Развод. Нас выбрал твой брат

— Он думал, мы ещё можем его сделать. В среду. — Меня опять затошнило, теперь от собственных слов. Я опустила стекло. — Вчера он не захотел меня выслушать.

Марк убрал телефон с панели. Я ждала вопросов: почему молчу, как собираюсь справляться. Вместо этого он спросил, есть ли вода. Бутылка лежала в сумке; я достала её, сделала два глотка и поставила между коленями.

— Я скажу, — повторила я. — Только мне нужно сначала самой… Я не готова слушать его прямо сейчас. Или твою маму. Она сразу начнёт звонить.

— Маме тоже не говорить?

— Никому. Ксюша пока не знает.

Марк откинулся на спинку. Мне стало стыдно: я требовала обещания, которое могло испортить ему отношения с братом. Сама не знала, чего ждала от Антона, когда всё-таки расскажу. Сейчас больше всего хотелось отложить разговор, пока я не смогу выдержать его ответ.

— Не скажу, — ответил Марк. — Но затягивать не стоит.

— Я понимаю.

— Не уверен. Сейчас ты понимаешь только, что он… — Марк не договорил, отвернулся к боковому окну. — Ладно. Это ваше. Ты как себя чувствуешь?

— Есть хочется. И от запаха тошнит. Одновременно, представляешь?

Он посмотрел на пакет с персиками у моих ног.

— Они у тебя без ножа съедобные?

Я засмеялась и удивилась звуку. Марк завёл машину, выключил обдув. Я достала персик и откусила над раскрытым пакетом. Сок потёк к запястью; я вытирала его салфеткой, а Марк спрашивал дорогу к нужному въезду во двор.

***

Клавиатуру он поднял на третий этаж в лифте. Я придерживала дверь, несла пакет с персиками и папку, потом спустилась за лёгкой сумкой с карандашами. За стойкой, стульями и книгами Марк сходил сам. Стойку и стулья мы засунули за шкаф в прихожей; инструмент оставили у стены в комнате, под пледом. Я собрала с разобранного дивана свои носки и пошла на кухню, не зная, предложить ли Марку что-нибудь или он сразу уйдёт.

— Чай будешь?

— Буду. Только мне потом надо ехать.

Я поставила чайник. Когда Марк потянулся за чашкой, я перехватила ту самую, с трещиной, и засмеялась второй раз за утро. Пришлось объяснять. Ему досталась кружка с именем Аркадий, мне — с синей полоской. Почему-то хотелось, чтобы он сел; когда сел, я заметила, как мало места осталось между столом и плитой.

— Ты завтракал? — спросила я.

— В шесть.

Я достала хлеб, масло, остатки сыра. Всё Ксюшино. Своего у меня были персики. Марк снял куртку, закатал рукава; я заметила у него возле виска один длинный седой волос. Мы сидели рядом столько раз, но обычно между нами был кто-нибудь ещё. Сейчас он придерживал ногой дверцу шкафчика, чтобы я не ударилась о неё коленом, и ждал, пока я найду нож.

Наши пальцы соприкоснулись у ручки. Я убрала руку чуть быстрее, чем следовало, и села напротив, отломив корочку хлеба. Смотреть на него было трудно: то хотелось рассказать ещё что-то про вчерашний день, то хотелось, чтобы он ел и не задавал вопросов. Я не выспалась, глаза болели; наверное, поэтому обычное мужское внимание сейчас действовало слишком сильно. Я отложила корочку и взялась за чашку.

— На сколько ты тут? — спросил Марк.

— Пока не знаю. Сегодня посмотрю квартиры. Только с уроками надо разобраться. Я не могу родителей водить к Ксюше.

— У Антона комната осталась свободная.

Я поставила чашку обратно. Марк заметил и перестал резать сыр.

— Плохой вариант, понял. Просто снимать жильё и ещё помещение…

— Я умею считать.

— Не сомневаюсь.

