Мошки у лампы

По вечерам я читал Никитину книжку. Сначала искал в ней ответ про ту повторную отправку, потом увлёкся и ушёл далеко вперёд. В четверг всё-таки вернулся к своему куску: хотелось разобраться до показа, чтобы ответить, если спросят.

Я позвал Никиту и отправил заказ, а пока программа ждала ответа, он выдернул сетевой провод. Потом вставил обратно. Связь восстановилась, программа дослала то, что считала неотправленным.

На втором компьютере появились два одинаковых заказа.

— Подожди, — сказал я. — Я, наверное, два раза нажал.

Начали сначала. Никита стоял рядом, смотрел на мои руки. Я нажал один раз. Снова получилось два заказа.

Я смотрел на строки, потом на Никиту. Хотелось, чтобы он сейчас показал какую-нибудь очевидную глупость. Я бы посмеялся, исправил, и можно было бы идти обедать.

Он сел на соседний стул, придвинул клавиатуру.

— Склад первый заказ уже получил, — сказал он. — А твоя программа об этом не узнала.

Он открыл записи на втором компьютере, где было видно, когда заказ приняли и когда приняли его ещё раз. Я сверил время. Потом зачем-то сверил снова.

— То есть они два раза отгрузят? — спросил я.

Никита кивнул.

Я первым делом подумал, что на показе никто не станет выдёргивать провод.

Мимо прошёл руководитель, остановился возле нас.

— На завтра всё нормально?

— Да, — сказал я. — Тут ещё смотрим.

Он попросил прислать картинку для презентации и пошёл дальше. Никита подождал, пока тот скроется за перегородкой.

— Ты ему скажешь?

— Сейчас поправлю.

— А если не успеешь?

— Ну я же не могу прийти и сказать, что не готово, когда уже подтвердил.

Никита посмотрел на меня. Я ждал возражения. Он поднялся, взял кружку и пошёл наливать воду.

До вечера я пробовал то одно, то другое. После одной поправки повторный заказ перестал появляться, зато теперь можно было потерять первый. Я вернул всё назад. В сумке лежала книжка; я доставал её, находил нужное место, читал и снова лез в программу.

В шесть у Никиты зазвонил телефон. Он ответил, что выходит, и начал собираться.

— Никит, ты можешь ещё посмотреть?

Он подошёл, стоя пролистал то, что я успел сделать.

— Утром давай сядем вместе. Я сейчас не успею.

— Мне бы сегодня закончить.

— Я понял, но сейчас уже не могу.

Он убрал ноутбук в рюкзак. Под столом у него стоял пакет с маленькими резиновыми сапогами; он взял и его.

Я чуть не сказал: у нас же завтра показ. Он уже шёл к выходу, на ходу застёгивая куртку. Я повернулся к экрану. На нём всё ещё была открыта переписка, в которой я написал, что готово.

Поздно вечером в офисе погас верхний свет. Охранник заглянул, спросил, долго ли я ещё. Я попросил полчаса. Он включил лампы обратно только над нашим рядом.

Я набрал письмо руководителю: написал, что обнаружена особенность при восстановлении связи. Перечитал. Из письма выходило, что ничего особенного не произошло и я просто сообщаю на всякий случай.

Стёр всё, кроме обращения.

«Раньше я написал, что передача заказов готова. Сегодня проверил, что будет при обрыве связи. Один заказ может прийти на склад дважды. Исправить пока не удалось».

Долго держал палец возле кнопки. Потом отправил и немедленно захотел вернуть письмо.

Утром руководитель позвал меня в переговорную. На экране была моя вчерашняя отметка. Он развернул к себе распечатку и некоторое время молча её читал.

— Почему это выясняется сегодня?

— Вчера.

Он посмотрел на меня.

— Почему вчера?

Я начал рассказывать, как проверял раньше, что было предусмотрено в задании и что повторную отправку уже использовали до меня. Руководитель слушал, положив руку на телефон. Сейчас ему предстояло звонить заказчику. Я понимал, что он ждёт, когда я закончу, и всё равно продолжал.

