Филадельфийская история

Владимир Давыдов

Филадельфийская история

Предисловие переводчика и автора новеллизации

Дорогой читатель!

Перед вами книга, имеющая необычную и блистательную судьбу. В её основе лежит одна из самых искромётных, тонких и элегантных пьес двадцатого века — «Филадельфийская история», написанная американским драматургом Филиппом Барри в 1939 году.

Большинству ценителей классического кинематографа эта история знакома по одноимённому шедевру Голливуда 1940 года, собравшему созвездие звёзд первой величины — Кэтрин Хепбёрн, Кэри Гранта и Джеймса Стюарта, завоевавшему две премии «Оскар» и навсегда вошедшему в золотой фонд мирового кино.

Однако драматургическая форма, при всей её стремительности, оставляет за кадром главное — внутренний мир героев. На сцене и киноэкране мы видим лишь жесты, слышим быструю пикировку диалогов и замечаем внешние повороты сюжета. Но что происходит в душе «ледяной богини» Трейси Лорд, когда затихают аплодисменты предсвадебного вечера? О чём думает циничный репортер Мак Коннор, вглядываясь в лунную гладь бассейна? И какую боль скрывает за ироничной улыбкой её бывший муж Декстер Хэвен?

Работая над этой новеллизацией, я ставил перед собой цель превратить лаконичный сценический текст в полноценный классический роман. Сохранив весь искромётный юмор, ритм и неповторимый шарм оригинала, я постарался развернуть «подводную часть айсберга»: оживить закадровые сцены, наполнить пространство ароматами и воздухом аристократического загородного имения 1930-х годов и дать каждому персонажу голос для внутренних монологов.

«Филадельфийская история» — это не просто изящная романтическая комедия о любовном четырехугольнике накануне свадьбы века. Это глубокая и очень человечная история о преодолении гордыни. О том, как трудно порою сойти с пьедестала собственной безупречности, научиться прощать чужие ошибки и понять, что настоящая любовь невозможна без сострадания и чуткости к человеческим слабостям.

Приглашаю вас перенестись в уютное имение на Главной линии Филадельфии, где среди хрустальных бокалов с шампанским, ночных купаний под луной и светских скандалов решаются судьбы настоящей любви.

Владимир Давыдов

Главные и второстепенные герои

Сводная карточка главных персонажей пьесы «Филадельфийская история» с разбором их роли, арки и психологического типажа:

1. Трейси Лорд

Роль: Главная героиня, светская львица из высшего общества Филадельфии.

Характер: Умная, остроумная, волевая, но невероятно гордая и требовательная к людям. Находится на пьедестале собственной безупречности и ожидает от окружающих абсолютного идеала.

Арка в сюжете: Путь от «ледяной бронзовой статуи», не прощающей чужих ошибок (отца, первого мужа), к живой, уязвимой женщине, осознающей собственное несовершенство и способной на глубокое сострадание и прощение.

2. К. Декстер Хэвен

Роль: Первый муж Трейси, представитель того же аристократического круга, дизайнер и строитель яхт.

Характер: Обаятельный, ироничный, харизматичный плейбой. Умеет видеть людей насквозь и не боится говорить Трейси правду в лицо.

Арка в сюжете: Проходит путь от обиженного экс-супруга до мудрого защитника Трейси. Единственный, кто любит её настоящей (со всеми недостатками), а не как «идеальный трофей».

3. Маколей «Мак» Коннор

Роль: Журналист и репортер скандального журнала «Судьба», параллельно пишущий серьёзную художественную прозу.

Характер: Циничный, острослов, откровенный левак по взглядам, презирающий «праздных богачей».

Арка в сюжете: Попадая в дом Лордов, избавляется от классовых стереотипов. Переживает мгновенную влюбленность в Трейси, разглядев в ней за внешней спесью глубокую и страстную натуру, но в итоге поступает как благородный джентльмен.

4. Элизабет «Лиз» Имбри

Роль: Фотограф журнала «Судьба», напарница Мака.

Характер: Прагматичная, умная, наблюдательная и ироничная женщина с прекрасным чувством юмора.