Он сказал это без улыбки. Мысль о том, что Антон будет встречать моих учеников в нашей прихожей, была невыносимой. Он предложил это вчера так буднично, будто мы просто поменяли расписание.

— У меня есть отложенные, — сказала я. — Немного. Мне хватит на первое время. А дальше разберусь.

Марк доел бутерброд и собрал крошки со стола на свою тарелку. Я понемногу пила чай; перестала следить, ровно ли сижу, положила локти на стол. Когда он посмотрел на машину за окном, я подумала, что сейчас уйдёт. Хотела спросить, куда потом вернуть его плед, но зазвонил телефон.

Я увидела имя Антона раньше, чем Марк прикрыл экран ладонью. Поставила чашку и положила руки на колени.

— Да, — ответил Марк.

Он слушал, глядя на край стола. Чужих слов я не разобрала; только имя Ксении долетело из трубки, когда в кухне стало совсем тихо. Марк подождал, пока брат закончит, и спросил:

— Ты хочешь, чтобы я сейчас привёз Веру домой?

Он поднял глаза на меня. Я сидела в Ксюшиной футболке, надетой под свитер, с чужими ключами на коленях; ноготь упирался в бороздку на головке верхнего. Пока Антон отвечал, я боялась, что придётся ещё раз объяснять всё сначала. Марк не встал, не потянулся за курткой. Сказал в телефон: «Антон, подожди», — и я наконец смогла встать сама, чтобы налить нам обоим ещё чаю.

Глава 3. Младшему всегда прощали

Антон приехал в воскресенье, когда я собирался закрывать кабинет. Встал под навесом у мойки, вышел, не заглушив двигатель, и помахал мне через стекло. Я показал на место возле забора: там он никому не мешал. Брат переставил машину, хотя по его лицу было видно, что разговор, ради которого он проехал полгорода, должен был начаться сразу, ещё прежде, чем я уберу бумаги со стола.

Вчера мы закончили звонок коротко. Я сказал, что Вера останется у Ксении; если Антон хочет с ней поговорить, у него есть её номер. Он попросил хотя бы не уезжать, пока сам ей позвонит. Я не стал ждать. Допил чай, поблагодарил Веру и ушёл, а уже в машине увидел от брата три пропущенных. До вечера перезванивать не хотелось. Мы обменялись сообщениями и договорились встретиться сегодня в сервисе.

— Ты даже в выходной тут, — сказал Антон, заходя. — Дома вообще бываешь?

Он снял куртку и повесил на мой стул. Так делал с детства: находил свободное место, занимал, а вещи, лежавшие там до него, предлагалось куда-нибудь переложить. Сейчас пришлось вытащить из-под куртки накладную. Антон заметил, взял её у меня и положил на подоконник.

— Кофе есть?

— В термосе. Чистая кружка на сушилке.

Он сходил в соседнюю комнату, вернулся с кофе, уселся напротив. Приехал явно не после бессонной ночи: свежая рубашка, волосы ещё влажные от душа. Я тоже спал. Проснулся только раньше, чем нужно, и минут сорок лежал с открытыми глазами, думая, не написал ли Вере что-нибудь лишнее, когда она прислала вечером: «Спасибо. Всё на месте». Перечитал свой ответ — «Обращайся» — и убрал телефон. Подходило ко всему: привезённому инструменту, чужим неприятностям, просьбе достать запчасть.

— Она трубку берёт? — спросил я.

— Вчера ответила. Сказала, что устала. Сегодня я пока не звонил. — Антон подул на кофе. — Зачем ты вообще в это полез?

— Она попросила машину. Я приехал.

— Я сам предлагал. Не надо было подключаться.

— Надо было ей отказать?

— Ты мог мне позвонить. Сказать: твоя жена просит отвезти её к подруге. Я бы объяснил, что мы всё решаем.

