Любовь по запаху, или Слепая сыщица из Тихого Брода

А через Петера — видела.

* * *

У входа в шатёр нас встретил Жюльен.

Фиалки. Волной. Я сунула руку в карман, сжала мешочек с полынью.

— Мадемуазель Ройс! — Голос — бархатный, радостный. Тук-тук-тук-тук. Ровно. — Как я счастлив! И… — Пауза. Маленькая. — И ваш друг. Сын мельника. Петер, кажется?

— Петер, — сказал Петер.

— Добро пожаловать, Петер, — сказал Жюльен. — Проходите. Тётушка ждёт.

Шорох. Он откинул полог.

Внутри было тепло. Душно. Пахло так, что у меня закружилась голова.

Фиалки. Розы. Жасмин. Ландыш. Сирень. Мускус. Амбра. Ваниль. Корица. Сандал. Всё сразу. Как будто кто-то разбил сотню флаконов на полу. Как в лавке у южного торговца, о которой рассказывала вдова Мартенс, — она бывала на юге в молодости.

Я остановилась на пороге. Зажмурилась — по привычке, хотя это ничего не меняет.

— Лотта, — шепнул Петер мне на ухо. — Ты в порядке?

— Много, — прошептала я. — Слишком много. Я ничего не различаю.

— Держись за меня.

Я взяла его под руку. Его рука — твёрдая, большая, тёплая. Под пальцами — рукав рубахи. Грубый лён. Пахнет мукой.

Это помогло. Немножко. Как будто среди сотни запахов — один знакомый. Свой. Якорь.

— Опиши, — шепнула я.

Петер помолчал.

— Внутри — красное, — сказал он тихо. Мне в ухо. — Ковры. Подушки. Много подушек. На полу. Как… как сено в амбаре. Только шёлковое. Низкий стол. Медный. Круглый. Блестит. На столе — чашки. Пять. Маленькие. Как напёрстки. Белые. С золотом. Чайник. Медный. С длинным носом. Как цапля. Сладости. Много. На блюдах. Розовые, жёлтые, белые. Как… как камешки на реке. — Пауза. — И полки. Вдоль стен. До верха. На полках — флаконы. Сотни. Разные. Стеклянные. Разноцветные. Как… как леденцы у Ильзы в коробке.

— А мадам?

Пауза.

— Сидит, — сказал Петер. — На подушках. В центре. В лиловом. Платье — как… как баклажан. Блестящее. Перья на голове. Лиловые. Как… как хвост у петуха. Только лиловый. Лицо — белое. Напудренное. Как мука. Губы — красные. Как… — Пауза. — Как вишня. Давленая.

— Глаза?

Пауза. Длинная.

— Смотрят, — сказал Петер. Совсем тихо. — На тебя. Не на лицо. — Пауза. — На медальон.

* * *

— Мадемуазель Ройс!

Голос. Бархатный. Низкий. Сладкий. С южным выговором. Гладкий, как масло.

У меня по спине побежали мурашки. Как в первый день.

— Мадам Мирр, — сказала я.

— Садитесь, садитесь, дорогая! Вот здесь, рядом со мной! На подушки! Жюльен, помоги мадемуазель! Ах, бедняжка. С тростью. Как трогательно.

Шорох. Руки Жюльена — на моём локте. Прохладные. Пахнут фиалками. Петер не отпустил мой другой локоть. Мы сели — я на подушку рядом с мадам, Петер — рядом со мной. Жюльен — напротив.

Мадам Мирр была совсем близко. На расстоянии вытянутой руки.

Фиалки. Конечно. Громко. Сладко.

А под фиалками…

Я задержала дыхание. Потом вдохнула. Медленно. Глубоко.

Под фиалками — женщина. Тёплая кожа. Пудра — рисовая. Помада — вишнёвая. Шёлк — нагретый телом. Вино — сладкое, южное, она пила недавно.

И — мирра.

Глубоко. На самом дне. Тёплая, смолистая, сладкая, церковная. Как в храме на Кожевенной улице, куда мама водила нас с Алой по праздникам. Как ладан, только тяжелее.

Как в той комнате.

Тёмной. Душной. Где пахло лекарствами и болезнью. Где на кровати лежала мама — кашляла, кашляла, кашляла. А у двери стоял кто-то. И от этого кого-то пахло миррой.

Мне было девять. Это было после капель. Я уже не видела. Я только слышала. Голос. Женский. Тихий. Гладкий. Как масло.

«Он велел передать. Это — последнее. Больше не будет».

И звон. Монеты. Много монет. В мешочке.

И мамин голос. Слабый. «Уходите».

Я сидела на шёлковой подушке в шатре мадам Мирр. И не могла дышать.

— Мадемуазель? — Голос мадам. Ласковый. — Вам нехорошо? Здесь душно, я понимаю. Ароматы. Для непривычного носа…

— Нет, — сказала я. Мой голос прозвучал странно. Чуть выше, чем обычно. — Всё хорошо. Просто… очень много.

— Ах, я понимаю! — Мадам засмеялась. — Жюльен говорит, у вас удивительный нос. Самый чуткий в округе. — Шорох. Она наклонилась ко мне. Мирра. Ближе. — Скажите. Что вы чуете? Здесь? Сейчас?

Я сжала руку Петера. Под шёлковой подушкой. Он сжал в ответ.

— Фиалки, — сказала я. — Розы. Жасмин. Ландыш. Сирень. Мускус. Амбра. Ваниль. Корица. Сандал.

— Изумительно! — воскликнула мадам. — А ещё?

Мирра, подумала я. Мирра. Вы.

— Сладости, — сказала я вслух. — На столе. Медовые. С орехами.

— Изумительно! — повторила мадам. — Жюльен, ты слышишь? Она различает даже сладости! Сквозь всё это! — Пауза. — Какой дар. Какой редкий дар. — Ещё пауза. Её пальцы — я почувствовала — коснулись моего горла. Легко. Как бабочка. Медальона. — И какой прелестный медальон. Можно?

Я не ответила.

Её пальцы взяли медальон. Повернули. Я чувствовала, как цепочка натягивается на шее.

— Старинная работа, — сказала мадам задумчиво. — Столичная. «Э» и «А». — Пауза. — Фамильный?

— Мамин, — сказала я.

— А мама ваша… — Пальцы всё ещё держали медальон. — Анна, если не ошибаюсь?

Тишина.

Я не говорила. Я никогда не говорила ей. И Жюльену не говорила. Никому в караване. Я сказала «мамин». И всё.

— Откуда вы знаете? — спросила я. Тихо.

Пауза.

Совсем маленькая. Меньше вдоха.

А потом — смех. Мадам Мирр засмеялась. Бархатно. Легко.