Развод. Нас выбрал твой брат

Он начал с такой скоростью, что я не успела сесть. После первого спуска пришлось остановить. Никита обиженно опустил руки и спросил, нельзя ли уже пьесу: гамма у него получается дома каждый день.

— Покажи последний раз медленно, и перейдём. Я должна услышать, как ты подставляешь большой палец.

— Там ничего не слышно. Он снизу.

— Тем более мне интересно.

Никита покосился на меня, проверяя, смеюсь ли. Я сама сыграла две ноты, неудачно подвернула руку и нарочно стукнулась ногтем. Он расхохотался, сразу же показал, как надо, а потом всё-таки сыграл целиком. На верхних клавишах была пыль. Его мать, вернувшись, хотела вытереть её рукавом, но я покачала головой: не мешайте, у него сейчас получилось.

К середине урока перестали дрожать пальцы. Никита держал длинную паузу, глядя на меня: вовремя ли он вступил? Я слушала, отмечала в нотах трудное место и наконец услышала кусок пьесы, ради которого мы возились с ней две недели. Захотелось попросить сыграть ещё раз, уже для себя.

— Вот! — Он отнял руки от клавиш раньше последнего аккорда. — Вы слышали?

— Слышала. Только конец доиграй, он тоже твой.

Он вздохнул и начал сначала. После урока мама спросила про новый адрес. Я сказала, что пока смотрю помещение на Лесной, и приготовилась объяснять, почему теперь туда. Она спросила только, останутся ли понедельник и среда на пять. Никита уже залез за пианино и пытался показать мне папину царапину; пришлось достать его за пояс штанов, пока он не опрокинул горшок.

— Оба дня останутся. Адрес пришлю, как только договорюсь.

— Хорошо. Нам от школы даже ближе. А в эту среду опять к нам придёте?

Я обещала сообщить завтра. Она перевела деньги за сегодняшний урок и три следующих; телефон тихо звякнул в кармане, и я впервые за день не испугалась этого звука. Четыре тысячи уже можно было учитывать. Никита попросил наклейку за гамму и выбрал самого маленького динозавра. Большого велел оставить тому, кому будет трудно.

На лестнице я прислонилась к прохладной стене. У них в прихожей пахло жареным луком; я терпела, пока обувалась, а теперь никак не могла справиться с подкатывающей тошнотой. Постояла, достала воду. На этаж поднялся мужчина с маленькой собакой, спросил, не плохо ли мне. Я ответила, что просто жарко, и расстегнула ворот. Ещё один урок, потом автобус к Ксюше. Я посидела на ступеньке, пока внизу не хлопнула дверь, и пошла.

***

К среде у меня были ключи от комнаты и подписанные нами с Ксюшей экземпляры договора. Из конверта ушло двенадцать тысяч. Мы ездили смотреть студию во вторник между её уроками. Комната оказалась меньше, чем на снимках, зато у двери хватало места для двух моих складных стульев. Я проверила розетки, Ксюша послушала, как слышно соседнего гитариста. Когда хозяйка начала записывать только её фамилию, мы попросили вписать обе: каждая платила свою половину. Мои восемь тысяч за месяц и четыре залога она приняла отдельно от Ксюшиных. Мы уточнили, кто убирает и нет ли доплаты за вечер. Свой экземпляр я убрала в папку с расписанием.

С жильём получалось хуже. В одной квартире собственница согласилась на десять тысяч залога вместо двадцати, но на просмотр могла только в субботу. Я сохранила объявление, попросила написать, если сдаст раньше, и продолжала жить у Ксюши. Вчера купила продукты, вечером получила ещё один перевод за уроки. Даже после оплаты комнаты накопления не кончились, однако конверт заметно похудел. Я убрала его в чемодан до приезда Марка.

Позвонила ему сама во вторник: спросила, можно ли перевезти ещё раз. Он помолчал, потом уточнил, где ждать. Я начала торопливо объяснять, что из квартиры Ксюши, что всё уже разобрано, что на этот раз недалеко. Он перебил: «В среду к одиннадцати получится?» Я сказала, что первый урок в новом месте в два, и теперь слушала, как он негромко ругается на стойку в узкой прихожей.

— Кто её сюда так задвинул? — спросил он, вытаскивая.

— Ты.

— Удобно устроил.