До вчерашнего утра я тоже так думал. Антон впервые упомянул о раздельной жизни в июле, когда мы заехали к матери на ужин. Вера в тот день преподавала. Я спросил, нужна ли помощь с квартирой, он ответил, что пока ничего не требуется, и рассказал о новом оборудовании в клинике. Я слушал вполуха: хотел поесть и уехать. Теперь не мог вспомнить, спросил ли вообще, как у Веры дела.

— Ты сказал, что вы давно живёте по разным комнатам.

— По сути.

— Она об этом не знала.

— Вера тебе всё рассказала, да?

Она сидела вчера рядом со мной, зажав бутылку между коленями, и просила никому не звонить. Я обещал и теперь подбирал ответ, хотя Антон наверняка ожидал услышать что-нибудь о себе.

— Сказала, что узнала о Диане в пятницу.

— Я не с пятницы пытался поговорить. Просто с Верой невозможно зайти в такую тему. Она сразу…

Он не закончил, поставил кружку на край папки. Я вынул бумаги из-под неё, и Антон усмехнулся.

— Ладно, понял. Я виноват. Пришёл, сказал, что ухожу. Она разозлилась. Но можно же хотя бы вещи не вывозить на следующий день? У неё там ученики, вся работа. Ей у Ксении негде повернуться.

— Повернулась. Инструмент поместился.

— Ты издеваешься?

Я действительно говорил зло и слышал это сам. Антон ещё ничего не знал о ребёнке. Вчера оставлял мне место у багажника, держал край пледа, спрашивал, как лучше закрепить стойку. В каких-то других обстоятельствах я бы после такой перевозки позвал его поесть. Сейчас даже кружку, из которой он пил, хотелось забрать и вымыть.

— Зачем тебе Вера дома? — спросил я. — Ты собираешься жить с другой.

— Собираюсь. Но это не делается за один вечер. Я не сказал ей: выметайся. Мы могли бы нормально всё обсудить.

— Она ушла сама.

— А теперь сидит у Ксении. Там за два дня ей такого наговорят, что мы потом вообще не сможем общаться. Ты её знаешь, эту подругу?

— Знаю.

— Вот и я знаю. Вера сейчас слушает всех, кроме меня. А ты подыгрываешь, ещё и своим присутствием. Очень удобно: младший сволочь, старший приехал спасать.

Слово «спасать» зацепило. Вчера я успел предложить Вере и вернуться, и оставить уроки в прежней квартире. Она сказала: «Я умею считать», — и я обиделся. Уже в дороге понял, что даже не спросил, как она собирается работать. Но признаваться в этом Антону не хотелось: он тут же сделал бы из моего неудачного вопроса разрешение отвезти жену обратно.

— Я перевёз её вещи. Спасателем ты меня назначил сейчас.

— Ты мой брат, Марк. Я рассчитывал, что сначала мы с тобой поговорим. Ты же видел, что я стоял там утром, всё мог спросить.

— Ты мог сам сказать правду ещё в июле.

— И получить вот это?

Антон показал на меня кружкой, будто я уже входил в список случившихся с ним неприятностей. Я встал, открыл окно. За забором громыхали контейнеры, пахло влажной листвой и отработанным маслом; спорить на этом фоне стало легче, чем в тесном кабинете.

— Я не буду уговаривать её возвращаться.

— Тогда хотя бы не говори ей, что я негодяй.

— Не говорил.

— Спасибо и на этом. — Он допил кофе, встал. — Я к маме сейчас. Она приготовила, тебя тоже ждёт. Приедешь?

Я вспомнил, что накануне не ответил на её сообщение. Мать прислала фотографию пирога и спросила, буду ли к четырём. Антон уже снимал куртку со спинки моего стула: он привёз просьбу, не получил нужного ответа, но семейный обед всё равно оставался в силе.

— Попозже заеду.

— Только ты ей не выкладывай всё, что Вера наговорила. Мама и так расстроена.