Арка в сюжете: Давно и безответно влюблена в Мака. Спокойно и с пониманием наблюдает за его увлечением Трейси, оставаясь для него надёжной опорой и в конечном счёте получая его верность и любовь.

5. Джордж Киттредж

Роль: Жених Трейси, управляющий угольной компанией.

Характер: «Человек, сделавший себя сам». Серьёзный, амбициозный, правильный, но лишенный тонкости, юмора и благородства духа.

Арка в сюжете: Боготворит Трейси как символ высшего общества и идеал, но при первом же подозрении на ошибку превращается в мелочного и ханжеского судью, раскрывая свою собственную неполноценность.

Второстепенные, но важные персонажи

Сет Лорд: Отец Трейси. Неверный супруг, ушедший к молодой танцовщице. Своей жесткой правдой на предсвадебном вечере запускает в Трейси процесс переосмысления жизни.

Маргарет Лорд: Мать Трейси. Добродетельная, интеллигентная женщина, пытающаяся сохранить лицо семьи посреди скандалов.

Дина Лорд: Младшая сестра Трейси (13 лет). Эксцентричный, проницательный и озорной подросток, добавляющий искрометного юмора в семейные сцены.

Александр «Сенди» Лорд: Брат Трейси, работающий в журнале и вынужденный ввести репортеров в дом, чтобы скрыть скандал отца.

Место действия

География пьесы «Филадельфийская история» — это не просто декорации, а важный социальный и культурный контекст, на котором строится весь конфликт произведения.

Действие разворачивается в крайне специфической локации — на так называемой «Главной линии» Филадельфии.

1. Главная локация: Поместье семьи Лорд

Регион: окрестности Филадельфии, штат Пенсильвания.

Место действия: загородный дом Сета и Маргарет Лорд. Точный адрес в пьесе не указан.

«Главная линия» — историческое название престижных пригородов Филадельфии вдоль железной дороги. В пьесе эта среда определяет привычки и общественный круг семьи Лорд.

Атмосфера в новеллизации: загородный дом, террасы, сад и бассейн. Подробности оформления усадьбы представляют собой художественное развитие сценического пространства.

2. Социальные миры героев

География пьесы четко делит персонажей по их происхождению и формирует их мировоззрение:

Мир Трейси и Декстера — состоятельное общество пригородов Филадельфии, семейные связи, светские обязанности и привычная обеспеченность.

Уилкс-Барре связан в пьесе с будущим переездом Трейси после свадьбы с Джорджем. Конкретные обстоятельства детства Джорджа не следует выводить только из его работы в угольной промышленности.

Нью-Йорк связан с миром прессы и семейным скандалом Лордов. Точный адрес редакции в данном тексте пьесы не установлен.

3. Пространство авторского продолжения

Дополнительные места действия помогают расширить мир новеллизации, но не все они названы в пьесе Барри.

Ньюпорт, штат Род-Айленд:

Место действия авторского продолжения, посвящённого Трейси и Декстеру. Его не следует представлять как место действия оригинальной пьесы.

Саут-Бенд, штат Индиана:

В пьесе Мак рассказывает, что его отец преподавал в средней школе Саут-Бенда. Утверждение, будто Мак происходит из Бруклина или Нижнего Ист-Сайда, не подтверждается этим текстом.

География и атмосфера новеллизации

Контраст воздуха и запахов: Показать разницу между пыльным, суетливым Нью-Йорком и свежим, наполненным ароматом скошенной травы и хвои воздухом загородной Филадельфии.

Архитектурный шик: Подробно описать интерьеры поместья — дубовые панели, семейные портреты в тяжелых рамах, серебряные сервизы и хрусталь. На страницах книги это создает то самое ощущение «уютной аристократической классики», за которое читатели любят подобные произведения.

Глава первая. Накануне свадьбы

На семнадцатой благодарственной записке Трейси Лорд обнаружила, что в третий раз благодарит тётю за одну и ту же сахарницу.

Она поднесла листок к свету. За стеклянными дверями веранды лежало пасмурное июньское утро; ровный серый свет делал бумагу голубоватой, и от этого чернила казались ещё чернее. Исправлять было невозможно. В такой записке каждое слово должно было выглядеть так, словно возникло легко, от избытка нежности к дарителю. Зачёркнутая сахарница выдала бы всё.

