Мошки у лампы

Во внутреннем кармане лежали два билета в кино на завтра.

Я купил их по дороге в зал. Кассирша спросила, какие места, и я выбрал в середине, рядом. Она оторвала два прямоугольника от толстой пачки, протолкнула под стеклом. Пока я убирал их в карман, она уже продавала следующие. Для неё это была обычная работа.

Мне предстояло позвать Настю из параллельного класса. По пятницам она возвращалась с французского примерно в то же время, что я с тренировки. Мы несколько раз ехали вместе. Она рассказывала, как у них на занятиях заставляют говорить, даже когда ты не знаешь ни одного подходящего слова, и изображала преподавательницу. Я смеялся. Потом дома прокручивал про себя то, что надо было ей ответить.

Перед этой поездкой я всё придумал заранее: сначала спрошу про французский, потом скажу, что завтра свободен. Билеты сразу доставать не буду.

Один шестой я пропустил. Он подошёл почти пустой, водитель открыл передо мной дверь, а я сделал вид, что жду кого-то, и отступил. Настя появилась, когда я уже перестал чувствовать пальцы в кроссовках.

— Привет. Ты давно ждёшь?

— Только подошёл.

Мы влезли в следующий троллейбус. У заднего окна оказалось два места. Я пропустил её вперёд, устроился рядом и положил спортивную сумку на колени.

— У тебя что, матч был?

— Тренировка.

— А чего ты такой?

Я посмотрел на неё.

— Красный весь.

— В зале жарко.

Она стала разматывать шарф. К концам прилип снег; пока она разговаривала, он таял и с шерсти капало на куртку. Я хотел снять перчатки, но для этого надо было поднять сумку и задеть Настю локтем, и я оставил всё как есть.

Она рассказывала про открытку. Преподавательнице прислали из-за границы открытку с мостом, и сегодня они всей группой разбирали, что там написано. На картинке набережная была почти пустая, у воды стоял стул. Настя никак не могла понять, чей он и почему его не уносят.

— Я бы там села, — сказала она. — Просто сидела бы и всё.

Я сказал, что стул, наверное, от кафе. Вышло довольно глупо: она и без меня знала, откуда берутся стулья.

Троллейбус дёрнулся, сумка поехала с колен. Настя придержала её.

— Поставь вниз, так же удобней.

Я спустил сумку и снял наконец перчатки. Во рту почему-то было сухо.

До её остановки оставалось ещё ехать и ехать. Я знал весь маршрут наперёд: где долго держит светофор, где водитель иногда стоит лишнее, где начинается поворот. Обычно эти паузы меня раздражали. Сейчас я смотрел вперёд и хотел, чтобы загорелся красный.

— Слушай, — сказал я. — У меня два билета на завтра. Пойдём?

Она перестала теребить мокрый конец шарфа.

— В кино?

Я кивнул и полез в карман, хотя собирался достать позже.

— Здорово. Во сколько?

Я показал. Она наклонилась, прочитала название, провела ногтем по краю билета.

— А Ольку с нами можно? Мы с ней собирались завтра встретиться. Я ей скажу, пусть ещё билет купит.

Всё это было сказано очень просто. Я держал два билета и смотрел, как они слегка расходятся у меня в пальцах.

В моём кино Ольки не было. Там вообще никого из школы не было. Мы выходили после сеанса и шли вместе к остановке; Настя что-то говорила, я отвечал. Я уже знал, с какой стороны от неё буду идти, чтобы машины не обдавали грязью.

— Ты её знаешь, — сказала Настя. — Мы вместе на французский ходим.

— Знаю.

— Ну так что?

Можно было сказать: я хотел только с тобой. Я даже вдохнул, чтобы сказать это, и почувствовал, как куртка стянула грудь.

— Да я сам, наверное, не смогу, — сказал я.

Она подняла глаза.

— Ты же только что меня позвал…

— У нас завтра ещё тренировка. Сегодня сказали. Я забыл просто.

Настя помолчала. За окном горел красный, которого я так хотел. Люди стали проходить к дверям, кто-то задел мою сумку ногой, и я убрал её под сиденье.

