Двадцать лет спустя. Англо-русская билингва

D'Artagnan rode carelessly among the people, as if he and his horse were made of iron; Mazarin and Guitant were talking quietly; the musketeers, who had finally recognized the cardinal, remained silent. Д’Артаньян беспечно ехал среди народа, как будто он сам и его лошадь были из железа; Мазарини и Гито тихо разговаривали; мушкетеры, наконец узнавшие кардинала, хранили молчание.

When they arrived at the Three Hundred Blind post along the Rue Saint-Thomas, Guiteau called for a junior officer. Когда по улице Святого Фомы они подъехали к посту Трехсот Слепых, Гито вызвал младшего офицера. He came forward with a report. Тот подошел с рапортом.

“Well, how are you?” – Ну, как дела? asked Guito. – спросил Гито.

“Captain,” the officer replied, “everything is going well; only in this palace, in my opinion, there is something wrong.” – Капитан, – ответил офицер, – все обстоит благополучно; только в этом дворце что-то неладно, на мой взгляд.

And he pointed with his hand to the magnificent palace that stood where the Vaudeville Theatre was later built. И он показал рукой на великолепный дворец, стоявший там, где позже построили театр Водевиль.

“In this house?” – В этом доме? asked Guiteau. – спросил Гито. “But this is the Rambouillet mansion.” – Да ведь это особняк Рамбулье.

“I don’t know if it was Rambouillet or not, but I saw with my own eyes how many suspicious people entered there. – Не знаю, Рамбулье или нет, но только я видел своими глазами, как туда входило множество подозрительных лиц.

- So that's it! – Вот оно что! - Guito burst out laughing. – расхохотался Гито. - But they are poets! – Да ведь это поэты!

“Hey, Guiteau,” said Mazarin, “don’t speak so disrespectfully of these gentlemen.” – Эй, Гито, – сказал Мазарини, – не отзывайся так непочтительно об этих господах. I myself was a poet in my youth and wrote verses in the manner of Benserade. Я сам в юности был поэтом и писал стихи на манер Бенсерада.

- You, Monsignor?! – Вы, монсеньор?!

- Yes, I do. – Да, я. Do you want me to recite it? Хочешь, продекламирую?

- That won't convince me. – Это меня не убедит. I don't understand Italian. Я не понимаю по-итальянски.

“But when they speak to you in French, you understand, my glorious and brave Guiteau,” Mazarin continued, placing his hand on his shoulder in a friendly manner, “and whatever order they give you in this language, you will carry it out?” – Зато когда с тобой говорят по-французски, ты понимаешь, мой славный и храбрый Гито, – продолжал Мазарини, дружески кладя руку ему на плечо, – и какое бы ни дали тебе приказание на этом языке, ты его исполнишь?

- Without a doubt, Monseigneur, as always, if, of course, the order comes from the Queen. – Без сомнения, монсеньор, как всегда, если, конечно, приказание будет от королевы.

“Yes, yes!” – Да, да! said Mazarin, biting his lip. – сказал Мазарини, закусывая губу. “I know you are completely devoted to her.” – Я знаю, ты всецело ей предан.

– I have been a captain in Her Majesty’s Guard for twenty years now. – Уж двадцать лет я состою капитаном гвардии ее величества.

“On your way, d’Artagnan,” said the cardinal, “everything is in order here.” – В путь, д’Артаньян, – сказал кардинал, – здесь все в порядке.

D'Artagnan, without saying a word, took his place at the head of the column with that blind obedience which is the distinguishing characteristic of a soldier. Д’Артаньян, не сказав ни слова, занял свое место во главе колонны с тем слепым повиновением, которое составляет отличительную черту солдата.

They rode along the streets of Richelieu and Vildo to the third post on the hill of Saint-Roc. Они проехали по улицам Ришелье и Вильдо к третьему посту на холме Святого Рока. This post, located almost at the very fortress wall, was the most secluded, and the part of the city adjacent to it was sparsely populated. Этот пост, расположенный почти у самой крепостной стены, был самым уединенным, и прилегающая к нему часть города была мало населена.