Трейси скомкала листок и положила рядом с двумя предыдущими. Три одинаковых белых комочка выстроились на краю кресла. Это походило на соревнование, в котором она пока проигрывала.

— Дина, будь добра, подай мне список. Тот, на котором ещё можно что-нибудь разобрать.

Младшая сестра лежала на диване, согнув одну ногу и упираясь пяткой в подлокотник. Из-за длинных печатных листов виднелись только кончик носа и растрёпанные волосы. Она перевернула страницу, что-то перечитала и протянула руку к столику, не отводя глаз от текста. Пальцы прошлись мимо списка, задели пустую чашку и остановились.

— Ты могла бы попробовать посмотреть, — сказала Трейси.

Дина опустила листы.

— Я думала, ты любишь, когда люди делают несколько вещей сразу.

— Только если хотя бы одна из них им удаётся.

Сестра села, нашла список под открытым конвертом и отнесла его к креслу. На коленях у Трейси лежала кожаная папка для письма. Она устроилась боком, вытянув ноги в светлых брюках, и писала с таким сосредоточенным видом, будто от благодарности за салатные вилки зависела судьба угольной промышленности Пенсильвании.

— Ты будешь в этом замуж выходить? — спросила Дина.

— Непременно. В кармане поместится кольцо.

— Хорошо бы. Все хоть удивятся.

Трейси подняла глаза, но Дина уже вернулась на диван. Разговор явно не стоил того, чтобы ради него прерывать чтение. Удивительно: ещё недавно младшая сестра могла полчаса наблюдать, как Трейси укладывает волосы, и каждую заколку принимала за часть великой тайны взрослой жизни. Теперь она смотрела на неё с опасливым любопытством, словно тайна раскрылась и оказалась не вполне приличной.

В соседней комнате передвинули стул. Послышался голос Томаса, дававшего распоряжения кому-то из слуг; за ним — осторожный звон стекла. Со вчерашнего дня дом жил чужими шагами. В комнаты вносили цветы, выносили мебель, двери то и дело оставались открытыми. Даже знакомый скрип доски в коридоре звучал чаще обычного. Трейси знала этот скрип с детства: если не наступить на самый край, доска неизбежно жаловалась. Сегодня никому не было до неё дела.

Завтра всё закончится. Уедут гости, исчезнут коробки, мать сможет перестать считать стулья. А сама Трейси будет уже не здесь.

Она прижала ладонью загнувшийся угол списка и написала имя следующей тёти.

Маргарет Лорд появилась из холла с тремя коробками в руках. Верхняя держалась наискось, нижняя упиралась ей в подбородок. Увидев мать, Трейси быстро переложила папку и поднялась, но та уже поставила ношу на стол.

— Не вставай. Если ты перестанешь писать, нам придётся благодарить людей на Рождество.

На щеке Маргарет остался след от острого края коробки. Она провела по нему пальцем, проверяя, нет ли царапины, и тотчас занялась лентами. Трейси посмотрела на её руки: тонкая кожа, короткие ногти, знакомое обручальное кольцо. За последние недели мать стала часто перебирать это кольцо. Сейчас пальцы были заняты узлом, и Трейси почувствовала к упрямой ленте почти благодарность.

— С подарками что-то случилось, — сказала Маргарет. — Карточки лежали отдельно. По крайней мере две. Я спрашивала Элси, но она уверяет, что никому ничего не передавала.

— Дай посмотреть.

Из первой коробки извлекли серебряное блюдо. Во второй оказалась ваза, тяжёлая и настолько прозрачная, что Трейси поначалу увидела только пальцы матери, странно увеличенные стеклом. В третьей лежал небольшой футляр.

Маргарет разложила перед дочерью карточки.

— Если это от Генриетты, она обидится, когда мы назовём блюдо вазой.

— А если ваза от Генриетты, она обидится, когда мы назовём её блюдом. Придётся написать, что мы восхищены её выбором.

— Это ничего не значит.

— Зато безошибочно.

Маргарет посмотрела на неё поверх карточки. В уголках её глаз обозначилась улыбка, но она не успела развиться: из дивана донеслось возмущённое фырканье.