Я засмеялась и впервые не стала прятать улыбку. Ксюша была на уроках; я оставила сообщение, что в коридоре наконец свободно. Марк завернул клавиатуру в плед и попросил меня придержать дверь лифта. Больше не надо было спорить с Антоном возле багажника. Мне даже удалось поблагодарить Марка без того неприятного чувства, что он сейчас ответит: «Мы же семья».

По дороге я рассказывала про комнату. Про шкаф, ключ от которого потеряли, про часы Ксюши, про детей, которых пришлось распределять заново. Марк слушал, иногда спрашивал. Возле студии он не нашёл въезда во двор, проехал дальше и вдруг сказал, что мы сегодня едем без осадков. Я подумала о погоде, потом поняла, что он вспомнил мои слёзы в субботу, и почувствовала, как лицо стало горячим.

— Может, мне ещё не понравится комната. Тогда наверстаю.

— Тогда сразу к Ксении или покатаемся?

Он говорил спокойно, но я услышала в голосе улыбку. Я показала, где можно свернуть, а возле входа попросила подождать: сначала принесу ключи от задней двери, там ближе к лестнице.

Комната была на втором этаже. Марк поднял инструмент за два захода — отдельно клавиатуру, отдельно стойку с сумкой. Я несла стулья, придерживала двери. Хозяйка вышла из кабинета и предложила поискать кого-нибудь покрепче. «Уже нашёл», — ответил Марк, перехватывая инструмент. Я боялась посмотреть на неё: вдруг заметит мою довольную улыбку.

В комнате мы развернули плед, поставили клавиатуру. Марк хотел придвинуть к окну, я попросила развернуть вдоль стены.

— Свет же справа будет, — сказал он.

— Так хорошо. Ребёнок сядет здесь, я рядом. А родители не будут смотреть ему в затылок. Подержи, пожалуйста, я педаль достану.

Марк подержал, пока я разбирала сумку, потом мы вместе сдвинули стойку на несколько сантиметров. С первой попытки не получилось: шнур оказался коротким, пришлось менять розетку и снова отодвигать инструмент. В конце я села, нажала несколько клавиш. Нижнее ля ответило только со второго раза. Марк присел рядом, будто собирался посмотреть под стойку.

— Не там, — сказала я. — Внутри. Иногда пропадает звук, надо в ремонт.

— Мастера знаешь?

Я назвала магазин, где обещали принять инструмент на диагностику. Пока не отвезла: у них просили оставить на несколько дней. Марк попробовал клавишу, затем соседнюю, спросил, что делать, если это случится на уроке. Я показала, как переношу упражнение выше. Он повторил, попал сразу в две ноты и удивлённо отнял палец.

— Тесно, — сказал он.

— Остальные как-то помещаются.

— У них руки моложе.

Я подвинулась, освобождая край стула. Марк не сел, остался на корточках; я показала начало Никитиной пьесы, и он попробовал одним пальцем. На третьей ноте сбился, посмотрел на меня с явным подозрением: не скрываю ли я более простой способ. Я взяла его правую руку, поставила на клавиши и раздвинула пальцы. На большом была свежая ссадина. Я старалась не задеть её, но вдруг поняла, что думаю совсем не о том, как ему играть.

— Вот так удобнее, — сказала я.

Он поднял глаза. Мне стало неловко объяснять ему что-либо таким голосом, пока моя рука лежала поверх его. Я убрала её, а Марк доиграл первые четыре ноты, медленно, по одной. Последнюю держал слишком долго. Я могла попросить отпустить, но почему-то молчала, глядя на его пальцы. Мне не приходилось касаться его дольше случайного движения у кухонного стола; теперь хотелось поправить руку ещё раз.

Он встал, и я потянулась за нотами, чтобы не смотреть на него снизу. Когда поднялась, плечом задела его рукав. Стул скрипнул, отъезжая, Марк поймал его за спинку и только тогда отступил. Я положила ноты на пюпитр обратной стороной к себе и торопливо перевернула; он видел, но ничего не сказал.

— Ты во сколько заканчиваешь? — спросил он.

— Сегодня в семь. Потом ещё комнату надо закрыть, хозяйка показала сигнализацию. А тебе ехать?

— В сервис. Но не прямо сейчас.