— Ну сдай тогда, — сказала она. — Тебе деньги вернут.

— Зачем? Сходите с Олькой.

— Глеб, ты что? Может, ещё успеешь.

— Нет, там долго.

Она всё ещё не брала, и я сунул билеты ей в руку.

— Идите. Всё равно уже купил.

— Я тебе потом отдам.

— Да ладно.

Я улыбнулся. Надо было ещё что-нибудь сказать, чтобы она тоже улыбнулась и мы перестали сидеть вот так. Я спросил про фильм: видела ли она рекламу. Настя сказала, что да, вроде смешной. Я ответил: тогда хорошо.

Она убрала билеты в сумку и достала перчатки. Я спросил про французский — тот самый вопрос, с которого собирался начать.

— Я же тебе рассказала, — мягко напомнила она.

— А, да. Про открытку.

Больше придумать ничего не удалось. Настя подышала на стекло, протёрла его рукавом и стала смотреть, где мы едем. Я тоже смотрел в эту дырку. Был виден край магазина, потом фонарь, потом несколько пустых метров стены.

На своей остановке она поднялась. Я встал, выпустил её к проходу.

— Спасибо тебе, — сказала она. — Я в понедельник принесу деньги.

— Не надо. Серьёзно.

— Ну я же не могу просто так.

— Всё нормально.

Она задержалась, будто ещё что-то хотела спросить, но сзади уже стоял мужчина с пакетом, а за ним ещё один человек. Я посторонился, чтобы все могли пройти. Настя вышла, и я сел обратно.

Троллейбус дёрнулся. За стеклом поплыли вверх фонари; холод прошёл от макушки вдоль спины, я втянул голову в плечи и поднял воротник.

«Надо было с самого начала ни на что не рассчитывать. В мире могло произойти что угодно, а я вдруг решил, что сумею к этому подготовиться. Если заранее ничего не ждать, обижаться будет не на что. В упорядоченном мире выживет любой дурак. Мне надо научиться жить в хаосе. Если научусь, уже ничего не будет страшно». Я несколько раз повторил это про себя. Получалось вполне складно. И меня немного отпустило.

Я помню это ощущение физически: как будто в голове передвинули шкаф, и открылась дверь, о которой я не знал.

До дома оставалось ещё прилично ехать. Я придумывал, что отвечу Насте в понедельник на перемене, когда она спросит, как прошла тренировка. Выбирал случай посмешнее, чтобы она не спешила уходить.

9. Буклет

В школе я с удовольствием ходил на алгебру, геометрию и химию. Когда корень из дискриминанта получался целым, день уже считался удачным. На остальных уроках чаще поглядывал на часы.

Ещё в девятом классе я взял учебники по геометрии за десятый и одиннадцатый и за лето прошёл оба — целиком. Сам. Я влипал в эти системы из точек, формул и линий: садился разобрать одну задачу, потом замечал следующую. Проводил на чертеже дополнительную линию, — и то, над чем раньше сидел, быстро сходилось. Мог перевернуть страницу и продолжать решать. Когда поднимал голову, уже было пора на тренировку.

Всё остальное время занимал баскетбол: я играл за школьную команду, городскую и областную. Тренировки, игры, выезды — почти без перерыва.

В одиннадцатом классе мы с мамой поехали в Политех.

Там выдавали книжечку со всеми специальностями — толстую, на плохой бумаге, с фотографиями лабораторий, где стояли люди в халатах и делали вид, что заняты. Мы сели с этой книжечкой на кухне, и я стал вычёркивать.

Экономические — вычеркнул сразу. Всякие «сервис и туризм» — вычеркнул. Чистая математика — вычеркнул, хотя математику любил, — мне не нравилось, что там всё уже правильно и нечего чинить.

Мама посмотрела на этот вычерк и сказала:

— У меня в буклете то же самое было. Только я вычёркивала то, где надо разговаривать с людьми.

И ушла ставить чайник. Больше она за весь вечер не сказала ни слова — ни про баллы, ни про то, где лучше платят или где больше перспектив.

Осталось инженерное, и там было два направления.