“Who is in charge of this post?” – Кто командует этим постом? asked the cardinal. – спросил кардинал.

“Villequier,” answered Guiteau. – Вилькье, – ответил Гито.

“Damn it!” – Черт! Mazarin cursed. – выругался Мазарини. “Talk to him yourself.” – Поговорите с ним сами. You know, we have not been on good terms since you were ordered to arrest the Duke of Beaufort: he is offended that he, the captain of the royal guard, was not entrusted with this honor. Вы знаете, мы с ним не в ладах с тех пор, как вам поручено было арестовать герцога Бофора: он в обиде, что ему, капитану королевской гвардии, не доверили эту честь.

“I know, and I have proved to him a hundred times that he is wrong, because the king, who was then four years old, could not give him such an order. – Знаю и сто раз доказывал ему, что он не прав, потому что король, которому было тогда четыре года, не мог ему дать такого приказания.

- Yes, but I could have given it to you, Guito; however, I preferred you. – Да, но зато я мог его дать, Гито; однако я предпочел вас.

Guiteau, without answering, spurred his horse and, having exchanged the password with the sentry, summoned Villequier. Гито, ничего не отвечая, пришпорил лошадь и, обменявшись паролем с часовым, вызвал Вилькье.

He approached him. Тот подошел к нему.

“Ah, it’s you, Guito!” – А, это вы, Гито! he said grumpily, as was his custom. – проговорил он ворчливо, по своему обыкновению. “What the hell did you come here for?” – Какого черта вы сюда явились?

– I came to find out what’s new with you. – Приехал узнать, что у вас нового.

– What do you want? – А чего вы хотите? They shout: “Long live the king!” Кричат: «Да здравствует король! and “Down with Mazarin!” » и «Долой Мазарини! This is nothing new: we have become accustomed to such shouts lately. » Ведь это уже не новость: за последнее время мы привыкли к таким крикам.

“And you yourself echo them?” – И сами им вторите? – Guito asked laughing. – смеясь, спросил Гито.

– To tell the truth, sometimes I want to! – По правде сказать, иной раз хочется! In my opinion, they are right, Guiteau; and I would gladly give up all the salary I have not been paid for five years, if only the king were now five years older! По-моему, они правы, Гито; и я охотно бы отдал все не выплаченное мне за пять лет жалованье, лишь бы король был теперь на пять лет старше!

- I see! – Вот как! And what would have happened if the king had been five years older? А что было бы, если бы король был на пять лет старше?

– It would be like this: the king, if he were of age, would give orders himself, and it is much more pleasant to obey the grandson of Henry IV than the son of Pietro Mazarin. – Было бы вот что: король, будь он совершеннолетним, стал бы сам отдавать приказания, а гораздо приятнее повиноваться внуку Генриха Четвертого, чем сыну Пьетро Мазарини. For the king, damn it, I would die with pleasure; but to lay down my life for Mazarin, as almost happened today with your nephew! За короля, черт возьми, я умру с удовольствием; но сложить голову за Мазарини, как это чуть не случилось сегодня с вашим племянником!. .. . No heaven will console me for this, no matter what position they give me there. Никакой рай меня в этом не утешит, какую бы должность мне там ни дали.

“Very well, very well, Captain Vilquier,” said Mazarin, “rest assured, I will report your loyalty to the king.” – Хорошо, хорошо, капитан Вилькье, – сказал Мазарини, – будьте покойны, я доложу королю о вашей преданности. And, turning to his companions, he added: “Let’s go, gentlemen; everything is in order.” – И, обернувшись к своим спутникам, прибавил: – Едем,господа; все в порядке.

– Well, well! – Вот так штука! – exclaimed Vilquier. – воскликнул Вилькье. – Mazarin himself is here! – Сам Мазарини здесь! So much the better: I’ve been itching to tell him to his face what I think of him for a long time. Тем лучше: меня уже давно подмывало сказать ему в глаза, что я о нем думаю. You’ve given me a good opportunity, Guiteau, and although you hardly had good intentions, I still thank you. Вы доставили мне подходящий случай, Гито, и хотя у вас вряд ли были добрые намерения, я все же благодарю вас.