Он ушёл, оставив кружку на столе. Я взял её за ручку и понёс мыть, хотя из соседней комнаты уже вышел Павел и спросил, закончили ли мы. От братова «не выкладывай» до сих пор сводило челюсть. Ещё вчера я и сам хотел сразу набрать его номер, рассказать про беременность и заставить хоть что-нибудь сделать правильно. Пришлось бы потом объяснять Вере, что я лучше знал, когда ей надо сообщить собственную новость.

***

Павел положил передо мной два акта, сел на освободившийся стул и вытянул ноги. На носке ботинка засохла белая полоса. Он заметил мой взгляд, попытался соскрести её каблуком и только размазал.

— У ворот опять лужа, — сказал он. — Клиент полез с той стороны, где мы мешок поставили. Теперь спрашивает, чем обувь отмыть.

— Дай ему тряпку. И ворота с этой стороны закройте.

— Уже. Подпиши, я домой пойду. Мне ещё в магазин.

Я просмотрел бумаги. Обычно оставлял воскресенье ему, а сам заезжал при необходимости. Сегодня приехал ради разговора с Антоном и задержал подпись двух актов. Павел не спрашивал, из-за чего приезжал брат. Мы дружили давно; он знал, как я разговариваю с родственниками, которые просят посмотреть машину, и сегодня держался подальше.

— Завтра я утром буду, — сказал я. — Ты позже приходи. Только список по заказам отправь сегодня.

Павел забрал бумаги, но у двери задержался.

— Поел хоть? Там в холодильнике контейнер. Я второй оставил.

Я сказал, что еду к матери. Павел ушёл, и кабинет опустел. Я достал телефон, открыл переписку с Верой. Хотел спросить, как она себя чувствует, предложить поездку к врачу. Ещё вчера мне хватило бы её «спасибо», чтобы забыть об этом до следующей просьбы. Сегодня я смотрел на время последнего сообщения и прикидывал, чем она сейчас занята.

Удивительно, что мне всё равно хотелось получить ответ. Любой: хоть про плед, который остался на её пианино. Я вспоминал вчерашнюю кухню, сыр на маленькой тарелке, Верино «чай будешь?» — она спросила так, будто надеялась, что я откажусь, а когда я согласился, засмеялась и забрала треснувшую чашку, за которой я потянулся. У неё на щеке остался след от салфетки. Я заметил, но промолчал, потому что пришлось бы долго смотреть ей в лицо, а она и без того отводила глаза.

Когда я взял нож, наши пальцы задели друг друга. Вера убрала руку; я почувствовал это касание уже после, пока резал сыр. Она сидела напротив, в свитере, и говорила, что у неё есть деньги. Мне хотелось ещё посидеть там, хотя чай давно остыл и сервис ждал. Я задержался бы и без звонка Антона. Даже сейчас хотелось рассмешить её ещё раз, увидеть, как перестаёт щуриться, забыв о распухших глазах.

Я написал: «Пианино после дороги проверила?» Подумал о работе, которую она завтра должна была начинать неизвестно где, и стёр вопрос. Два года назад я помогал им со стойкой этого инструмента, потом забирал коробки на склад. Вера стояла рядом с Антоном, оба спорили об упаковке: вдруг понадобится вернуть покупку. Я помнил размер самой длинной коробки и почти не помнил, о чём тогда говорил с Верой. Вчера же мне не хватило двух часов; теперь я искал причину получить ещё хоть десять минут.

Я так и не отправил ни одного сообщения. Забрал ключи и вышел. Мать позвонила уже у ворот, спросила, далеко ли я. Я сказал, что буду через двадцать минут, и пропустил троллейбус, который медленно разворачивался на соседней улице.

***

Антон уехал от матери до моего приезда. На столе стояли три тарелки, одна уже пустая, а мясо она снова поставила в духовку. Я поцеловал её в висок, отнёс пакет с яблоками на кухню. Купил по дороге, чтобы зайти с чем-нибудь в руках. Мать открыла пакет, сразу нашла мягкий бок у одного и положила его отдельно.

— Зачем столько? Я одна.