Первое — «Электронно-вычислительные машины, комплексы и сети». Туда шли те, кто интересовался, как информация ходит между машинами и людьми: линии, узлы, протоколы, потоки. Проходной балл был высокий.

Второе — «Информационно-измерительная техника». Это про железо: как построить датчик, локатор, как поймать физическую величину и превратить её в цифру. Проходной пониже.

Физику я сдал так себе, а математику — хорошо, потому что просто знал её. Это был первый год, когда у нас вводили единый экзамен, и я в него угодил. Восемьдесят шесть из ста. Написал я минут за сорок вместо двух с лишним часов; Сева Пахомов тоже быстро сдал, и мы с ним вышли и отправились в кино, пока остальные дописывали.

В общем, поступил я на технику с приборами. И был ещё один плюс, о котором говорить неудобно, но из песни слов не выкинешь: за меня платило государство. Отец погиб — значит, учись бесплатно. Это было приятно и одновременно как-то скверно на вкус: будто получаешь сдачу с того, чего у тебя не было.

Через год я перевёлся туда, куда хотел с самого начала.

Высшую математику у нас вела завкафедрой, женщина, которую боялись все. Она нас, что называется, обрабатывала без смазки. Я брал задачи со звёздочкой и сдавал на отлично. Мне нравилось с ними возиться.

А вот электроника мне не давалась и не нравилась. У нас её вёл человек, который мог заснуть на паре. Один раз он пришёл с опозданием на двадцать минут, с гитарой и весь в еловых иголках, потому что ночевал в лесу за общежитием. Своеобразный был мужик. Я до сих пор не знаю, кто из нас двоих был не увлечён — он или я.

Зато у нас с однокурсниками сложился отличный симбиоз. Всё, что касалось схем, потоков, логики, — делал я. Всё, что касалось паяльника, микросхем и осциллографа, — делали они. И никто никому не был должен, потому что все были должны всем, а это, как я уже говорил, очень крепкая конструкция.

У нас был предмет, где нам полгода читали, как правильно организовывать работу коллектива. Я знал этот учебник наизусть. Потом я стал руководителем и обнаружил, что в нём не было ни одной работающей строчки. Вся эта теория лежала в голове красивая и мёртвая — как бабочка на булавке — и в нужный момент не взлетела.

10. Большая Гавань

Три лета подряд я ездил за океан.

Там, в Большой Гавани, жил мамин брат — у него была своя транспортная контора, три машины и вечно простуженный голос. А двоюродный брат работал аудитором в большой международной организации и мотался по всему свету; он приезжал на выходные, привозил сыр, и от него пахло аэропортами.

Первое лето я жил в дальнем районе, в квартире над прачечной. Второе — на острове, откуда до города было сорок минут на пароме. Третье — уже в разных местах большого города.

Работал я кем попало: помощником официанта, грузчиком, разносчиком; один раз три дня мыл витрины. Мне всё нравилось. Мне было дико интересно, как всё вокруг устроено: почему тарелки уносят именно так, почему коробки на складе стоят именно в таком порядке, почему у одного бармена очередь, а у другого нет.

Помощник официанта — это, между прочим, лучшая школа, какую я знаю. Ты никто. Тебя не видят. Ты стоишь у стены и должен по едва заметным признакам понимать, где сейчас будешь нужен: у кого кончилась вода, кто уже доел, но не хочет говорить; у кого через минуту упадёт вилка. Ты весь состоишь из внимания.

Один раз за столиком у окна сидели двое, и я по спине женщины понял, что сейчас будет плохо: спина стала очень прямой — такой, какая делалась у мамы, когда в гостях неудачно шутили. Я принёс воду, которую никто не просил, и постоял дольше, чем надо, переставляя приборы. Она успела выдохнуть. Дальше у них пошёл обычный разговор.

Домой я в тот вечер шёл довольный.

У нас в смене был парень из Загорья — здоровенный, — который со всеми разговаривал одинаково: с шефом, с посудомойкой, с посетителем, с полицейским. Одинаково громко и одинаково по-свойски — он считал это честностью. Его уволили через месяц, и он вряд ли догадался, что его сгубило простое непонимание ситуации.