— Ну и мерзость, — сказала Дина.

— Пожалуйста, не о свадебных подарках, — попросила мать.

— Я не о подарках. Тут гораздо хуже.

Дина встряхнула свои листы. Они были узкими и длинными, со следами типографской краски на сгибах. Трейси только теперь заметила на полях карандашные пометки. Это были не газетные страницы и не урок, который сестра должна была готовить к осени.

— Где ты это взяла?

— У Сенди.

— В его комнате?

— Теперь там комната ребёнка. У них всё стало комнатой ребёнка. Даже там, где его нет.

Маргарет отвлеклась от карточек.

— Дина, я просила тебя не трогать вещи брата. Особенно бумаги.

— Они лежали сверху.

— На чём?

Дина с минуту подумала.

— На остальных бумагах.

Трейси протянула руку. Сестра прижала листы к груди.

— Я ещё не дочитала.

— Тогда, возможно, дочитаешь вместе со мной.

У Дины был свой способ отдавать то, что ей не хотелось отдавать: она делала вид, будто её попросили об одолжении. Поднялась, старательно выровняла края корректуры и положила её на папку с записками. Потом осталась стоять у плеча Трейси, не оставляя сомнений, что право собственности признаёт лишь временно.

Наверху первой полосы стояло название журнала: Судьба.

Трейси не любила этого названия. В нём было что-то самодовольное: словно издатель уже разобрался в судьбах всех людей и позволял им узнавать о себе лишь небольшими порциями, за деньги. Она видела журнал в поездах, у зубного врача, на столах в гостиных, где хозяйки уверяли, что никогда его не читают. Он умел говорить о человеке так, что даже завязанный галстук становился уликой.

Её собственное имя однажды уже появлялось на таких страницах. Трейси помнила не статью целиком, а неловкость, с которой знакомая дама отвела взгляд, когда журнал раскрыли при ней. До этой минуты развод был её делом. Потом оказалось, что у незнакомцев тоже есть мнение.

Сейчас она пробежала первые строки и перестала слышать шаги в коридоре.

Имя отца было напечатано полностью.

Ниже появлялось другое имя — Тина Мара.

Трейси прочла ещё несколько строк, затем перевернула страницу. На втором листе её ждали подробности, которым в этой комнате не было места. Самым неприятным оказалось не то, что там сообщалось. Неприятным был тон: деловитая осведомлённость человека, уверенного, что ему позволено заглянуть куда угодно, а чужое смущение годится в качестве забавного окончания абзаца.

— Это уже вышло? — спросила она.

Маргарет перестала развязывать футляр.

— Что именно?

Трейси подняла глаза на сестру.

— Дина, я спрашиваю тебя.

— По-моему, нет. Сенди говорил по телефону, что это гранки. Или что-то такое. Он не думал, что я слышу.

Трейси сложила листы. Слишком аккуратно — она сама почувствовала это. Ей хотелось смять их, как испорченные благодарственные записки, но руки вместо этого совместили края и провели по сгибу.

— Это рабочие бумаги Сенди, — сказала она матери. — Я у него выясню.

Маргарет посмотрела сначала на дочь, потом на сложенную корректуру.

— Я умею читать, Трейси.

Ответ прозвучал негромко. Дина попятилась к дивану и уселась на самый край, впервые за утро поставив обе ноги на пол.

— Я не это имела в виду.

— Тогда дай мне.

Трейси протянула листы. Мать не взяла их сразу. Между движением дочери и её собственным возникла короткая задержка, и Трейси вдруг поняла, что Маргарет боится. Не догадывается, не старается сохранить спокойствие, а просто боится прочесть то, чего уже нельзя будет не знать.

Она могла бы сказать: «Не надо». Могла бы унести бумаги, позвонить Сенди, запереть в ящике. Любое такое действие далось бы ей легче, чем стоять и ждать.

Но Маргарет взяла корректуру сама.

Из холла выглянул Томас.

— Простите, мадам. Для завтрашнего приёма оставлять стол у восточных дверей?

Маргарет ещё не начала читать. Она повернулась к нему с облегчением, от которого Трейси стало больно.

