Анирэль

Екатерина Русанова

Анирэль

Глава

Глава 1

— И возвращайся скорее, — сказала тётушка. — Уйдёшь, а потом боги знают сколько тебя ждать. Далеко не забирайся. Не будет живности поблизости — поворачивай домой. Поняла?

Я кивнула, не поднимая глаз от стола. Энна не унималась:

— У нас ещё есть накопления. Мяса на зиму прикупим. Огород, слава богам, не подвёл.

Я поднялась и потянулась за рюкзаком.

— Слышишь, Ани? Чтобы к вечеру была дома. Никакого здоровья не хватит ждать тебя по трое суток с этой проклятой охоты!

— Будто я там от хорошей жизни задерживаюсь, — пробормотала себе под нос.

Каждую неделю одно и то же. Тётушка ворчала, я обещала не уходить далеко, а потом шла туда, где ещё можно было что-нибудь добыть. Хочешь есть — иди в лес. Выделанную шкуру можно продать, мясо заготовить впрок или обменять на то, чего самим не достать. Никогда не знаешь, когда понадобятся лекарь, новые ботинки или ещё что-нибудь, без чего вчера прекрасно обходилась.

Энниных монет едва хватило бы на месяц. А потом нам осталось бы жевать луковицы до весны.

Она это понимала. И всё равно каждое утро пыталась меня удержать.

— Сегодня вернусь, обещаю. Со мной ничего не случится.

Я произнесла это как можно увереннее и отвернулась, чтобы она не заметила сомнения.

Лес я любила. Но ходить в него одной было страшно, сколько бы знакомых троп ни осталось за спиной. Днём ещё можно убедить себя, что знаешь здесь каждый куст. В темноте даже знакомый куст выглядит так, будто только и ждёт, когда ты подойдёшь поближе.

Другое дело — общая охота. Дважды в год, летом и осенью, на неё отводили по две недели. Тогда деревенские собирались и уходили в горы. Сколько добудешь — столько добудешь, только большую часть всё равно забирали люди правителя. Хорошим мехом можно было откупиться от бессрочной службы, и семьи, в которых подрастали сыновья, старались особенно усердно.

Там даже самые сварливые соседи забывали о распрях. Одни заготавливали дрова, другие готовили, третьи устраивали ночлег. Днём охотники уходили группами, а вечером возвращались к общему костру. В таком лагере и заснуть было легче: вокруг люди, голоса, огонь.

На одиночных вылазках оставалось рассчитывать только на себя.

***

До рассвета было ещё далеко. Энна хлопотала у стола, заворачивая хлеб, и ворчала уже тише, больше для себя.

В такие минуты я злилась на неё, а потом замечала, как она держится за край стола, прежде чем выпрямиться, — и злость становилась какой-то мелкой, стыдной.

Тётушка была больна. Слабость накатывала внезапно: ещё утром она могла возиться в огороде, а к вечеру уже не вставала с постели. В последний раз так пролежала почти две недели. Лекарь приходил, разводил руками и исправно забирал очередную горсть монет. По его словам, всему виной было время, которое никого не щадит.

Только Энна не казалась мне настолько старой. Стройная, с вздёрнутым носом и серыми миндалевидными глазами. Под глазами уже собрались мелкие морщинки, но стоило ей улыбнуться, и лицо становилось почти девчоночьим. Наверное, в молодости она была завидной невестой. Почему так и не вышла замуж, я не знала.

Зато моё замужество занимало её постоянно.

Выгодный жених, хороший выкуп, надёжный дом. Тётушка говорила об этом так, будто речь шла о покупке коровы: главное — выбрать здоровую и не прогадать с ценой. Я понимала, чего она боялась. Если болезнь окончательно свалит её, кому я останусь нужна? Но от этого понимания желание выходить замуж не появлялось.

Энна приютила меня почти четыре года назад. Нашла без сознания на каменистом берегу, в одной хлопковой тунике. Забрала домой, выходила, оставила у себя. Роднее неё у меня никого не было.

Во всяком случае, никого, кого я помнила.

О себе я знала только имя и возраст. Остальное возвращалось обрывками, которым не находилось места в моей нынешней жизни. Лицо в зеркале — похожее на моё и всё-таки другое. Чьи-то голоса. Боль в груди, такая сильная, будто меня разрывало изнутри. Крик. Вдох, после которого, казалось, уже ничего не могло быть.

А потом — Энна, склонившаяся надо мной.