— Съешь. Или пирог сделаешь.

— Пирог я уже сделала. Ты сядь, остынет всё.

Она разрезала ещё тёплый пирог, переложила кусок на мою тарелку, потом сняла его и дала другой, побольше. Я взял вилку. В детстве на этом месте сидел отец; когда я вытянулся выше него, мы поменялись стульями, потому что мне тесно было возле стенки. После его смерти я так и остался здесь. Мать сама никогда не садилась к окну.

— Антон тебя ждал, — сказала она.

— Мы сегодня уже виделись.

— Знаю. И поговорили, как я понимаю, не очень хорошо.

Я отрезал мясо, долго жевал. Мать подала хлеб и спросила, хватает ли соли. Хотелось минут десять есть, не обсуждая никого, и я начал рассказывать про водителя, который приехал с неисправной машиной, но сначала требовал подключить телефон к нашей зарядке. Она послушала, спросила, чем всё закончилось, потом всё-таки вернулась к Антону.

— Он не знает, как теперь к Вере подойти. Ты вчера у неё был?

— Отвёз вещи. Она угостила чаем.

Мать посмотрела на меня, словно чай мог оказаться частью разговора, который ей не пересказали. Я чувствовал себя мальчишкой, скрывшим плохую отметку, и злился уже на неё за то, что не позволяла спокойно поесть. А она перед моим приездом грела мясо, переставляла тарелки, вытаскивала вторую чашку. Потом будет мыть всё за мной. Я взял пустую хлебницу и пошёл на кухню за хлебом, хотя она сразу сказала, что сама принесёт.

— Что тебе Антон говорил летом? — спросил я, возвращаясь.

— Что у них не ладится. Что давно уже каждый сам по себе. Я думала, Вера тебе тоже сказала.

— Она узнала про другую женщину в пятницу. До этого считала, что у них всё нормально.

Мать присела напротив, поправила клеёнку у края стола. Из-под неё выглянула царапина, оставленная отцовским инструментом. Он однажды пытался починить замок прямо здесь, она кричала, что надо хотя бы газету подстелить. Вечером мы ели за этим же столом, и отец показывал пальцем на новую царапину, говорил, что её всё равно никто не увидит под тарелкой.

— Он глупость сделал, — сказала мать. — Знаю. Но если сейчас все отвернутся, легче не будет.

— Я от него не отвернулся. Он сегодня приезжал ко мне, пил кофе.

— С кофе-то любой умеет. Ему сейчас с женой надо разобраться.

Я посмотрел на тарелку, в которой почти не осталось мяса. Вчера Вера просила не говорить матери; сегодня мать выясняла, о чём мы с ней говорили. Сам я всё утро пытался придумать повод ей написать. Я уже знал, какого звонка от меня ждут дома. Удобно было бы пообещать, а потом позвонить и спросить, как дела, даже не упоминая мужа.

— Он сказал, что хочет жить с Дианой. Я чем помогу?

— Он сгоряча много чего сказал. Восемь лет прожили. Ты думаешь, вот так всё закончилось?

Я не знал, закончилась ли для Веры привычка ждать мужа домой. Вчера она долго смотрела через стекло на Антона, который остался у подъезда. Но возвращаться не хотела, а мне пока хватало этого ответа. Мать встала убрать тарелки. Я забрал у неё две и понёс в кухню; она стояла рядом, пока я смывал остатки еды.

— Ты же у нас всегда мог с людьми договориться, — сказала она. — Даже тогда, после папы. Все растерялись, а ты собрался.

Мне было двадцать четыре. Я помнил не то, как собрался, а как после похорон нашёл в кармане отцовской куртки деньги и пересчитал: хватало на часть того, что мы успели занять. Сел на табурет возле вешалки, всё ещё в ботинках, и минут пять держал купюры. Мать пришла, спросила, почему не раздеваюсь. Я не сказал про карман. Встал, снял ботинки и пошёл к телефону договариваться о следующей смене.

