Право на имя

Кора копала — смола тропических деревьев, которая застывает и превращается в твёрдую смолу. Эсперанса использует её как антисептик и для заживления ран.

Саэта (исп. saeta, букв. «стрела») — традиционная испанская песня, исполняемая a capella (обычно без инструментального сопровождения) во время процессий Страстной недели (Semana Santa). Название происходит от образа «стрелы», пронзающей сердце в момент религиозного переживания. Это не столько песня в обычном смысле, сколько экспромтное, страстное обращение к распятому Христу или Деве Марии — крик боли, мольба, исповедь, которую певец бросает прямо в толпу с балкона или из окна, когда мимо проходит статуя святого на носилках.

Тавромахия (от греч. tauros — бык и machia — бой) — искусство боя с быками, коррида.

Платеро (исп. platero) — ювелир, золотых дел мастер. В тексте Ричард упоминает его в связи с медальоном и гравировкой.

Краеугольный камень — библейское выражение, обозначающее основу, фундамент. В тексте — метафора разрушающейся семейной системы Беларесов.

«Веронские любовники» — пьеса испанского драматурга Франсиско де Рохаса Соррильи, созданная по мотивам «Ромео и Джульетты» Шекспира.

Сфинкс — в переносном смысле: человек, хранящий тайну или загадку. Диего, пытаясь принять истину, становится «каменным Сфинксом» — окаменевшим от неспособности переработать правду.

Глава 4. Капитан Райт

17 апреля 1665 года,

Шхуна «Ривендж»

— Собрал людей, сэр! — рапортовал боцман Гриффитс. Этот приземистый, крепко сбитый валлиец был остер на язык. Но в эти дни будто дал обет молчания, перемалывая гнев, кровавую жажду и горланя приказы так, словно приговаривал кого-то к рее.

Он стоял навытяжку перед Саймоном Райтом. И косился на другой порядок вещей в каюте капитана.

Столешницу покрывали стопки бумаг, сундуки были переставлены и открыты, а сам Райт не расставался со списком, скрепленным подписью Ричарда.

Лицо душеприказчика было сизым от бессонницы. Он держался на порции рома и похлебке, которую методично приносил кок.

Саймон кивнул, отхлебнул из фляги и вылез из сундука. Прикрепил капитанский палаш, закрепил на перевязи пистолеты и махнул Гриффитсу.

— Не пей больше меня, старина.

***

«Дневники, письма, расписки, планы, чертежи… Вот тебе и графский архивариус. Шутка ли? Да, сэр, много же у вас бумаг. Ушли, оставили все на верного Саймона. Что говорить, он и с должников взыщет, и письма старые сожжет, и сам распутает наше старое дело. Вернет достоинство и честь. И так далее…»

Белые клочья облаков провожали вельбот.

Саймон устроился на корме, изображая римского легата. И последовал на берег выколачивать долги.

В пути он бился в горьком водовороте мыслей, посматривая на матросов, которые вопреки привычке гребли молча, будто рычаги механизма.

Люди с «Ривенджа» провожали капитана тишиной и отчаянной работой. Пили два дня, пока стояли на рейде. Чужаков не ждали и не звали.

Послали к Режи, Брэггу и Моргану поклоны из капитанских пожитков, которые он сам им отписал.

На сходке решили, что на юте будет стоять Райт, а подле — Люк Мелье.

Но за общим столом теперь держали место пустым. И не приведи Господь кому-то сесть на место, отведенное «для сэра Ричарда».

Саймона кидало в пот от того, что матросы, особенно англичане, оставили его кличку. И перешли на именование по старым законам.

***

«Конечно, у Саймона ума хватит. Но довольно ли будет выдержки? Привыкший быть Вторым не поднимет ношу Первого. Несправедливая какая-то философия… Впрочем, я знал: подобный исход — вопрос времени. Либо вы вперед шагнете — либо я. Неизвестно, когда закончится мое везение...»

На берегу кланялся управляющий с плантации некого месье Дюбуа. Саймон принял предложение ехать, а не идти пешком. И четверо морских бродяг вольготно расселись в карете, потеснив месье.