В первые месяцы мысли путались, и порой мне казалось, что я схожу с ума. По ночам снились незнакомые лица, почему-то родные. Иногда приходила женщина с белыми волосами. Проснувшись, я пыталась вспомнить её глаза, голос, хоть что-нибудь, но оставалось только чувство: я её знала.

Ещё были песни. Они звучали то одним голосом, то многими сразу, и во сне я понимала их так ясно, словно слышала с самого рождения. Утром смысл исчезал.

Одну мелодию я запомнила. Иногда напевала её, когда оставалась одна. Слов не понимала, но почему-то не сомневалась, как они должны звучать.

— Хлеб забери, — напомнила Энна.

Я очнулась от своих мыслей и уложила в рюкзак свёрток с хлебом и сыром. Молоко тётушка собиралась отвезти на рынок, поэтому во флягу я налила воды и бросила кусочек сахара. Днём можно было напиться из ручья, а сладкую воду оставить на обратную дорогу.

Ночевать в лесу я и сама не собиралась. Слишком холодно.

На пороге задержалась, натягивая рукава шерстяного свитера на ладони. Куртка давно стала мала: стоило застегнуть её, как уже не получалось свободно поднять руки. Пришлось сунуть в рюкзак — пригодится, если сяду отдыхать. Кожаные штаны, едва закрывавшие колени, были испещрены заплатками. Ботинки, доставшиеся от дочери соседки Маргарет, оказались велики. Я затянула шнуровку покрепче и пошевелила пальцами.

До вечера ноги опять разболятся. Зато не босиком.

— Ани.

Я оглянулась. Энна стояла у стола, прижимая к груди руку, которой только что поправляла мой свёрток.

— Побереги себя.

— Ты тоже.

И я вышла, прежде чем она успела снова заговорить о возвращении.

***

Лужи ещё не замёрзли, но дыхание клубилось перед лицом густым паром. Я побежала к лесу, чтобы согреться.

Четвёртую неделю крупной добычи не было. Ни косули, ни кабана — словно кто-то согнал зверьё с привычных мест. Я находила старые следы, обходила знакомые участки, уходила всё дальше и возвращалась ни с чем.

От мысли, что в лесу могло поселиться что-то покрупнее, становилось неуютно.

Месяц назад я провела здесь две ночи, без толку выслеживая косулю. Хорошо хоть было где переночевать.

Своё укрытие я нашла прошлым летом. Забралась слишком далеко, возвращаться по темноте не хотелось, и я пошла вдоль реки искать место для ночлега. В скалистом уступе заметила отверстие, наполовину скрытое ивовыми ветвями. Пока солнце ещё светило, пещера не казалась страшной. Но прежде чем лезть внутрь, я всё-таки бросила туда несколько увесистых камней.

Никто не выскочил и не зарычал.

Внутри было сухо, хватало места и для ночлега, и для небольшого костра. Потом я начала носить туда полезные вещи, получше прикрыла вход ветками. Постепенно пещера стала похожа на комнату. Мою комнату, где никто не требовал вернуться к определённому часу.

Я называла её лесным домом. Только Энне об этом не говорила: она бы непременно нашла причину запретить туда ходить.

Сегодня я решила больше не тратить время на крупного зверя. Пошла к опушке, где прежде встречала тетеревов, выбрала укрытие и стала ждать.

Спустя два часа пришлось признать: здесь мне ничего не светит.

Я осторожно поднялась, разминая затёкшие ноги. Можно было проверить ещё пару мест неподалёку, но после четырёх пустых недель надежды оставалось мало. За Зелёными озёрами были сырые лесные низины. Там я раньше добывала вальдшнепов.

Полдня пути. Потом ждать до вечера. Домой засветло уже не успеть.

Я постояла, глядя на тропу к деревне, и свернула в другую сторону.

Тётушка будет в ярости. Но если вернусь без добычи, разговор опять зайдёт о женихе.

— Хоть драного ворона да можно поймать, — заявила она два дня назад, увидев меня на пороге с пустыми руками.

Будто я специально отпускала всё съедобное.

Когда тревога брала верх, Энна начинала подозревать, что в лесу меня держит вовсе не охота. Семнадцатилетняя девушка, по её мнению, непременно должна была думать о любви. А от любви до бесчестья, как она выражалась, один неверный шаг.

Значит, надо выдать меня замуж, пока я этого шага не сделала.