Потом остановился.

— Я раньше так не проверял, — сказал я.

— К показу успеешь?

Я посмотрел на часы. Ответ уже стоял у меня во рту.

— Не знаю.

Он убрал распечатку и попросил позвать Никиту. Я вышел с ощущением, что на этом моя работа в заморской конторе заканчивается.

Показ нашей части перенесли. Руководитель сам разговаривал с заказчиком за закрытой дверью; через стекло было видно, как он ходит с телефоном вдоль стола. Я старался на дверь не смотреть.

Никита принёс свой ноутбук к моему столу и спросил, что я успел попробовать. Я показал, в том числе вчерашнюю поправку, которую потом убрал.

Мы работали до вечера, иногда подолгу молча. Один раз Никита сказал, что, кажется, нашёл, я обрадовался, но при проверке всё снова разъехалось. Он потёр лицо ладонями, отодвинул кружку и попросил вернуть предыдущий вариант. Я вернул. Мы полезли дальше.

К следующему показу всё было готово: заказ оставался один, сколько бы раз я ни выдёргивал провод. Я проверял до тех пор, пока Никита не забрал у меня мышь: ему понадобилось самому кое-что посмотреть.

На показе я путался в словах. Заказчик попросил повторить, я повторил. Потом он спросил, можно ли увидеть, что происходит при обрыве связи. Я полез под стол за проводом.

После встречи руководитель подошёл ко мне и спросил, смогу ли я так же проверить остальную передачу данных. Я сказал, что смогу, и сразу начал прикидывать, что там надо тронуть первым. Очень хотелось, чтобы он задержался и спросил ещё что-нибудь.

Никитину книжку я принёс домой. Часть подчёркнутого теперь хотелось перечитать: там были места, которые я в первый раз проскочил, потому что всё казалось понятным. На полях я написал вопрос, потом спохватился, что книга чужая. Наутро показал Никите. Он прочитал и стал отвечать прямо в коридоре, и мы оба замёрзли от открытой входной двери.

Потом были другие книжки. Я брал их с собой в дорогу, читал после работы, задерживался у Никитиного стола с одним вопросом и уходил с несколькими. Иногда даже забывал спросить, что мне дадут делать дальше: хотелось сперва закончить то, в чём застрял.

Однажды я уже надел куртку, и тут сообразил, что означало место, над которым мы с Никитой спорили. Вытащил книжку, раскрыл на подоконнике. Захотелось позвонить ему и рассказать; посмотрел на часы: он сейчас, наверное, укладывает сына. Решил дождаться утра.

По дороге домой я подумал, что хочу работать по любви и жить тоже: возвращаться к тому, кого любишь, а утром браться за дело, которое тебе дорого. Я пока плохо представлял себе такую жизнь целиком, но теперь хотя бы знал, как это бывает с работой.

Утром я первым делом пошёл к Никите, даже не сняв куртку.

Через год я уже вёл команду. Люди подходили к моему столу, и я отодвигал клавиатуру, чтобы посмотреть, что они принесли. Тогда я всё ещё радовался каждому, кто говорил: «Глеб, выручай». Только теперь мог надолго замолчать над его задачей, и человек рядом начинал ёрзать, а я ещё не знал, что ответить.

А потом мне позвонили из другой конторы.

Часть вторая. Мудрец

15. Эдуард Львович

Позвонили в четверг и предложили приехать в пятницу к девяти. Кто-то кому-то передал, что есть парень, который в двадцать четыре тянет команду. Теперь этого парня хотели посмотреть.

Контора делала системы для государственных ведомств и занимала два этажа старого здания. Внизу охранник, не поднимая головы, спросил:

— К Эдуарду Львовичу?

Я даже ничего не успел сказать. Потом выяснилось, что таким вопросом он встречал каждого, кто приходил не в костюме.

В угловом кабинете стояли стол, два шкафа и чайник на подоконнике. Единственный стул для посетителя был у стены. Я остановился возле него.