Я нашла в сумке телефон, проверила время. До первого урока оставалось больше часа. Марк сложил плед, положил на шкаф и спросил, забрать ли его. Я сказала, что пригодится прикрывать инструмент, пока не найду чехол. Он кивнул, поправил край, чтобы не свешивался на дверцу. Я уже поблагодарила его за перевозку. Можно было попрощаться, но я медлила возле клавиатуры, прислушиваясь к гитаре за стеной.

— Тут чайник есть, — сказала я. — В коридоре. Чашки я вчера купила, ещё не распаковала. Может, чаю?

Марк посмотрел на часы и остался у шкафа, не направляясь к двери.

— Давай. Только я не умею из маленьких, придётся доливать.

— Я уже заметила.

У меня самой оказались маленькие: взяла две дешёвые в магазине по дороге из студии. Я достала их из бумаги, показала Марку, и мы оба рассмеялись, будто договорились о чём-то заранее. Он сказал, что справится, взял чашки и пошёл за мной к раковине. Я спрашивала, пьёт ли он с сахаром, хотя точно знала ответ, потом не смогла вспомнить, в каком шкафу видела чай. Марк сказал, что сам поищет, а я зачем-то пошла следом. Мы разговаривали вполголоса, проходя мимо чужого урока, и голос у меня звучал мягче обычного. Я достала две ложки, попросила помочь с тугой крышкой сахарницы, потом вспомнила, что он пьёт без сахара. Марк всё равно открыл её и понёс за мной вместе с чашками.

Глава 5. Кого я позову с собой

В четверг я застала Ксению на кухне: она выбирала из риса чёрные зёрнышки и злилась на пакет. На плите уже булькала вода. Я посмотрела на две приготовленные миски и поняла, что сейчас опять сяду ужинать, отвечу на вопросы об учениках, а потом буду ждать, когда Ксения уйдёт мыться, чтобы незаметно достать из чемодана папку с анализом.

— Ксюш, я беременна, — сказала я, пока не успела придумать, почему лучше отложить до завтра.

Она подняла голову. Я потянула сумку с плеча, но ремень зацепился за волосы; пришлось распутывать его под Ксениным взглядом, торопясь сказать остальное.

— Неделя девятая начинается. По моим подсчётам. Завтра к врачу.

Ксения подошла и крепко обняла меня, прижав мой локоть к сумке. За сегодняшний день я провела четыре урока, всё время что-то объясняла, показывала, улыбалась. А сейчас даже снять пальто не могла без того, чтобы не заплакать.

— Ну ты чего одна с этим? — Ксения отступила, разглядывая моё лицо. — Всю неделю?

— Я хотела сначала сходить. А потом… Не знаю, Ксюш. Мне казалось, если начну говорить, придётся сразу объяснять, что дальше делать.

— Я рис сварить толком не могу. Какое «дальше делать»? Ты хоть ела сегодня?

— Ела. Не начинай.

Она долила воду в кастрюлю и высыпала рис. Я сняла пальто, вытерла лицо её кухонным полотенцем, за что обычно получила бы замечание, и села.

— Антон знает?

— Нет. Скажу после приёма. Марк знает, я ему в субботу рассказала.

— А мне сейчас, — произнесла Ксения и убавила огонь. Я приготовилась оправдываться, но она повернулась ко мне уже с двумя ложками. — Ладно. Я немножко обиделась, попозже пройдёт. Завтра тебя проводить?

У неё с утра была ученица, которую перед конкурсом нельзя было оставлять без занятий. Мне хотелось согласиться: тогда не пришлось бы объяснять себе, почему я уже полчаса думала о другом человеке.

— Не надо переносить. Я попрошу Марка.

Она кивнула. Когда я вышла с телефоном в прихожую, рис убежал; за спиной послышался Ксенин сердитый шёпот, и я впервые за вечер улыбнулась.

Марк ответил не сразу. Я уже собиралась отменить звонок, когда услышала его голос и шум воды; он извинился и закрыл кран.

— У меня завтра приём в десять. Ты можешь приехать? Мне не столько машина нужна… Подождать рядом. Если время есть.

— Есть. Где?

Я назвала клинику. Он сказал, что заберёт меня без двадцати десять у магазина возле Ксениного дома.

После звонка я ещё постояла в прихожей, стараясь не придумывать Марку второго сообщения. Из кухни уже пахло ужином, Ксения звала меня есть.