Третье лето я запомнил лучше всего. Денег у меня с собой было мало, я нашёл на улице матрас, притащил его домой, свернул джинсы под голову, накрылся курткой и так спал. Ел самые дешёвые макароны с сосиской: несколько дней подряд — одно и то же.

Но был я при этом совершенно счастлив.

Я тогда узнал, что могу спать на матрасе с улицы и не считать это трагедией.

С третьего лета я вернулся поздно — на неделю позже, чем надо. И меня отчислили с пятого курса.

11. Полёт. Три

В Большой Гавани полёт заметен лучше, чем где бы то ни было, — потому что там дома высокие.

В один из приездов я в первый же вечер вышел на перекрёсток и посмотрел вверх. Стены уходили в небо и сходились, образуя ущелье. По ним снизу вверх бежали окна — много, тысячами.

Я перестал чувствовать асфальт под ногами. Ветер ударил в макушку, пригладил волосы на затылке и прошёл по спине к ногам. Куртка натянулась на плечах. Я попытался шагнуть и только дёрнул ногой в пустоте.

Я падал головой вниз. Окна поднимались мимо лица, уходили за плечи, к ботинкам. Подо мной стояла серая муть.

Небо оставалось узкой полосой далеко над ногами. Солнце висело сбоку, приколоченное к стене, как всегда; косое, оранжевое. От него шло тепло, а всё остальное было каменное и холодное.

А рядом падали люди, перебирая ногами, будто продолжали идти по улице.

Их было очень много. Тысячи, десятки тысяч, все с лицами, у каждого своё выражение, и все двигались в одну сторону — быстро, деловито, глядя исключительно перед собой. Никто не смотрел вниз. Здесь этого не делали вообще: это считалось признаком приезжего.

Один тащил огромную коробку обеими руками, прижав к груди. Ему было тяжело, и он не видел из-за неё, куда летит. Я подумал: интересно, что там, а потом опомнился: да неважно что. Всё равно она долетит вместе с ним и разобьётся вместе с ним, и всё, что в ней, разлетится по камням.

Другой разговаривал сам с собой, и по лицу его было видно, что он вот прямо сейчас кому-то что-то доказывает — и выигрывает.

Двое держались за руки и падали одинаково, ровно, плечо к плечу. На них было приятно смотреть, и я им завидовал. И всё думал: надолго ли?

А внизу, в мути между домами, где мигали фары и стоял пар из люков, время от времени коротко вспыхивало.

Меня толкнули в плечо. Я качнулся, выставил ногу — и подошва стукнула об асфальт. Снова загудели машины. Передо мной горел красный. Рядом стояли люди.

Мне тогда был двадцать один, я стоял на чужом перекрёстке в куртке, купленной на распродаже, у меня в кармане было сорок люменов, и я подумал: господи, какая же красивая штука этот город. Как хорошо, что все они не смотрят вниз, — иначе никто ничего бы не построил.

И тут же пришла вторая мысль, от которой мне стало неуютно: а что построю я, если буду смотреть?

Потом загорелся зелёный, толпа тронулась и понесла меня. И я пошёл на смену, где надо было к шести переставить пятьдесят стульев.

12. Дыра в полу

Работать я начал с девятого класса.

Сначала грузчиком — на овощной базе, куда меня взяли по знакомству бабушки Зои, что само по себе было довольно смешно: бабушка эту базу когда-то держала в кулаке. Потом — кассиром в сетевом магазине. У меня была хорошая память, и это оказалось валютой: когда надо вернуть товар или вспомнить артикул, все идут спрашивать, а я уже знаю. Благодаря такой скорости и, возможно, вежливости, я выиграл фотоаппарат как лучший кассир по итогам новогодней распродажи.

Каждый кассир отвечал за свой участок номенклатуры; мне достались стиральный порошок, мыло и всякая женская мелочь, так что этот раздел человеческой цивилизации я до сих пор знаю неприлично хорошо.

Потом получил права. Первая машина стоила двенадцать тысяч люменов и имела в полу дыру, сквозь которую было видно дорогу. Я выгреб из неё три ведра непонятного, застелил пол резиновым ковриком и стал таксовать по вечерам.

