дядя. Больная не услышит, этого нечего бояться.

Отец. Мне кажется, что лампа этот вечер что-то нехорошо горит.

Дядя. Нужно подлить масла.

Отец. Я видел, как ее сегодня наливали. Она плохо горит с тех пор, как закрыли окно.

Дядя. Я думаю, стекло плохо.

Отец. Сейчас будет гореть лучше.

Старшая дочь. Дедушка заснул. Он не спал уже три ночи.

Отец. У него было слишком много беспокойств.

Дядя. Он всегда беспокоится более, чем следует. Бывают минуты, когда его ничем не урезонишь.

Отец. В его годы это еще простительно.

Дядя. Бог знает, что будет с нами в эти годы.

Отец. Ему около восьмидесяти.

Дядя. Ну, он вправе иметь странности.

Отец. Может быть, у нас их будет в эти годы более, чем у него.

Дядя. Неизвестно, что может случиться. Но по временам он бывает потешен.

Отец. Он таков, как и все слепые.

Дядя. Им приходится слишком много думать.

Отец. Потому что у них слишком много ничем не занятого времени.

Дядя. Да, и делать им больше нечего.

Отец. Потом же они лишены всяких развлечений.

Дядя. Это должно быть ужасно.

Отец. Кажется, это входит уж у них в привычку.

Дядя. Никак не могу представить себе этого.

Отец. Конечно, их стоит пожалеть.

Дядя. Не знать, где ты находишься; не знать, откуда идешь и куда; не отличать более полудня от полуночи, лета от зимы… И вечно этот мрак и мрак… Нет, я предпочел бы уж не жить. Неужели это совершенно неизлечимо?

Отец. Кажется, да.

Дядя. Но ведь он не совсем ослеп?

Отец. Сильный свет он еще немного распознает.

Дядя. Ох, будем беречь наши бедные глаза.

Отец. У него частенько провертываются довольно странные мысли.

Дядя. Да, по временам он бывает не особенно приятным.

Отец. У него что на уме, то и на языке.

Дядя. Но не всегда же он был таким?

Отец. Ну конечно, было время, когда он рассуждал не хуже нас; тогда вы не услышали бы от него ничего необычного. Урсула, пожалуй, слишком потакает ему; она отвечает на все его вопросы…

Дядя. А уж это для него плохая услуга; по-моему, нужно было бы с ним поменьше говорить.

Часы бьют десять.

Дед (просыпаясь). Я сижу к стеклянной двери лицом, да?

Старшая дочь. Хорошо ли вы спали, дедушка?

Дед. Лицом я сижу к стеклянной двери или нет?

Старшая дочь. Да, дедушка.

Дед. А там никого нет, у двери?

Старшая дочь. Нет, дедушка, я никого не вижу.

Дед. А я думал, что кто-нибудь ждет там. Урсула, никто не приходил?

Старшая дочь. Никто, дедушка.

Дед (обращаясь к отцу и дяде). Так ваша сестра и не пришла?

Дядя. Теперь уже слишком поздно, и она не придет. Это не особенно мило с ее стороны.

Отец. Я начинаю о ней беспокоиться.

Слышен шум, как будто кто-то входит в дом.

Дядя. Это она! Вы слышали?

Отец. Да, вниз как будто кто вошел.

Дядя. Должно быть, это наша сестра. Я узнаю ее походку.

Дед. Я слышу, кто-то медленно идет.