Обычно женились после совершеннолетия, но исключения случались часто. Особенно если семьи обо всём договорились. Энне больше других нравился сын старого кузнеца: молодой, сильный и, главное, обеспеченный. Она перечисляла его достоинства так часто, что я могла бы повторить их во сне.

Свои планы у меня тоже были.

Скопить денег, уехать в город, найти работу. Какую — пока не знала, но не могла же я годиться только в жёны. Энну я бы не бросила: отправляла бы ей деньги, нашла хорошего лекаря. Настоящего, который умеет хоть что-то, кроме как сетовать на возраст.

До этого нужно было пережить зиму. И убедить тётушку, что со свадьбой можно подождать.

***

На общей охоте я стреляла не хуже других, а среди девчонок редко кому уступала. Но крупный зверь и птица — совсем разная добыча. Зверя ещё можно выследить, дождаться удобного момента. Птица мелькнёт между ветвей, и попробуй успеть.

Стрелы тоже стоили денег. Потеряешь одну — считай, часть добычи уже отдала. А если наконечник засел высоко в стволе, приходилось лезть на дерево и вырезать его ножом, стараясь не испортить древко.

Я предпочитала охоту, которая давала больше, чем отнимала. Но выбирать сегодня не приходилось.

До низины добралась ближе к вечеру. Нашла место среди кустов, откуда просматривалась полоса земли между деревьями, и наконец достала хлеб с сыром. Ела медленно, стряхивая крошки с пальцев. Сладкую воду решила поберечь: если придётся ночевать в пещере, пригодится утром.

Потом проверила тетиву, разложила стрелы так, чтобы легко было брать, и устроилась ждать.

Последний солнечный луч скользнул по рукаву. Под деревьями густели тени.

Хорошо бы завести собаку. С ней и искать легче, и подранок не уйдёт. Только охотничий пёс стоил столько, сколько мы не могли себе позволить. Можно было взять дворнягу и попробовать обучить самой, но если не получится? Энна лишний рот терпеть не станет, а выгнать потом я бы не смогла.

В кустах зашуршало.

Я замерла. Между сухими листьями двигалось что-то небольшое, почти неотличимое от земли. Ещё мгновение — и я разглядела птицу.

Подняла лук, натянула тетиву.

Щелчок.

Мимо.

Проклятье!

Птица рванулась в заросли. Рядом захлопали крылья. Я схватила следующую стрелу, прицелилась и выстрелила.

На этот раз попала.

Я выпустила пять стрел. Три птицы остались на месте, ещё одну я ранила. Видела, как она скрылась в кустах, но насколько далеко ушла, понять не успела.

От радости хотелось рассмеяться. После стольких пустых вылазок — сразу три!

Я собрала добычу и найденные стрелы. Потом принялась искать подранка.

— Вот сейчас бы собаку, — прошептала, заглядывая под очередной куст.

Три птицы уже висели у меня на поясе. Можно было уйти. Добраться до пещеры, развести огонь и с утра отправиться домой. Даже Энне нечего было бы сказать.

Но где-то рядом оставалась четвёртая птица. И моя стрела.

Я помнила, как подранок метнулся в заросли, и всё казалось: ещё несколько шагов — найду. Не хотелось оставлять его медленно умирать. И уж точно не хотелось после целого дня в лесу уступать добычу первой попавшейся лисе.

Свет ещё держался над верхушками деревьев. Под ними я уже с трудом различала землю.

Я пошла дальше.

***

В темноте лес менялся. Тропы исчезали, расстояния становились обманчивыми. То, что днём можно было перешагнуть не глядя, теперь заставляло останавливаться и проверять землю носком ботинка.

Я прислушивалась. Шелест наверху, скрип ветвей, шорох под ногами. Среди всего этого надо было различить движение раненой птицы.

Хрустнула сухая ветка, и я вздрогнула от собственного шага.

Хватит. Пора возвращаться.

Я уже повернулась, когда впереди снова зашуршало.

Совсем близко.

Пригнувшись, раздвинула ветки и осторожно шагнула к звуку. Из-под ботинка выскочил камень. Я замерла, а он покатился вниз, стукнулся обо что-то, ещё раз — и затих далеко внизу.

Передо мной был крутой спуск.

Я отступила на шаг и выругалась про себя. В темноте чуть не свалилась в лощину.

Шорох донёсся оттуда снова.

Ну конечно. Именно туда ему и понадобилось забраться.