He turned on his heel and walked into the guardhouse, whistling a rebel song. Он повернулся на каблуках и ушел в караульню, насвистывая фрондерскую песенку.

Mazarin rode the entire return journey in thought: everything he had heard from Comminges, Guitant, and Villequier convinced him that in a difficult moment no one would stand up for him except the queen; and the queen so often abandoned her friends that her support sometimes seemed to the minister, despite all the measures he had taken, very unreliable and dubious. Весь обратный путь Мазарини ехал в раздумье: все услышанное им от Коменжа, Гито и Вилькье убеждало его, что в трудную минуту за него никто не постоит, кроме королевы; а королева так часто бросала своих друзей, что поддержка ее казалась иногда министру, несмотря на все принятые им меры, очень ненадежной и сомнительной.

During his night journey, which lasted about an hour, the cardinal, while questioning Comminges, Guitant, and Villequier, never ceased to observe one man. В продолжение своей ночной поездки, длившейся около часа, кардинал, расспрашивая Коменжа, Гито и Вилькье, не переставал наблюдать одного человека. This musketeer, who remained calm in the face of popular storms and did not even raise an eyebrow at Mazarin’s jokes or the ridicule of which the cardinal himself was the subject, seemed to him an unusual man and sufficiently seasoned for the events that were taking place, and even more so for those that were to come. Этот мушкетер, который сохранял спокойствие перед народными грозами и даже бровью не повел ни на шутки Мазарини, ни на те насмешки, предметом которых был сам кардинал, казался ему человеком необычным и достаточно закаленным для происходящих событий, а еще больше для надвигающихся в будущем.

Moreover, the name d'Artagnan was not entirely unfamiliar to him, and although he, Mazarin, had arrived in France only in 1634 or 1635, that is, seven or eight years after the events we described in the previous book, he had nevertheless heard somewhere that this was the name of a man who had once shown (he had already forgotten under what circumstances) miracles of dexterity, courage and devotion. К тому же имя д’Артаньяна не было ему совсем незнакомо, и хотя он, Мазарини, явился во Францию только в 1634 или 1635 году, то есть лет через семь-восемь после происшествий, описанных нами в предыдущей книге, он все-таки где-то слышал, что так звали человека, проявившего однажды (он уже позабыл, при каких именно обстоятельствах) чудеса ловкости, смелости и преданности.

This thought occupied him so much that he resolved to immediately look into the matter, but it was not d'Artagnan he was going to turn to for information about d'Artagnan! Эта мысль настолько занимала его, что он решил немедленно разобраться в этом деле, но за сведениями о д’Артаньяне не к д’Артаньяну же было обращаться! From certain words spoken by the lieutenant of the musketeers, the cardinal recognized him as a Gascon; and Italians and Gascons are too much alike and understand each other too well to trust what each of them can say about himself. По некоторым словам, произнесенным лейтенантом мушкетеров, кардинал признал в нем гасконца; а итальянцы и гасконцы слишком схожи и слишком хорошо понимают друг друга, чтобы относиться с доверием к тому, что каждый из них может наговорить о самом себе. Therefore, when they rode up to the wall that surrounded the garden of the Palais-Royal, the cardinal knocked on the gate (approximately in the place where the Café Foy now stands), thanked d'Artagnan and, asking him to wait in the courtyard, made a sign to Guitaud to follow him. Поэтому, когда они подъехали к стене, окружавшей сад Пале-Рояль, кардинал постучался в калитку (примерно в том месте, где сейчас находится кафе «Фуа»), поблагодарил д’Артаньяна и, попросив его обождать во дворе, сделал знак Гито следовать за собой. Both dismounted, threw the reins to the footman who opened the gate, and disappeared into the garden. Оба сошли с лошадей, бросили поводья лакею, отворившему калитку, и исчезли в саду.

“Dear Guiteau,” said the cardinal, taking the old captain of the guard by the arm, “you reminded me recently that you have been in the Queen’s service for more than twenty years. – Дорогой Гито, – сказал кардинал, беря под руку старого гвардейского капитана, – вы мне напомнили недавно, что уже более двадцати лет состоите на службе королевы.