***

Плантатор мялся, надолго утонул за стеклами очков в собственной расписке, поданной Саймоном.

Он не угодничал, как его управляющий, но Райт и три пары глаз взяли азимут на шею плантатора. И он пробурчал что-то о возможности отдать табаком.

— Серебром, месье. Как уговорено. А табак, извольте, мы готовы приобрести. — мистер Райт и его джентльмены обступили хозяина.

А через полчаса уже возвращались к вельботу с сундуком.

***

Кого-то из соседей табачника пришлось «учить» при помощи легкой зуботычины. И месье так же раскошелился, проклиная английского скрягу, который готов обобрать до нитки честного человека.

***

Кому-то вязали руки и купали в садовой бочке с цветущей водой. И получили золото. Саймон не стал одергивать людей. Ведь те даже собаки не тронули и не сломали ни одной ветви апельсиновых деревьев. А ребята не играли в суровых кредиторов. Просто прихватили в качестве процента часть урожая.

— Полагаю, дело улажено, сударь. Вы просрочили на три месяца.

— Вам всем там гореть, господа! — еле дышал француз. Он не сошел на брань, в носу хозяина был стойкий запах тины.

***

Саймон заглянул к Мэри. И та, нахохлившись, словно продрогла от сырого ветра, подала им обед сама.

«Где же ты ошибся, Ричард? В чем просчет? Нет, ошибки не было. Твоей, во всяком случае. Дела — набело. Имущество расписано. О том, что готовилась облава – подозревал. Самоубийство? Увольте. Тащить с собой в могилу 20 человек… Глупо. Виноват я. Не остановил. Не убедил. Еще одна жизнь в уплату за мое бездействие».

Саймон сидел прямо и держал руки, как и положено тому, кто приказывает и платит за стол. Но спина ныла, готовясь переломиться под тяжестью приступа самоедства.

Матросы подлили капитану побольше. Пили одним глотком, заедая мясом и лепешками.

***

Осталась Мадлен. Хозяйка оставила весь первый этаж в ведение Китти. И не зажигала в своих покоях свет. На этой неделе ее месье остались без сладкого. Но Мадлен задвинула ставни, отослала служанок и долгие часы сидела, поджав ноги, уставившись в занавешенные зеркала.

Девушки видели, как дрожат ее плечи под тонким батистом. Как, преклонив колени, мадам шепчет молитву. Утро приходило. Но для Мадлен ночь затянулась.

***

К Мадлен надлежало явиться, содрав со скул щетину и потрудившись сменить шарф.

— Вот, выпей-ка. Доктор велел. — месье Мелье так и не перебрался в полюбившийся ему капитанский сюртук.

— Сам глотай. Невозможно. Хоть бы меду бросил туда… — Саймон протестующе закрылся. Люк хмыкнул, подобрался к капитану с другого бока:

— Слушай, Арман добавил, ежели капитан не изволит — он устроит на борту бунт.

Саймон не пошевелился.

— Три дня почти без сна. Он бы не одобрил. Да, и на кой нам капитан, который скоро свалится и не встанет?

Райт молча протянул руку и выпил, зажав нос.

— Вот и славно, — Люк выхватил из его рук кружку. — Подумал… Мадлен, наверно, я сам скажу.

— Попробуй. Я более чем уверен, что лишусь старшего помощника тут же.

— Откуда такая уверенность?

— Если судить по вашим с ней перебранкам, узнай она о том, что произошло — немедленно спустит курок.

Люк прошелся до двери и обратно, пожимая плечами.

— Как вам угодно, сэр. Только выгоднее потерять старшего помощника, чем самому лишиться головы.

— Не смей язвить. Поступлю, как лучше. К тому же, Ричард распорядился в этом случае передать ей некую собственность. И сделаю хотя бы это, если не смог предотвратить…

Люк подступил к капитану вплотную и тряхнул за плечо.

— Предотвратить что? Не мне с тобой спорить, ибо мы, как это говорится… априори в разном положении.

Саймон указал Люку на табурет, и тот, не глядя, занял его.