Я стояла на краю, пытаясь разглядеть склон. Возвращаться с тремя птицами было бы разумно. Лезть вниз ради четвёртой — глупо. Я это прекрасно понимала.

Но так устала возвращаться, оправдываться, слушать, что одна всё равно не справлюсь. Днём мне казалось, что удачная охота даст хотя бы несколько спокойных дней. Теперь я цеплялась за эту последнюю птицу, будто именно от неё зависело, позволят ли мне ещё хоть немного пожить по-своему.

Я вытащила нож. Маленький, карманный — против настоящего хищника толку от него было бы немного. Но держать его оказалось спокойнее, чем стоять с пустыми руками.

Сначала посмотреть. Если спуск слишком крутой, уйду.

Я нащупала ногой выступ, ухватилась за ветку и осторожно перенесла вес. Земля осыпалась, но корни держали. Ниже росли кусты; за них тоже можно было цепляться.

Вдох. Выдох.

«Найду птицу — и в пещеру. Стрелы, если что, поищу утром».

Я спускалась боком, придерживаясь свободной рукой за ветви. Пальцы на рукояти ножа затекли. Внизу было темнее, чем наверху, и пахло сырой землёй.

На миг всё стихло.

Сбежал?

Я остановилась, вслушиваясь. Потом осторожно сделала ещё шаг туда, где совсем недавно слышалась возня.

И замерла.

Он видел меня.

Уж точно не этого подранка я собиралась найти.

Глава 2

Бежать.

Несколько мгновений я только смотрела на него, забыв даже вдохнуть. Потом попятилась. Под пятку попал камень, ноги разъехались, и я рухнула на ладони.

Больно. Некогда.

Я отползла, кое-как поднялась и бросилась вверх по склону. Ветки хлестали по лицу, ботинки скользили по земле. Выбравшись из лощины, побежала между деревьями, пока в груди не закололо так, что пришлось остановиться.

Ухватилась за ствол, согнулась, пытаясь отдышаться.

За мной никто не гнался.

Ни треска ветвей, ни тяжёлых шагов. Только мой собственный хрип.

Я оглянулась.

Почему?

Нужно было уходить. Немедленно. Пока ещё могла.

Но по телу вдруг прокатилось тепло, и сквозь страх проступило другое чувство — странная уверенность. Там, внизу, пахло кровью. Я заметила это ещё до того, как побежала, только тогда было не до запахов.

Он ранен.

Откуда я знала, что это его кровь, а не остатки растерзанной добычи? Не могла объяснить. Просто знала.

Постояла, вцепившись в кору, и выругалась.

Потом вернулась.

***

В этот раз я остановилась на краю лощины и долго всматривалась в темноту. Существо лежало там же. Следило за мной, но не поднималось.

Я спустилась на несколько шагов.

Низкий рык прокатился по склону. В темноте что-то тяжело шевельнулось.

Пальцы ещё сжимали нож. Даже во время бегства я его не выпустила. Теперь рукоять казалась нелепо маленькой: здоровый зверь расправился бы со мной раньше, чем я успела бы замахнуться.

Я убрала нож в ножны и показала пустые ладони.

— Не бойся. Я тебя не обижу.

Если он понимал человеческую речь, сейчас было самое время это выяснить.

Ещё шаг — и он зашипел. Я остановилась. Подождала, пока голова снова опустится на землю, и только тогда подошла ближе.

Крылья.

У него были крылья.

Я разглядела вытянутую голову, острые выступы на ней, тёмную чешую. По спине и хвосту шли ряды заострённых пластин. Шипы на голове складывались в подобие короны.

Дракон.

Не огромная гора, способная проглотить дом, как рассказывали на ярмарках. Этот был крупнее коровы, и мне вполне хватало его размеров.

Красивый. Даже сейчас, когда едва держал голову.

Как же мне повезло, что он ранен.

От этой мысли стало стыдно. Но себя в его пасти я жалела бы ещё больше.

Я осторожно протянула руку. Коснулась бока — и замерла. Чешуя была гладкой, словно отполированной, холодной и твёрдой. Под пальцами выступали небольшие острые шипы.

Дракон поёжился. Я отдёрнула руку.

— Прости. Никогда таких не видела.

Он смотрел прямо на меня.

— Я хочу помочь. Дай сначала понять, что с тобой случилось.

Левое крыло лежало неловко, часть его терялась в траве. Я попробовала приподнять край и сразу поняла: не справлюсь. Слишком тяжёлое.