— Пока оставьте. И спросите у садовника, что он думает о погоде.

— Он надеется на прояснение к вечеру.

— Хорошо. Надеюсь, у него есть основания.

Томас чуть наклонил голову и исчез. Мать посмотрела на окно, будто там могло обнаружиться подтверждение, потом опустила глаза на первую страницу.

Трейси вернулась в кресло. На папке лежал чистый лист с уже выведенным обращением. «Дорогая тётя…» Она долго смотрела на эти слова. Можно было продолжить прямо сейчас. В комнате по-прежнему были подарки, до свадьбы оставались сутки, от неё требовались простые, ясные действия. Достаточно взять перо.

Она закрыла его колпачком.

Маргарет читала стоя, положив одну руку на спинку стула. Дина делала вид, что рассматривает вазу. За дверями прошли двое мужчин, осторожно неся что-то тяжёлое; один попросил другого повернуть. Потом послышался глухой удар, и оба остановились. Обыкновенные звуки делали ожидание почти невыносимым.

— Как это попало к Сенди? — спросила наконец мать.

— Я узнаю.

— Он ведь не работает для этого журнала.

— Сейчас — нет.

Маргарет вернула бумаги. Её лицо не изменилось так, как ожидала Трейси. Она не побледнела, не прижала руку к губам. Только села, хотя ещё минуту назад казалось, что дел слишком много, чтобы позволить себе такую роскошь.

— Какая отвратительная манера, — произнесла она.

Трейси почувствовала прилив ярости.

— Манера? Мама, дело не в манере.

Маргарет подняла на неё глаза.

— Сейчас я говорю именно о ней.

Нужно было остановиться. Трейси это понимала. Мать имела право начать с того, что ей легче произнести. Но напечатанное имя отца стояло перед глазами, а рядом возникало другое воспоминание: Маргарет за обеденным столом в тот вечер, когда его впервые не оказалось дома. Она попросила убрать лишний прибор и тут же спросила Дину о занятиях. Трейси тогда поразилась её выдержке. Позже стала сердиться на эту выдержку, как сердятся на незапертую дверь в доме, который хотят защитить.

— Если бы он хотя бы подумал, чем всё кончится…

— Он, вероятно, думал, — ответила Маргарет. — Только не так, как тебе хотелось бы.

— Это должно его оправдать?

— Я ничего не сказала об оправдании.

Трейси положила корректуру на стол лицом вниз. Движение получилось резче, чем она намеревалась; футляр качнулся и стукнул о блюдо.

— Завтра сюда придут все. Все, мама. Они будут целовать тебя, спрашивать о твоём здоровье, а сами…

Она оборвала фразу. Сказать вслух, что люди станут жалеть мать, оказалось почти так же жестоко, как позволить им это делать.

— Люди спрашивали о моём здоровье и до завтра, — сказала Маргарет. — Я пока справлялась.

Дина сползла с дивана.

— Я могла бы вернуть бумаги. Сенди даже не узнает.

Трейси посмотрела на неё. За всей утренней дерзостью обнаружилось испуганное желание исправить то, что сестра сама внесла в комнату. Она подобрала с ковра кусочек упаковочной ленты и наматывала его на палец, всё туже и туже.

— Оставь, — сказала Трейси уже мягче. — Ты тут ни при чём.

— Я же взяла.

— А писал кто-то другой.

Она протянула руку и распутала ленту. На пальце Дины остался красный след. Сестра отдёрнула руку, словно забота при свидетелях была унизительнее выговора.

Маргарет взяла список гостей.

— Если будет дождь, я действительно не знаю, куда мы денем всех на приёме.

Трейси едва не возразила: какое значение теперь имеют дождь и гости? Но мать смотрела в список, и в её усилии продолжать обычный разговор было больше достоинства, чем в любой готовой отповеди. Трейси села рядом и придвинула к себе лист.

Они стали считать.

Фамилии занимали ровные столбцы. У нескольких стояли карандашные крестики, у других — пометка о детях. Маргарет объяснила, кто не приедет, кто привезёт сестру и почему одну пожилую даму необходимо посадить подальше от другой. Дина слушала и время от времени предлагала решения, после которых число возможных ссор только возрастало.