— Он должен был рискнуть. И я понимаю, почему.

Он моргнул и прищурился от света. Глаза Люка под фонарем, укрепленным на потолочном крюке, были прозрачны, но блестели, как молодой банановый побег.

— Тебе этого уже не уразуметь. Сам посуди, кем ты был «до». Семейный человек, офицер. Ты не был выскочкой, не был и желающим выслужиться. Ты шел так, как вела тебя твоя морская фортуна. И кем был он? Его вырастило море. Кроме его звания и заслуг, а еще молодца-брата у него никого не было. А тут был такой шанс. Совершенно блестящий.

Райт отвел глаза и отодвинул в тень маленькую шкатулку, которую было велено хранить, «даже если…»

На дне остался кецаль, маленький наперстник в беде. Саймон ощущал, как в голове выгнулась и расправилась какая-то пружина, будто соскочила с крючка. И он отвечал более многословно, чем ожидал:

— Не верю, чтобы он просто польстился на тот блеск. Не верю, чтобы он мог потерять разум … Крайности не были его стезей… Он писал, что устал. Вот и загнал себя в западню. Впрочем, не нам давать оценки его поступкам. Но я должен был помешать…

Люк отхлебнул из своей фляги, скрестил пальцы на затылке и впервые нашел минуту для улыбки.

— Посмотрел бы я на то, как не стало бы в одночасье Саймона Райта. Перевари, мой друг, свою вину, как я свою. Вспомни, что он сказал тогда, после замены приговора? Что голову положит за тех, кто стоял с ним на эшафоте. Он свой долг отдал. Вот так…

Райт пальцем нашел крышку шкатулки с изумрудной брошью и с тихим стуком закрыл. А Люк ободрился, видя, как лицо нового капитана немного разгладилось, перестав напоминать восковую маску.

— Коли тебя выкрикнули капитаном, крепись… Мало ли мы теряли? Наказал вернувшихся трусов? Правое дело. Накричал на Люка? Что ж, этот олух вечно думает не о том. Пойди, встань из-за стола. Наплюй на эти долговые расписки.

— Ты прав. Я закрылся в скорлупе. Ты держишься, а я дал слабину.

— Я? Я всегда держусь… Ладно, еще ты разговорился. Молчал, как утопленник. Я уж подумал – ты язык съел.

— Месье Мелье.

— Да, сэр!

— Марш на палубу. Проверьте вахтенных.

— Слушаю, сэр.

***

— Хотел меня видеть? — мадам отвечала твердо, почти скучающим тоном.

Мадлен припудрилась. Была причесана и безупречно одета.

Саймон нахмурился, видя черный атлас и белые плечи, в мелких веснушках. За то, чтобы надеть на Мадлен жемчуг, один капитан как-то пригвоздил другого.

Тогда это было условием победителя, и в глазах молодой хозяйки веселого дома выглядело пикантно. Сейчас украшения заперты в шкатулках. На плечах тонкая кружевная шаль, темной змеей спустившаяся с кресла.

Саймону подали кофе по его вкусу и устроили напротив хозяйки.

— Здравствуй, Мадлен.

— Ты скажешь мне, верны ли слухи? — Саймон коротко кивнул. — О, лучше молчи. Я поняла… Его хотя бы предали морю?

Райт опустил чашку на блюдечко с неподобающим шумом…

— Нет, Мадлен. Он, очевидно, в Веракрусе, радует горожан.

— Я могла бы напуститься на тебя. Но если ты не смог забрать тело, значит это почти невозможно.

— Рад, что не пришлось много говорить и пространно объяснять. — капитан «Ривенджа» сделал глоток и приготовился выслушать отповедь.

Но Мадлен приподняла подбородок и отмахнулась.

— Мне ты ничего объяснять не обязан. Тебе тяжелее — ты остался. Порадуйся за мертвого — ему больше не испытывать таких забот.

— Сколько же тебе лет, Мадлен… Даже я не дошел до таких рассуждений.

Мадлен сморщила нос.

— Ты не джентльмен, Райт. А я? Вечная девочка. Тебе нечего рассуждать – лучше как следует выспаться. Без снов.