Сколько он здесь пролежал? И не из-за него ли исчезла крупная дичь?

Любой деревенский на моём месте побежал бы за людьми. Пока зверь беспомощен, можно убить его, а потом распродать всё, от зубов до последней чешуйки. Драконьи трофеи стоили бы целого состояния.

Дом. Хороший лекарь для Энны. Денег столько, что о свадьбе можно было бы больше не думать.

Я посмотрела на его неподвижную голову.

Он даже не пытался отогнать меня снова.

— Кто же тебя так потрепал, громила? Надеюсь, он далеко. Второго такого знакомства я сегодня не переживу.

Сняла рюкзак и отвязала птиц от пояса.

Сначала огонь. В этой темноте я ничего толком не видела.

***

Сухие ветки нашлись под деревьями. Пришлось повозиться, прежде чем огонь разгорелся. Я расчистила вокруг него землю и соорудила факел.

При свете стало видно больше, чем хотелось.

Левое крыло было разорвано в нескольких местах. На боку темнели три глубокие раны. Кровь ещё сочилась, хотя местами уже успела засохнуть. Из бедра задней лапы торчал толстый обломок ветки.

Я присела рядом, не касаясь его.

Выдернуть? А если от этого станет хуже? И сил мне едва ли хватит.

Пока оставила как есть.

В рюкзаке были травы, чистые тряпицы, игла и нитки. На охоту без них я давно не ходила. Для моих собственных неприятностей запасов обычно хватало. Для дракона — смешно даже думать.

И всё же руки уже перебирали свёртки.

Выживать в лесу я умела. Не помнила, как училась, у кого, когда. Просто в нужный момент знала, какую траву искать, что взять с собой, как устроить укрытие. Иногда нужное всплывало в памяти только после того, как я успевала как следует испугаться.

Может, раньше жила у целительницы?

Сейчас бы вспомнить побольше.

Я побродила вокруг лощины с факелом, собрала то, что смогла найти, и вернулась к костру. Разложила травы, принялась разминать и смешивать. Названия некоторых так и не пришли в голову, но листья я узнавала сразу.

Дракон лежал тихо. Иногда поворачивал голову вслед за мной.

Интересно, он умеет думать? Дышит огнём? И правда спит на золоте? Вопросов было столько, что они на время вытеснили даже мысли об Энне.

Ненадолго.

Тётушка уже наверняка не находила себе места. Я обещала вернуться, а теперь сидела в лесной яме и готовилась лечить существо, которое могло перекусить меня пополам.

Как это объяснить дома, я не представляла.

Луна поднялась над деревьями. Небо было чистым, ветер неожиданно потеплел. Я сняла руки с колен и поднесла к огню: они всё равно дрожали, теперь ещё и от усталости.

Вокруг стояла странная тишина. Ни возни в кустах, ни близких птичьих криков. Только листья шелестели наверху.

Неужели его боятся даже раненого?

Пожалуй, я их понимала.

Перед тем как подойти снова, нашла крепкую палку и привязала к её концу нож. Хоть какое-то расстояние между мной и его зубами.

На ярмарках рассказывали, что драконы похищают деревенских девиц и проглатывают их целиком. Сказители вообще любили такие подробности. Посмотрела бы я, как они вели бы свои рассказы здесь, рядом с этой пастью.

Я нагрела лезвие у огня и остановилась возле бока.

— Будет больно. Только не двигайся.

Он дёрнулся в тот же миг, когда я коснулась раны. Рык отдался у меня в животе. Я отскочила, едва не выронив палку.

Но дракон не повернулся ко мне. Застыл, вдавив лапу в землю.

Терпел.

— Молодец, — выдохнула я. — Ещё немного.

Второй раз подойти оказалось труднее. Я уже знала, как он может рыкнуть.

Всё-таки подошла. Сделала, что сумела, закрыла раны приготовленной смесью. Дракон тяжело дышал, вздрагивал под руками, но позволял мне продолжать.

Крыло оставила до утра. В таком свете я скорее испортила бы его окончательно. Ветка тоже осталась в лапе: за неё я пока даже браться не решалась.

— На сегодня всё. Попробуй поспать. Завтра займёмся остальным.

Он не сводил с меня глаз.

— Если ты, конечно, не передумаешь.

Сил у меня не осталось даже на страх. Я подбросила в костёр толстых веток, расстелила у огня свою куртку и легла. Отпила немного сладкой воды, прижала рюкзак к боку.