И вот с этой машиной у меня однажды вышла история.

Я тогда встречался с девушкой по имени Виолетта — красивой, из хорошей семьи, с планами. И вот я подъезжаю за ней на своей машине с дырой, останавливаюсь, открываю дверь. Она смотрит на машину, потом на меня, потом опять на машину.

И не садится.

Не то чтобы она устроила скандал — нет, она очень вежливо объяснила, что ей будет неудобно; что тут ехать-то две остановки; что она лучше пешком. Я услышал то, что было под словами.

Мы расстались в тот же вечер.

Мне потом много раз говорили, что я поступил жестоко и вообще с жиру бесился. Может быть. Я в девятнадцать лет решил: человек, который не может сесть в твою плохую машину, не впряжётся с тобой и в плохой год. А плохих лет в жизни хватает. Я даже не спросил, что именно её смутило.

Знакомиться, кстати, я умел плохо и до сих пор умею плохо; соблазнять я вообще не умею и не понимаю, зачем.

Разговаривать с девушками мне при этом нравилось — про учёбу, работу, про то, куда они хотят уехать и чем собираются заниматься. Я расспрашивал, потому что мне было интересно. Иногда так проходил весь вечер.

А потом выяснялось, что она уже считает, будто мы встречаемся.

— Мы же просто разговаривали, — говорил я.

Одна из них переспросила: «Просто?» — и замолчала. Я продолжал объяснять, но лучше от этого не становилось.

Я попадал в такое несколько раз и в какой-то момент стал держаться холоднее, чтобы не давать ложных надежд. Отвечал короче, меньше расспрашивал, хотя спросить хотелось. Я не хотел, чтобы девушка привязывалась ко мне, ждала продолжения, а потом узнавала, что я вообще не собирался заводить роман. Я видел, как это ранит, и старался больше не причинять такой боли.

А когда я сам начинал встречаться с девушкой, часто повторялось другое: недели через три мне становилось скучно, я говорил: всё, не будем больше, и шёл играть в компьютерные игры.

Одна из них — Женя — решила эту ситуацию не оставлять. Пришла ко мне домой. С цветами. Звонок в дверь, сестра заходит в комнату: там Женя, хочет тебя видеть. Я говорю: скажи, что не выйду.

Не вышел.

Мама к ней вышла. Успокаивала её в подъезде, потом вернулась, положила передо мной эти цветы и сказала: «Интересный ты человек, Глеб. Не сказать, что хороший; не сказать, что плохой. Интересный».

Я тогда посчитал это комплиментом.

13. Диплом за три недели

Вернулся я из-за океана поздно, и мне сказали: отчислен.

Я пошёл восстанавливаться. Мне сказали: нет. Я пошёл ещё раз. В итоге восстановился на тот же пятый курс, но заочно, что по факту означало то же самое, только бумажки другие. И началась зима, в которую я не делал ни-че-го.

То есть как ничего — я работал у мамы в цехе: помогал с бланками и печатью; таксовал, встречался с девушкой из Каменногорска, ездил к ней и обратно — шестьсот километров туда-сюда. А диплом не писал вообще — даже не выбрал тему.

В январе мама спросила: «Ну как диплом?» Я сказал: «Нормально». Она сказала: «Покажи».

Показывать было нечего.

Она посмотрела на меня очень спокойно и сказала: «Значит так. Либо ты сдаёшь диплом, либо собираешь вещи».

Я думаю, она бы не выгнала, но я в этом до сих пор не уверен, и, наверное, в этом и был весь фокус.

Я сел и за три недели написал систему учёта и раскроя для её цеха — настоящую, рабочую, которая потом года четыре считала ей заказы. Тема была нормальная, потому что я знал этот цех до последнего винта: я знал, где узкое место, знал, почему мастер врёт в отчёте, знал, что на самом деле теряется на переналадке.

Когда я показал первый вариант, он был красивый и огромный. Там был модуль прогнозирования спроса, конструктор отчётов, ролевая модель на девять ролей — при том что в цехе работало пять человек и ролей у них было только две: мама и все остальные.