Эдуард Львович оказался невысоким, лысоватым человеком в свитере. Он крутил ручку и смотрел на меня так внимательно, что я перестал соображать, куда деть руки.

— Глеб, а зачем вам эта работа?

Я рассказал про интересные задачи, рост и масштаб. Он кивал. Я решил, что идёт хорошо, и добавил про ответственность.

— Понятно. Теперь скажите правду.

Уши у меня стали горячими. Хотелось немедленно поправить ответ, угадать, что ему нужно. Вместо этого я почему-то разозлился.

— Хочу понять, как всё устроено. По-настоящему.

Он положил ручку.

— Садитесь.

Я придвинул стул. Через два часа вышел принятым на работу.

Через месяц освободилось место технического директора, и Эдуард Львович предложил его мне. Я уже знал общую схему, остальным хватало своих участков, но с ответом несколько дней тянул.

— А что вы столько думаете? Хотите этим заниматься?

— Хочу. Только я ещё не во всём разобрался.

— Тогда снимаете на морозе шапку, перекидываете через забор и лезете за ней, пока уши не отмёрзли.

Я согласился.

Когда тащил коробку в новый кабинет, в дверях пришлось пропустить Гену, прежнего директора. У него тоже была коробка, побольше моей.

— Это тебя вместо меня?

— Похоже.

Гена оглянулся в коридор и выдохнул.

— Он не злой… Ты не думай, он не злой. Он просто не различает, где человек, а где схема.

Я отступил, чтобы дать ему пройти. Гена проработал здесь шесть лет. Мне казалось понятным, почему он расстроен.

Среди его бумаг остался проект, который застрял между двумя департаментами. Мы строили общую систему учёта — под неё создавался новый отдел, и нужно было решить, кому он будет подчиняться. Оба департамента хотели его получить, но при этом ни один не соглашался отвечать за то, что происходило до передачи.

Старые данные переносила маленькая контора «Вектор», в которой работало двенадцать человек. Их директор, молодой парень в рубашке навыпуск, принёс мне два набора требований: один департамент велел считать так, другой — этак. Отчётность по ним получалась разная.

— Мы можем сделать любой вариант, — сказал он. — Пусть только напишут, какой им нужен.

Он улыбался, даже когда говорил про неоплаченные месяцы. Я пообещал разобраться.

К первому совещанию я подготовил отчёт, в котором было видно, что наша часть готова, а дальше без решения заказчика двигаться нельзя. Я проверил каждую цифру и взял с собой распечатки переписки.

Одного из начальников звали Сорокин. У него постоянно тряслись руки — я замечал это и позже, когда мы встречались в спокойной обстановке. Он перевернул первую страницу, пригладил вторую и сказал:

— У вас плохой отчёт.

За столом сидел его начальник. Я открыл ноутбук.

Следующие сорок минут я защищал отчёт: показывал, откуда взялись цифры, находил письма, зачитывал вслух даты. Сорокин сначала возражал, потом притих. Я доказывал уже его начальнику и боялся остановиться прежде, чем окончательно станет понятно, кто из нас прав.

В конце мне велели всё переделать.

Вечером я пришёл к Эдуарду Львовичу. Он налил себе чаю и молча слушал мой пересказ. Когда я опять полез за распечатками, он сказал:

— Вы сегодня сорок минут решали не ту задачу.

Я замер с открытой сумкой.

— Отчёт нормальный. Вы сами его читали.

— Читал, — подтвердил он. — На кого смотрел Сорокин, когда сделал замечание?

Я вспомнил. На своего начальника — ещё до того, как перевернул страницу.

— Ему надо было показать, что он вас контролирует, — сказал Эдуард Львович. — Он сделал замечание подрядчику при руководстве. Вы сорок минут объясняли руководству, что его начальник управления не разбирается в собственной работе. Теперь ему что сделать? Поблагодарить вас?

— А я что, должен соглашаться с любой чушью?

— Спросите, что он хочет видеть в отчёте. Зайдите к нему до совещания.