***

В клинике мы сели у кабинета Котовой. Марк занял край двухместного дивана, я положила между нами сумку с папкой. Здесь, среди женщин с округлившимися животами и мужчин, державших чужие куртки, я вдруг увидела нас со стороны и подтянула сумку к себе.

— Ты можешь внизу подождать, — сказала я. — Тут тесно.

Он посмотрел на пустое кресло напротив, потом на меня.

— Могу. Тебе как лучше?

Сказать, что мне спокойнее, когда он сидит рядом, оказалось труднее, чем позвонить вчера из Ксениной прихожей.

— Останься. Только в кабинет я одна.

— Хорошо.

Ирина Сергеевна назвала мою фамилию. Марк приподнялся, пропуская меня, и остался у дивана. Врач закрыла за мной дверь.

— Вера, здравствуйте. Давно не виделись. С чем сегодня?

У неё были те же короткие волосы и очки на длинном шнурке. В прошлый раз она посоветовала записывать вопросы в телефон. Сегодня список у меня был, но доставать его было стыдно: я ночью написала там про свои слёзы, про бессонницу, про всё, что не умела остановить.

Я положила на стол лабораторный результат и рассказала про тесты. Открыла календарь, чтобы назвать дату последней менструации. На той неделе в нём стояла пометка про Антонов выходной. Я смотрела на неё, пока врач уточняла, первая ли это беременность, какие лекарства я принимала и были ли боли. Отвечала с задержкой, хотя вопросы были простые.

— Беременность желанная?

— Очень.

Ирина Сергеевна отложила ручку. Я, наверное, слишком громко ответила.

— У меня муж… Мы сейчас разошлись. Я пока живу у подруги.

— Поняла, — сказала она. — Есть кто-то, кто может помочь вам в ближайшее время?

Я вспомнила Ксению над кастрюлей и мужчину за дверью. Кивнула, не называя имён.

Котова объяснила, что сделает УЗИ: на таком сроке лучше посмотреть внутренним датчиком. Я согласилась, прошла за ширму и сняла туфли. Одна завалилась на бок под кушеткой, и, пока я ложилась, я думала только о том, что потом придётся её доставать. Было проще думать об этом.

Монитор был повёрнут к ней. Я смотрела на лицо Котовой, пытаясь угадать всё раньше, чем она скажет. Она что-то измеряла, и молчание казалось слишком долгим; я зажала под собой край одноразовой простыни.

— Беременность в матке, один эмбрион. Размер соответствует примерно восьми полным неделям. Сердечная деятельность есть.

Врач повернула экран. В тёмном овале было крошечное серое пятнышко, в нём быстро мерцало что-то почти неразличимое. Я приподняла голову, боясь, что сейчас изображение исчезнет.

— Вот здесь, видите?

— Это он?

— Да. А это сердечко.

Я видела гораздо меньше, чем рассчитывала после чужих красивых фотографий. И всё равно заплакала так внезапно, что не успела прикрыть рот. Врач подала салфетку. Я скомкала её у щеки, продолжая смотреть на экран.

Восемь лет я представляла, как мы с Антоном придём сюда вместе. В одних этих мыслях он шутил, в других становился серьёзным, брал меня за руку и больше не отпускал. Сейчас от этого стало больно под рёбрами. Я уже видела малыша, но всё ещё ждала движения той руки, которой здесь не было.

— На сегодня картина соответствует сроку, — сказала Ирина Сергеевна. — Дальше будем наблюдать, сдавать анализы. Это первый шаг.

Когда я оделась, она распечатала заключение и маленький снимок. Слово «эмбрион» в тексте мне не нравилось: на экране я уже видела малыша. Я положила изображение сверху.

Котова назвала анализы крови и мочи, объяснила, что первый скрининг будет через несколько недель, и отметила подходящие даты. Я решила дальше записаться к Котовой в женскую консультацию: оплачивать все приёмы здесь мне сейчас трудно. Она написала, с какими результатами туда прийти.

Я всё-таки показала ей свой список. Мы поговорили о сне и еде; мне не пришлось рассказывать про Диану. Ирина Сергеевна не ругала меня за слёзы. Я попросила дать мне минуту записать её рекомендации, пока не забыла.

Марк ждал у окна. Я сказала, что всё соответствует сроку, и замолчала: хотелось снова разреветься от того, что он сейчас смотрел на меня, не заглядывая в папку.

— Хочешь воды?

Я покачала головой и достала снимок.

— Посмотри.