“Yes, that’s true,” Guito replied. – Да, это так, – ответил Гито.

“So, my dear Guiteau,” continued the cardinal, “I have noticed that, in addition to your courage, which is beyond all doubt, and your loyalty, which has been proven many times, you are also distinguished by an excellent memory. – Так вот, мой милый Гито, – продолжал кардинал, – я заметил, что вы, кроме вашей храбрости, которая не подлежит никакому сомнению, и много раз доказанной верности, отличаетесь еще и превосходной памятью.

“Have you noticed that, Monsignor?” – Вы это заметили, монсеньор? said the captain of the guard. – сказал гвардейский капитан. “Damn it, so much the worse for me.” – Черт, тем хуже для меня.

- Why? – Почему?

– Without a doubt, one of the main virtues of a courtier is the ability to forget. – Без сомнения, одно из главных достоинств придворного – это умение забывать.

“But you, Guiteau, are not a courtier, you are a brave soldier, one of those glorious warriors who still remain from the time of Henry IV and, unfortunately, will soon be completely extinct. – Но вы, Гито, не придворный, вы храбрый солдат, один из тех славных воинов, которые еще остались от времен Генриха Четвертого и, к сожалению, скоро совсем переведутся.

– Damn it, Monsignor! – Черт побери, монсеньор! Did you invite me here to have my horoscope drawn up? Уж не пригласили ли вы меня сюда для того, чтобы составить мой гороскоп?

“No,” replied Mazarin, laughing, “I invited you to ask if you noticed our lieutenant of the musketeers.” – Нет, – ответил Мазарини, смеясь, – я пригласил вас, чтобы спросить, обратили ли вы внимание на нашего лейтенанта мушкетеров.

- D'Artagnan? – Д’Артаньяна?

- Yes. – Да.

“I had no need to pay attention to him, Monsignor: I have known him for a long time. – Мне ни к чему было обращать на него внимание, монсеньор: я уже давно его знаю.

- What kind of person is this? – Что же это за человек?

“What kind of man is he?” – Что за человек? exclaimed Guiteau, surprised by the question. – воскликнул Гито, удивленный вопросом. “A Gascon.” – Гасконец.

“I know that; but I wanted to ask: can he be completely trusted?” – Это я знаю; но я хотел спросить: можно ли ему вполне довериться?

“Monsieur de Treville treats him with great respect, and Monsieur de Treville, as you know, is one of the Queen’s best friends. – Господин де Тревиль относится к нему с большим уважением, а господин де Тревиль, как вы знаете, один из лучших друзей королевы.

– I would like to know if he has proven himself in practice… – Я хотел бы знать, показал ли он себя на деле…

- A brave soldier? – Храбрым солдатом? I can answer you right away. На это я могу ответить вам сразу. I was told that at the siege of La Rochelle, at Susa, at Perpignan, he did more than his duty required. Мне говорили, что при осаде Ла-Рошели, под Сузой, под Перпиньяном он совершил больше, чем требовал его долг.

- But you know, dear Guiteau, we poor ministers often need other kinds of people, not only brave men. – Но вы знаете, милый Гито, мы, бедные министры, нуждаемся часто и в другого рода людях, не только в храбрецах. We need clever people. Мы нуждаемся в ловких людях. D'Artagnan, under the late cardinal, seems to have been involved in a major intrigue, from which, according to rumors, he extricated himself very skillfully? Д’Артаньян при покойном кардинале, кажется, был замешан в крупную интригу, из которой, по слухам, выпутался очень умело?

“Monseigneur, on this matter,” said Guitaud, who realized that the cardinal wanted to force him to spill the beans, “I must say that I have little faith in rumors and fabrications. – Монсеньор, по этому поводу, – сказал Гито, который понял, что кардинал хочет заставить его проговориться, – я должен сказать, что мало верю всяким слухам и выдумкам. I myself never get involved in any intrigues, and if sometimes I am let into other people’s, it is not my secret, and Your Eminence will approve of me for keeping it for the sake of the one who has trusted me.” Сам я никогда не путаюсь ни в какие интриги, а если иногда меня и посвящают в чужие, то ведь это не моя тайна, и ваше преосвященство одобрит меня за то, что я храню ее ради того, кто мне доверился.