— Их можно посадить вместе, — сказала она. — Они занялись бы друг другом и больше никому не мешали.

— Это моя свадьба, — заметила Трейси, — а не испытание нового оружия.

Маргарет рассмеялась. Совсем коротко, удивившись самой себе. Дина обрадовалась и предложила высадить враждующих дам в саду под одним зонтом. На этот раз улыбнулась и Трейси.

Несколько минут им удавалось быть просто семьёй, занятой слишком большим праздником.

Потом Трейси дошла до места, где в списке не было имени отца.

Она сама настояла на этом. Написать «Сет Лорд» и вычеркнуть было бы хуже, поэтому мать составила лист заново. Теперь отсутствие выглядело чисто и безупречно: ни кляксы, ни следа ластика. Трейси провела ногтем по краю бумаги.

— Папа всё-таки не приедет? — спросила Дина.

Маргарет подняла голову.

— Мы это обсуждали, дорогая.

— Я помню. Но обсуждать — ещё не значит знать.

— Он не приглашён, — сказала Трейси.

Дина посмотрела на неё с тем выражением, которое появлялось, когда старшая сестра путала правило с устройством мира.

— А если он всё равно приедет?

— Зачем ему это делать?

— Чтобы увидеть, как ты выходишь замуж.

Трейси отложила список. Ответ был настолько прост, что раздражал.

Она любила отца. Именно это мешало говорить о нём спокойно. В детстве ей достаточно было услышать его шаги в холле, чтобы бежать навстречу. Он всегда замечал, чему она научилась, — новому удару по мячу, смелости на лошади, умению не заплакать после падения. Даже когда хвалил с улыбкой, оставалось чувство, будто он доверяет ей больше, чем другим. Она привыкла к этому доверию и стала считать его взаимным.

Теперь ей предстояло объяснять Дине, почему взрослый человек мог дорожить семьёй и всё-таки причинить ей боль. Объяснения не было. Или было слишком много объяснений, а Трейси не желала принимать ни одного.

— У него была возможность подумать об этом раньше.

— О том, что ты выйдешь за Джорджа?

— Дина.

Маргарет произнесла имя младшей дочери без нажима, но та замолчала.

— Я хочу, чтобы завтра всё прошло спокойно, — сказала Трейси. — Неужели это такое необыкновенное желание?

— Нет, — ответила мать. — Только спокойствие не всегда получается устроить приглашениями.

Она снова занялась футляром. Узел наконец поддался. Под крышкой оказались две маленькие серебряные солонки, каждая на тонких ножках. Маргарет поставила их рядом, словно они нуждались в обществе друг друга.

Дина взяла одну и заглянула внутрь.

— Джордж любит солёное?

— Понятия не имею, — сказала Трейси и вдруг заметила, как это прозвучало.

Она знала о Джордже столько важного, что подобный пробел казался нелепым. Знала его работу, привычку рано вставать, ту редкую сосредоточенность, с которой он слушал вопрос, прежде чем ответить. Он не пользовался готовыми мнениями лишь потому, что их разделяли люди вокруг. Мог говорить с рабочими без снисходительности и с её знакомыми без робости. На первой встрече она ждала, что он начнёт объяснять своё происхождение; он вместо этого объяснил, почему одна из её идей о шахтах не годится. Трейси тогда рассердилась, а потом попросила рассказать подробнее.

Это было хорошее начало. Она до сих пор так считала.

Но любит ли он солёное, она не знала.

— Спросишь завтра, — сказала Дина, возвращая солонку на место. — У вас будет много времени.

В её голосе не было насмешки. От этого Трейси почувствовала странную неловкость.

— Именно, — ответила она.

Со стороны сада донёсся шорох дождя, но оказалось, что это ветер провёл по листьям. Трейси поднялась и подошла к стеклянным дверям. На ступенях веранды стояли горшки с геранью. Один повернули неудачно, прижав цветы к решётке; она машинально отметила, что его нужно переставить. Дальше тянулась дорожка, темневшая среди кустов. В конце видимой части человек в рабочей куртке поднял голову к небу, пожал плечами и продолжил своё дело.