Он взял его за свободный край. Нахмурился, пытаясь разобраться, где что, и я невольно улыбнулась: ровно такое лицо было у него в среду перед клавишами.

— Вот это. Маленькое, внутри.

— Вижу, — ответил Марк не сразу. — Совсем крошечный.

— А на экране мерцало. Здесь не видно, конечно.

Наши плечи соприкоснулись, пока я показывала ему снимок. Я не хотела выпрямляться, хотя уже объяснила всё, что понимала сама. Марк посмотрел на меня, и я забрала фотографию слишком быстро.

В регистратуре за приём с УЗИ я заплатила пять тысяч двести. Отодвинула предложенную Марком карту, достала свою; улыбка с его лица пропала. Отказ вышел резче, чем я собиралась. Я догнала его у лестницы.

— Я знала, сколько стоит. Записалась же сама.

— Я понял.

— Ты обиделся?

— На секунду. Сейчас уже нет, — сказал он и неловко улыбнулся. — Пошли?

Он пропустил меня на лестнице, но я не пошла дальше.

— У меня первый урок в два. Я бы ещё немного посидела где-нибудь. Ты спешишь?

— К двенадцати нужно быть в сервисе. До этого свободен.

У открытой двери ближайшего кафе от запаха кофе меня повело. Я оглянулась на соседнюю улицу и позвала Марка в маленькую столовую с пирогами в витрине. Там пахло тестом и укропом; почему-то это я перенесла спокойно.

***

Я заказала суп, чай и пирожок, хотя утром не могла смотреть на завтрак. Марк взял чай и два таких же пирожка. Я попросила посчитать всё вместе и приложила карту раньше него.

— Пять тысяч мне нельзя, а сто восемьдесят тебе можно? — спросил он, принимая поднос.

— Именно. Сто восемьдесят я потяну.

— Хорошо. В следующий раз попробую начать со ста.

Я засмеялась. Мы переставили на столе чашки и тарелки, будто часто вместе обедали. От этой лёгкости я опять смутилась, но сумку между нашими стульями уже не положила.

Марк спросил про неисправную клавишу. Я рассказала о магазине, куда надо отвезти инструмент на несколько дней. Он предложил спросить у знакомого мастера, можно ли посмотреть на месте.

— Только сначала узнай, сколько это стоит, — сказала я. — А то выяснится, что человек тебе должен и я опять буду отказываться от чего-нибудь бесплатного.

— Он мне ничего не должен. Наоборот, я ему до сих пор не вернул дрель.

— Серьёзно?

— Второй год пошёл. Я её положил в такой надёжный шкаф, что забыл, в какой.

Мне понравилось представлять, как он стоит посреди собственного сервиса и безуспешно открывает шкафы. В Антоновом доме Марка считали человеком, у которого всегда всё на месте.

— Если найдёшь, отдай до звонка. Будет неудобно просить приехать, пока его вещи у тебя.

— У меня есть два подозрительных места.

Я рассказала про Никиту, который выбрал самого маленького динозавра на моём листе наклеек, а большого оставил тому, кому трудно. Марк слушал, держа пирожок над тарелкой, потом спросил, как я сама не начинала смеяться на занятиях.

— Иногда начинаю. В среду он повернул тетрадь к клавиатуре, чтобы динозавр тоже смотрел на мои руки. Ему учиться надо, раз живёт в нотах.

— У меня один водитель так ведёт себя с фургоном. Говорит: не трогайте сегодня, она расстроилась. Потом выясняется, что он забыл долить масло.

— Ты на него ругаешься?

— Очень. Но разговариваю с машиной тоже. Особенно когда болт не идёт.

— А я считала, что ты вообще никогда не ругаешься. На семейных праздниках сидишь, ешь салат и спрашиваешь, кого отвезти. Я решила, что у тебя всё спокойно и устроено.

— Салат тут мало о чём говорит, — сказал он. — Просто я его люблю.

— А что любишь кроме салата?

Вопрос вырвался сам. Я положила ложку и ждала; теперь хотелось услышать что-нибудь о нём самом.

— Летом на велике к старому карьеру езжу. Возвращаюсь весь в песке, соседи считают, что я работаю на стройке.

— Один?

— Обычно. Павел обещает со мной, но любит поспать. А к вечеру я ленюсь. Ещё музыку слушаю, только не разбираюсь. Может нравиться одна песня, а следующую у тех же людей хочется выключить.