Антону было восемнадцать, он как раз собирался поступать. После поминок мать положила передо мной список расходов на подготовку, учебники, жильё в другом городе. Он сидел рядом, глядя на лист, потом сказал, что может год подождать. Я ответил: «Не надо». Зимой менял работу, летом брал дополнительные смены; за учёбу мы платили несколько лет, иногда я переводил деньги прямо перед последним днём. Антон звонил, напоминал, а после перевода перезванивал ещё раз и спрашивал, как дела. Мы не обсуждали, сколько я спал в те месяцы.

Я гордился, когда он окончил учёбу. На выпускной ехал ночью, чтобы успеть к утру, купил по дороге рубашку, потому что свою оставил в сервисе. Антон познакомил меня с преподавателем, сказал: «Это мой брат». Я потом несколько дней вспоминал, как он это произнёс. Сейчас от той же фразы хотелось прервать разговор, и в этом было что-то мерзкое. За оплаченную учёбу мне не полагалось решать, кого брату любить. Но врать Вере я тоже не собирался, как бы он ни напоминал о семье.

Мать открыла шкаф, достала контейнер, начала укладывать остатки пирога. Сказала, что с работы приеду поздно и опять буду есть что попало. Я стоял у раковины с мокрыми руками, смотрел, как она подбирает крышку, и понимал, что сейчас просьба прозвучит ещё раз. Можно было заранее пообещать позвонить Вере, забрать еду и уйти. Мать перестала бы ждать ответа, а я получил бы повод услышать Верин голос. Она закрыла контейнер, подвинула ко мне и попросила: «Поговори с ней, Марк. Тебя она послушает. Помоги им сохранить брак».

Глава 4. Моих денег хватит

В понедельник я заняла половину Ксюшиного стола тетрадью, телефоном и конвертом с деньгами. На второй половине она пыталась позавтракать, отодвигая мои расчёты от тарелки. Я успела обзвонить родителей: двое согласились принять меня у себя, у остальных дома инструмента не было. Их уроки перенесли на среду и четверг, и теперь эти дни стояли в тетради с вопросительными знаками. Ксюша посмотрела поверх моего плеча, ткнула пальцем в строку «квартира» и спросила, зачем я вычеркнула её три раза.

— Потому что двадцать, двадцать пять и двадцать восемь — разные деньги. За двадцать однушка, в которой вместо кровати диван. За двадцать пять тоже диван, но его сфотографировали при свете.

— Тебе нужен диван или спальное место?

— Мне нужно, чтобы в объявлении «пианино можно» не означало «жалоба от соседей, съезжайте».

Ксюша спросила, разве я хочу принимать людей там, где буду жить. Я сказала, что не знаю, как оплачивать сразу два помещения. В нескольких объявлениях прямо запрещались занятия на дому; я всё равно сохраняла их на случай, если других не найдётся.

— Я комнату на Лесной смотрела, — сказала она. — Помнишь, жаловалась, что по автобусам мотаюсь? В студии, где вокал и гитара. Там преподаватель съехала, теперь они пытаются сдать целиком.

— Ты говорила, что дорого.

— Для одной дорого. Вдвоём шестнадцать поделим. Мне хватит трёх вечеров и субботы, остальные привыкли дома. Ты днём и в свои вечера. Только расписание нормально составим, а то обе приведём по ученику.

На фотографии были два стула, узкий шкаф и окно с жёлтой плёнкой в углу. Я увеличила снимок: поставить клавиатуру рядом с батареей не получится, у противоположной стены места хватало. Ксюша заметила, что я уже примеряю инструмент, и пододвинула телефон ко мне.

— Восемь в месяц. И сразу ещё четыре — моя половина залога, — посчитала я. — Потом жильё. А есть мы как будем?

— Я собираюсь как прежде. Ты мне не весь хлеб доедаешь. — Она посмотрела на закрытый конверт. — Вер, сколько уроков у тебя остаётся, если не брать новых?