Мне это не понравилось. Я собирался ещё раз показать, что все претензии уже разобраны, но он сидел с кружкой и ждал. Из сумки торчал угол бумаги. Я заправил его внутрь.

В четверг я пришёл к Сорокину один. Он долго листал отчёт, пока я стоял у его стола.

— Вы здесь пишете: «Готово», — сказал он наконец. — А что готово? У вас, может, и готово. У меня люди на старой системе сидят.

Раньше я бы сразу объяснил разницу между технической готовностью и вводом в эксплуатацию. Теперь спросил, что ему нужно для доклада.

Оказалось, одна страница: что сделано, что предстоит и чьего решения мы ждём. Мы составили её прямо у него в кабинете. Он придвинул ко мне стул. В конце я договорился показать ему окончательный вариант до рассылки.

Сорокин подписал наш акт. Отдел по-прежнему не был передан, но по крайней мере впервые после совещания у меня появилось что-то, кроме новой даты следующего совещания.

Мы вместе спускались в лифте. Между этажами он вдруг заговорил про дочь, которая училась на биофаке: рассказал про экзамены, про общежитие, про то, как она запретила ему звонить в деканат. На первом этаже придержал дверь, чтобы закончить. Я слушал и кивал. Он всё ещё держал мою папку; пришлось напомнить.

К Эдуарду Львовичу я вернулся с подписанным актом и рассказал, как получилось договориться, а потом вспомнил про дочь Сорокина.

— Начальник управления! — усмехнулся я. — А дочь запретила звонить в деканат, и он послушался.

Эдуард Львович посмотрел на меня.

— Вы и при нём так же шутили?

— Нет.

— Хорошо. Сарказм убивает уязвимость.

Я ждал продолжения, это было заметно.

— Он рассказал вам, за кого переживает и где ничего не может решить. Улыбнётесь не так — и больше он вам этого не покажет.

— Надо, чтобы доверял?

— Да. Тогда коммуникация становится дешёвой. Он может сразу сказать, чего не понимает. Вы можете признаться, что чего-то не знаете. И за пять минут договоритесь о том, вокруг чего иначе ходили бы неделю.

Он положил акт на стол и спросил, что теперь мешает работе. Мне хотелось, чтобы он сначала заметил то, что уже получилось.

— Они всё равно не договорятся, — сказал я.

— Сходите вечером через двор. Я предупрежу, что вы придёте.

Там, в двухкомнатной квартире на первом этаже, сидели четверо методологов. Вместо мебели — доски и раскладные стулья. Главной была Тамара Сергеевна, бывшая преподавательница логики. Она говорила тихо и курила одну за одной.

Я нарисовал на доске всё, что успел узнать про отдел учёта. Получилось аккуратно. Тамара Сергеевна посмотрела и спросила, кому нужна эта схема.

— Нам. Чтобы запустить систему.

— А им?

Я принялся объяснять, сколько ручной работы исчезнет после запуска. Она ждала. Я уже начинал узнавать это молчание.

— Сорокину нужен отдел, — сказал я. — Второму тоже.

— Зачем?

— Чтобы управлять.

— Чем?

Я стоял с маркером у двух одинаковых прямоугольников и не знал, что ответить.

— Глеб, они три года не могут договориться, — сказала Тамара Сергеевна. — Три года это кому-то удобно. Найдите кому.

На работе мне с утра звонили за решениями. Здесь я не мог дописать два слова.

Домой я в тот вечер приехал поздно. Потом стал приезжать поздно каждый день.

Я и раньше входил в комнату и чувствовал, кто здесь главный. Кто-нибудь говорил: «Ну, как скажешь», — остальные переходили к следующему вопросу, а мне казалось, что разговор на этом закончился. Дальше можно было уже ничего не обсуждать: делать вместе они не будут. Объяснить не мог. Мне говорили: тебе показалось — нормально поговорили. И я соглашался, потому что предъявить было нечего. Это было похоже на слух без нот.