— Для этого разбираться не обязательно.

Антон говорил, что Марк проводит все выходные в сервисе. Я верила, даже не спрашивая его самого. Мы восемь лет были знакомы, а выяснялось, что он ездит на велосипеде, о котором я никогда не слышала.

— Давно ездишь?

— Года три. Купил, когда штаны перестали застёгиваться. Толку мало, но понравилось. А ты? Кроме учеников.

Я хотела ответить про книги, но последнюю дочитала весной. Зато вспомнила вещь, которую никому не называла увлечением.

— Люблю магазин тканей возле вокзала. Шить не умею, но можно всё потрогать, придумать, куда бы это подошло. Продавцы меня знают. Однажды купила три метра для штор, так они от удивления чуть не обняли.

— Сшила?

— Ксения помогла. Кривовато. Дома висят… Висели. Сейчас, наверное, тоже висят.

Я замолчала: даже шторы привели к Антону. Марк предложил мне половину пирожка, и, доедая, я рассказала про Ксенины ножницы, которыми запрещено резать что-либо кроме ткани. Скандал из-за подарочной бумаги мы вспоминали три года. К концу истории я снова могла смотреть на него.

Его телефон завибрировал на столе. Экран оказался повёрнут ко мне; я успела прочитать «Антон Северин», прежде чем Марк перевернул его. Меня дёрнуло так, будто муж видел нас из-за стекла. Я уже почти забыла, кем приходится ему человек напротив, а на экране стояла та же фамилия, что на моём сегодняшнем заключении.

— Возьми, — сказала я и принялась собирать салфетки, хотя мы ещё не встали.

— Я потом перезвоню.

— Если спросит, где ты…

Мне хотелось сказать: не говори обо мне. Я сама звала Марка и показывала ему снимок, а теперь стыдилась того, как хорошо мне было с ним. Он подождал, но я не закончила.

— Я не собираюсь отчитываться о завтраке, — сказал он. — Ты сама с ним поговоришь.

Он произнёс это суховато. Наверное, надоело напоминать, что он не передаёт наши разговоры брату. Я посмотрела на свои руки и вспомнила, что собиралась позвонить Антону после врача.

— Сегодня и поговорю. Всё откладывала, чтобы сначала узнать. Теперь знаю.

— Назначишь встречу?

— Да. Только мне кажется, он сразу решит, что я возвращаюсь.

Я впервые захотела услышать от него что-нибудь плохое об Антоне, чтобы согласиться и на минуту перестать мучиться хорошими воспоминаниями о муже. Но Марк отодвинул пустую чашку и сказал только:

— Вера, я не знаю, что он решит. Ты ведь не собираешься.

Я кивнула. Мне хотелось спросить, как выглядит карьер, узнать, какую песню Марк ставит второй раз подряд. И всё это в ту же минуту, когда я не могла спокойно услышать имя собственного мужа.

Мы взяли чай с собой. Заплатил Марк; я уже не стала спорить. На улице он предложил отвезти меня в студию, но до двух было время, и я решила пройтись, побыть одной перед звонком. Он задержался со мной возле двери.

— Спасибо, что позвала, — сказал Марк.

Теперь мне хотелось объяснить ему, что после приёма я просто не хотела его отпускать. Но я только пожелала хорошего дня и смотрела, пока он не дошёл до машины.

***

Антону я позвонила с лавочки в маленьком сквере. Он ответил быстро; на заднем плане слышался чей-то голос, потом стало тише. Я спросила, когда у него заканчивается смена, и предложила встретиться в половине шестого в кафе на площади.

— Домой приезжай. Зачем нам по кафе сидеть?

— Я домой не приеду. Нам нужно поговорить.

— Я уже сказал, что комната твоя, никто её не трогает.

— Антон, дело не в комнате. В половине шестого сможешь?

Он помолчал и согласился. Спросил, забрать ли меня; я отказалась, проверила, что он услышал время, и закончила разговор. Чай в стакане ещё не остыл. Я достала папку, хотела переложить снимок в отдельный карман и ненадолго задержала его перед собой: здесь не было видно того мерцания, но я помнила, куда смотреть. Антон сегодня узнает про ребёнка. А мне уже хотелось рассказать Марку, как прошла встреча, и от этого я испугалась почти сильнее, чем от предстоящего разговора.