Mazarin shook his head. Мазарини покачал головой.

“Ah,” he said, “honestly, there are some lucky ministers who find out everything they want to know.” – Ах, – сказал он, – честное слово, бывают же счастливцы министры, которые узнают все, что хотят знать.

“Monseigneur,” replied Guiteau, “such ministers do not measure all people by the same yardstick: for military affairs they use military men, for intrigues – intriguers. – Монсеньор, – ответил Гито, – такие министры не меряют всех людей на один аршин: для военных дел они пользуются военными людьми, для интриг – интриганами. Turn to any intriguer of the times you speak of, and from him you will learn whatever you want... for a fee, of course. Обратитесь к какому-нибудь интригану тех времен, о которых вы говорите, и от него вы узнаете, что захотите… за плату, разумеется.

“Okay,” Mazarin winced, as he always did when the conversation turned to money in the sense that Guiteau had mentioned it, “we’ll pay… if there’s no other way.” – Хорошо, – поморщился Мазарини, как всегда бывало, когда речь заходила о деньгах в том смысле, как про них упомянул Гито, – заплатим… если иначе нельзя.

“Do you really want me to point out to you the person who was involved in all the intrigues of that time?” – Вы действительно желаете, чтобы я указал вам человека, участвовавшего во всех кознях того времени?

– Per Vasso! – Per Вассо! – exclaimed Mazarin, beginning to lose patience. – воскликнул Мазарини, начиная терять терпение. – I’ve been telling you this for an hour now, you stubborn head! – Уже целый час я толкую вам об этом, упрямая голова!

“There is a person who seems quite suitable, but will he agree to talk?” – Есть человек, по-моему, вполне подходящий, но только согласится ли он говорить?

- I'll take care of that. – Уж об этом позабочусь я.

- Ah, Monsignor, it is not always easy to make a man speak who prefers to remain silent. – Ах, монсеньор, не всегда легко заставить говорить человека, предпочитающего молчать.

- Bah! – Ба! With patience you can achieve anything. Терпением можно всего добиться. So, who is he? Итак, кто он?

– Count Rochefort. – Граф Рошфор.

- Count Rochefort? – Граф Рошфор?

- Yes, but unfortunately he disappeared about four years ago, and I don’t know what happened to him. – Да, но, к несчастью, он исчез года четыре назад, и я не знаю, что с ним сталось.

“I know, Guiteau,” said Mazarin. – Я-то знаю, Гито, – сказал Мазарини.

- So why did you just now complain, Your Eminence, that you don’t know anything? – Так почему же вы сейчас жаловались, ваше преосвященство, что ничего не знаете?

“So you think,” said Mazarin, “that this Rochefort… – Так вы думаете, – сказал Мазарини, – что этот Рошфор…

“He was devoted to the cardinal body and soul, Monsignor.” – Он был предан кардиналу телом и душой, монсеньор. But I warn you, it will cost you dearly: the late cardinal was generous with his favorites. Но предупреждаю, это будет вам дорого стоить: покойный кардинал был щедр со своими любимцами.

“Yes, yes, Guiteau,” said Mazarin, “the Cardinal was a great man, but he had this very flaw.” – Да, да, Гито, – сказал Мазарини, – кардинал был великий человек, но этот-то недостаток у него был. Thank you, Guiteau, I will take advantage of your advice, and today at that. Благодарю вас, Гито, я воспользуюсь вашим советом, и притом сегодня же.

At this time both interlocutors approached the courtyard of the Palais Royal; the cardinal dismissed Guiteau with a wave of his hand and, noticing the officer pacing back and forth across the courtyard, approached him. Оба собеседника подошли в это время ко двору Пале-Рояль; кардинал движением руки отпустил Гито и, заметив офицера, шагавшего взад и вперед по двору, подошел к нему.