Я написала число. Шестнадцать в неделю, если никто не заболеет и не передумает учить ребёнка музыке. С сентября возвращались школьники. Раньше я не складывала их так тщательно, а теперь после каждой отмены приходилось вычитать тысячу; это почему-то было тяжелее, чем смотреть на общий остаток.

— Считай. Только меня не включай в расходы за диван. Я сама тебя позвала. Когда подберёшь квартиру, тогда съедешь.

Я всё-таки записала «продукты», несмотря на её сердитый взгляд. Пятидесяти двух тысяч с небольшим хватало на комнату и самый скромный съём, если залог за квартиру не требовали за целый месяц. После этого почти ничего не оставалось. Никитиной маме пора было платить за следующие четыре урока, ещё две обещали перевод вечером. Я обвела цифру, потом стёрла кружок: деньги пока не пришли.

— Сегодня можем посмотреть? — спросила я.

— Я хозяйке напишу. Только с шести до восьми занята. Не обижайся, если трубку не возьму.

Я собрала купюры в конверт. Марку хотелось отправить фотографию тетради: пусть посмотрит, что я не просто уехала и сижу у подруги. Я не отправила. Вместо этого нашла клинику, где когда-то была у Ирины Котовой, и записалась на пятницу. У врача это оказалось единственное свободное утро до следующей недели; я запомнила время и закрыла приложение.

Антон позвонил, когда Ксюша уже застёгивала футляр. Я дождалась, пока за ней закроется дверь, и ответила.

— Доброе утро. Ты сегодня работаешь?

— Да. На выезде.

— Родителей предупредила? Мне вчера женщина написала, уточняла время. Я сказал, пусть у тебя спросит.

Это могла быть мама Сони: однажды она взяла его номер, когда я потеряла телефон. Я попросила переслать сообщение. Он сказал, что уже ответил. Потом спросил, выспалась ли я; от обычного вопроса горло опять сжалось.

— Нормально. Ты что-то хотел?

— Да. Послушай меня хотя бы две минуты. У Ксении ты долго не проживёшь, сама понимаешь. Можно пока вернуться. Найдёшь квартиру без спешки, спокойно проведёшь уроки.

— Я ищу комнату для занятий.

— Ещё и комнату? Вера, зачем тебе эти расходы?

Только что я сама задавала почти тот же вопрос Ксюше, а теперь хотелось закончить звонок. Антон объяснял, как подорожало жильё в Реченске. Я представляла, как он возвращается после клиники, идёт мимо моего кабинета. За дверью играет ученик. Мне надо дождаться конца урока, чтобы узнать, останется муж сегодня или поедет к Диане.

— А ты где будешь жить, пока я ищу? — спросила я.

— Дома. Иногда… Вера, неужели нам надо отчитываться друг перед другом? Я ведь тебе честно всё сказал.

Хотелось ответить так, чтобы ему стало больно. Я уже открыла рот, потом услышала, как он устало вздохнул, и передумала: сейчас опять начнётся про то, что со мной невозможно разговаривать.

— Я не вернусь. Если та женщина ещё напишет, дай мой номер.

— У неё он есть. Она тебе звонила.

Я проверила пропущенные: один незнакомый. Антон сразу оживился, сказал, что я сама вижу, как всё неудобно. Я обещала перезвонить и закончила разговор. Осталась с тетрадью и злостью, из-за которой едва не отменила просмотр комнаты: слишком хотелось доказать ему, что обойдусь без неё тоже.

***

Никита встретил меня в носках разного цвета и повёл к своему инструменту, не дав снять куртку. Дома у него стояло пианино, тяжёлое, коричневое, с царапиной на крышке. Мама предупредила, что левая педаль не работает, и ушла отвечать на рабочий звонок. Никита дождался, пока она скроется за дверью, и шепнул, что педаль на самом деле сломал папа, когда двигал пианино. Я сказала, что сегодня обойдёмся без неё, достала тетрадь и попросила сначала сыграть гамму.