Мама посмотрела и сказала: «Мне надо знать, сколько плёнки осталось».

Я строил космолёт для поездки в булочную. Строить космолёт было интересно, а ходить в булочную скучно.

Я выкинул восемьдесят процентов и сдал диплом в феврале, раньше всех, на отлично.

А потом сделал из этого цеха бизнес. Купил ещё один станок, добавил цветную печать, набрал номенклатуру, нашёл клиентов; года полтора это работало и приносило деньги. Мне было двадцать два, я был владельцем печатного производства в Кряжинске, и я скучал.

Потому что печать — это не моё. Мне нравилось разбираться, как оно устроено. Когда разобрался, оставалось повторять одно и то же, и интерес кончился.

И тогда я решил уехать. Раз я уже трижды был за океаном, раз там родня — поеду, доучусь и буду работать там.

Подал документы и, пока ждал, от скуки разослал резюме по местным конторам.

Одна откликнулась.

Это была «Норд-Линк», местный филиал заморской конторы, которая занималась разработкой программного обеспечения — то есть ровно тем, что я хотел. В понедельник у меня было консульство, во вторник — собеседование на работу. Я твёрдо решил: дадут визу — на собеседование не пойду.

Визу не дали. Сказали: вы недавно закончили университет, у вас ничего нет, вы не вернётесь. Я вышел из консульства и понял, что мне почему-то легко.

Во вторник я поехал на собеседование.

14. Никита и запрещённые книжки

В «Норд-Линке» я попал к Никите.

Он сидел у окна, в стороне от прохода. На столе стояла кружка с отбитой ручкой; Никита обычно держал её двумя пальцами за верх и вспоминал про чай, когда тот уже остыл. В шесть он выключал ноутбук и уходил за сыном в садик. Остальные ещё сидели, и кто-нибудь обязательно смотрел на часы.

Я тоже смотрел. Мне тогда казалось, что в новой конторе надо как можно дольше оставаться на виду.

После собеседования я несколько дней ходил с пропуском на шее, причём даже в столовую, где он был совершенно не нужен. На пропуске были моя фотография и название заморской конторы. Дома я оставлял его рядом с ключами, чтобы утром ни за что не забыть.

Мы делали программу, через которую магазины заказывали товар со склада. Мне достался кусок между ними: магазин нажимал кнопку, на складе должен был появиться заказ. Я быстро разобрался и попросил ещё работы.

Никита как-то задержался возле моего стола: посмотрел, что я пишу, спросил про одно место. Я начал объяснять, на середине запутался. Он подождал. Я открыл соседний файл, потом ещё один.

— Здесь повторно отправляется, — сказал я наконец. — Если ответа нет.

— Ага.

Он пошёл к себе. Мне захотелось догнать его и спросить, нормально ли я сделал. Вместо этого я ещё раз перечитал весь кусок.

На следующий день Никита вытащил из рюкзака книжку и положил мне на колени, под столом.

— Почитай. Только не при всех.

— А что там?

— У нас про неё уже спорили. До чтения так и не дошли.

Из книжки торчала закладка. Я раскрыл: на странице была подчёркнута карандашом строчка про то, что качество нельзя приделать в конце. Никита вообще любил подчёркивать: одну линию проводил ровно, под линейку; если считал дело серьёзным — добавлял вторую.

Я убрал книжку в сумку. Было приятно, что он дал её именно мне и что теперь у нас есть что-то, о чём остальные не знают.

Утром мы собирались возле большого экрана и отмечали, что сделано. План был расписан далеко вперёд, общая проверка стояла ближе к концу. Мой кусок работал: я отправлял заказ, открывал второй компьютер и видел там те же коробки с товаром. Руководитель спросил, готово ли. Я сказал: готово. Он поставил отметку и перешёл к следующей строке.

В пятницу предстоял показ заказчику, и меня попросили показать мою часть. Я заранее прогнал всё несколько раз, подобрал заказ покрасивее, чтобы на экране было побольше заполненных строчек. Представлял, как буду объяснять. В конце непременно спросят, кто это делал.