It was d'Artagnan, who was waiting for the cardinal at his command. Это был д’Артаньян, ожидавший кардинала по его приказанию.

“Come to me, Monsieur d’Artagnan,” said Mazarin in his most pleasant voice, “I have a message for you.” – Пойдемте ко мне, господин д’Артаньян, – проговорил Мазарини самым приятным голосом, – у меня есть для вас поручение.

D'Artagnan bowed, followed the cardinal down the secret staircase, and a minute later found himself in the study where he had already been that evening. Д’Артаньян поклонился, прошел вслед за кардиналом по потайной лестнице и через минуту очутился в кабинете, где уже побывал в этот вечер.

The cardinal sat down at his desk and jotted down a few lines on a piece of paper. Кардинал сел за письменный стол и набросал несколько строк на листке бумаги.

D'Artagnan stood and waited dispassionately, without impatience or curiosity, like a military machine, ready to act or, more accurately, to carry out someone else's will. Д’Артаньян стоял и ждал бесстрастно, без нетерпения и любопытства, словно военный автомат, готовый к действию или, вернее, к выполнению чужой воли.

The cardinal folded the note and sealed it with his seal. Кардинал сложил записку и запечатал ее своей печатью.

“Monsieur d’Artagnan,” he said, “deliver this order immediately to the Bastille and bring back from there the man mentioned here.” – Господин д’Артаньян, – сказал он, – доставьте немедленно этот ордер в Бастилию и привезите оттуда человека, о котором здесь говорится. Take a carriage and an escort and keep a close eye on the prisoner. Возьмите карету и конвой да хорошенько смотрите за узником.

D'Artagnan took the letter, saluted, turned left, no worse than any sergeant on drill, left the office, and a moment later his abrupt and calm voice was heard: Д’Артаньян взял письмо, отдал честь, повернулся налево кругом, не хуже любого сержанта на ученье, вышел из кабинета, и через мгновение послышался его отрывистый и спокойный голос:

– Four guards, a carriage, my horse. – Четырех конвойных, карету, мою лошадь.

Five minutes later, the wheels of the carriage and the horseshoes of the horses began to clatter on the pavement. Через пять минут колеса кареты и подковы лошадей застучали по мостовой.

Chapter III Глава III

Two ancient enemies Два старинных врага

When d'Artagnan arrived at the Bastille, half past eight had struck. Когда д’Артаньян подъехал к Бастилии, пробило половину девятого.

He ordered that he be reported to the commandant of the prison, who, having learned that the officer had arrived with an order from the cardinal and at his command, went out to meet the messenger on the porch. Он велел доложить о себе коменданту тюрьмы, который, узнав, что офицер приехал с приказом от кардинала и по его повелению, вышел встречать посланца на крыльцо.

The commandant of the Bastille at that time was Mr. du Tremblay, brother of Richelieu's formidable favorite, the famous Capuchin Joseph, nicknamed the Grey Cardinal. Комендантом Бастилии был в то время г-н дю Трамбле, брат грозного любимца Ришелье, знаменитого капуцина Жозефа, прозванного Серым Кардиналом.

When, during the imprisonment of Marshal Bassompierre in the Bastille, who had served exactly twelve years, his comrades in misfortune, dreaming of freedom, would say to each other: “I will be released then,” “And I then,” Bassompierre would declare: “And I, gentlemen, will be released when Monsieur du Tremblay is released.” Когда во времена заключения в Бастилии маршала Бассомпьера, просидевшего ровно двенадцать лет, его товарищи по несчастью, мечтая о свободе, говорили, бывало, друг другу: «Я выйду тогда-то», «А я тогда-то», Бассомпьер заявлял: «А я, господа, выйду тогда, когда выйдет и господин дю Трамбле». He was hinting that after the death of Cardinal du Tremblay would inevitably lose his place in the Bastille, while he, Bassompierre, would take his place at court. Он намекал на то, что после смерти кардинала дю Трамбле неминуемо потеряет свое место в Бастилии, тогда как он, Бассомпьер, займет свое – при дворе.