До рассвета оставалось совсем чуть-чуть.

***

Проснулась от того, что мокрая трава коснулась голой лодыжки.

Холодно. Сыро. Всё болит.

Казалось, я только закрыла глаза, а солнце уже пробивалось сквозь золотую листву. В костре ещё теплились угли. Желудок свело от голода.

Я осторожно повернула голову.

Дракон спал.

При дневном свете удалось разглядеть цвет: тёмно-бордовый, как спелая черешня. На лбу поблёскивали золотые чешуйки. Грудь медленно поднималась и опускалась.

Живой.

Я ещё немного полежала, наблюдая за ним, потом поднялась. Взяла флягу, рюкзак и лук и пошла к ближайшему ручью.

По дороге допила сладкую воду и доела хлеб с сыром. Стало полегче.

Умылась, смыла с рук грязь и остатки трав. Над водой задержалась, разглядывая отражение. Большие зелёные глаза, слипшиеся от воды ресницы, потрескавшиеся губы. Чёрные пряди выбились из косы. В волосах застряла сухая трава.

Тоже, пожалуй, страшилище. Неудивительно, что он всю ночь за мной наблюдал.

Я вытряхнула из волос то, что удалось найти, набрала воды и отправилась обратно. По пути подбирала сухие ветки и подходящие травы.

На краю лощины остановилась.

Сверху дракон казался ещё красивее. Свет скользил по чешуе, зажигал красные отблески, подчёркивал каждую линию тела. Я смотрела на него и никак не могла свыкнуться с тем, что всё это происходит со мной.

Вчера были безуспешная охота, тётушкины наставления, разговоры о свадьбе. А теперь — он.

Возвращаться к прежней жизни совсем не хотелось.

Я спустилась, нарочно наступая погромче: будить дракона неожиданным прикосновением было бы слишком смело даже для меня.

— Эй, громила. Я вернулась.

Он фыркнул, не открывая глаз.

— Раздобыла для тебя ещё трав. И крылом сегодня займёмся. Но сначала мне надо поесть. Иначе лечить придётся уже двоих.

Подбросила дров и принялась за птиц.

Одну приготовила себе. Две оставшиеся положила перед драконом, поближе к голове.

Делиться добычей не хотелось. Я столько времени потратила, чтобы хоть что-нибудь принести домой. Но голодного дракона рядом с собой хотелось ещё меньше.

— Больше пока нет. Не обессудь.

Мясо казалось лучшим, что я когда-либо ела. Отложила немного на потом и уселась у огня.

Солнце пригревало. На минуту прикрыла глаза.

И уснула.

***

Когда проснулась, дракон смотрел на меня.

Птиц перед ним уже не было.

— Ну вот. Значит, полегчало.

Я села, потёрла лицо. Судя по солнцу, утро давно закончилось.

— Мне нужно посмотреть твои раны.

Старалась говорить уверенно. Получалось, наверное, не очень: дракон поднял голову, и я сразу вспомнила, что сидела слишком близко к его пасти.

Обошла его, приподняла вчерашние повязки. Раны на боку уже затягивались. Не просто перестали кровоточить — стали заметно меньше.

Я смотрела, не веря глазам.

Если бы люди могли так заживать, лекарь давно остался бы без работы.

Сменила травы и осторожно погладила гладкую чешую.

— Смелый ты. Так близко человека подпустил. Я думала, вы нас недолюбливаете.

По спине дракона прокатилось напряжение. Он шевельнулся, приподнял голову выше.

Я отступила. Ещё шаг — и села на землю, больно ударившись.

А дракон всего лишь расправил левое крыло.

Медленно, с усилием протащил его по траве и положил так, чтобы я могла подойти к разрывам.

Я сидела и смотрела.

— Значит, всё-таки понимаешь?

Крыло оставалось неподвижным.

В отличие от моих рук.

Я поднялась, отряхнулась и достала иглу с нитками. Вчера ещё можно было обещать что угодно. Сегодня он ждал, что я выполню обещание.

Чужие раны я никогда не зашивала. По крайней мере, не помнила этого. Но стоило присесть возле крыла, как в голове начали складываться движения: где придержать, как соединить края, куда вести иглу.

Знание было. Уверенности — нет.

Может, у драконов есть собственные целители? Кто-то, кто знает, как им помочь? Где его искать? И есть ли вообще кто-нибудь, кто ищет этого?