— Позже. Нам снова в море.

— Ты устал. Вот, смотри, под глазами черно. Загнал себя. Боишься тоже не успеть что-то?

— Нет, я лишь желаю закончить с исполнением завещания. Тебе тоже кое-что причитается. Ознакомься…

Саймон подал грамоту, скрепленную печатью. С лица Мадлен сошел румянец.

— Он с ума сошел… За что мне столько?

— Ему виднее, как распорядиться своей собственностью. По-моему, для тебя — это шанс вырваться из паутины. Ричард, точнее я, предлагаю тебе пойти на Мартинику с нами. У нас там сделка. А ты попала бы домой.

Мадлен вскочила и рассталась с шалью. Она обошла вокруг своего кресла и в неожиданно изломанном жесте собрала руки.

— Домой… Черт, Саймон, ты посмотри: мое дело, мои девочки! Их же сожрут без меня!

Райт подошел к столу, плеснул бренди в бокал и подал Мадлен.

— О, твоих кошечек так просто не съесть. Неужели, некому тут больше заправлять? Не глупи, Мадлен. Это и то, что тебе предложено, несравнимо. Я бы на твоем месте не стал разбрасываться таким наследством.

— Хорошо. Я буду наследницей дядюшки Ричи. Когда вы уходите?

— Через два часа. Если быть точным, через два часа с четвертью.

— Благодарю покорно…

— Всегда к вашим услугам, сударыня. Я приду, чтобы проводить вас на борт. Даю час на сборы.

***

Мадлен подняла с пола шаль, набросила на одно плечо и потянулась к колокольчику, чтобы позвать всех.

«Всегда думала, что Саймон просто педант-тихоня. А он… Впрочем, Ричи знал, кого оставил.

Во что ты ввязал меня, Эспада? Даже с Того Света смог меня достать. Спи спокойно. По крайней мере, ты не висишь на перекрестке. И еще доставишь хлопот испанцам. Пора звать Китти. Мадлен умирает…»

Пояснения:

Боцман — старший палубной команды на корабле, отвечающий за порядок, снасти и дисциплину среди матросов.

Валлиец — уроженец Уэльса, части Британских островов, объединённой с Англией унией XVI века. Валлийские моряки были обычным явлением на английском флоте XVII века; их родной язык (кельтский по происхождению, не похожий на английский) и по-фольклорному вспыльчивый, упрямый нрав — устойчивый культурный стереотип эпохи — делали таких персонажей узнаваемым типом на борту английских судов.

Вельбот — быстроходная лёгкая шлюпка с острым носом и кормой, использовавшаяся для передвижения между кораблём и берегом.

Душеприказчик — лицо, назначенное в завещании для исполнения последней воли покойного и управления его имуществом.

Кецаль (исп. quetzal) — священная птица индейцев Центральной Америки, символ свободы

Легат — в Древнем Риме: облечённый полными полномочиями представитель власти — посол, ведущий переговоры от имени Рима, либо военачальник/наместник, управляющий от имени императора.

Глава 5. Донос

Fama, malum quo non velocius ullum

10 апреля 1665 года,

Веракрус

Хуан дель Тьерро, доблестный ревнитель общего спокойствия, желанный гость в лучших домах города, недавно отличившийся так, что чиновники развязали кошельки, ещё держался на пьедестале.

Кроме полагавшейся награды, благодарные жители заплатили французскому мастеру, месье Бертрану, за портрет майора.

Лучшая лесть. Чтобы потом можно было больнее уронить в грязь.

***

«Смею уведомить Ваше Сиятельство, что во владениях Ваших обнаружилось черное предательство.

Майор Хуан дель Тьерро вместо радения по службе и охраны вверенных Вам владений занимается контрабандой и входит в сношения с противниками Короны. Оное стало известно от солдат капрала Мендосы, которые несли караул у северных ворот. Караван пришел с побережья с эскортом из пяти вооруженных людей, в том числе и майором дель Тьерро.

На выходе из города часовые остановили караван. Дель Тьерро вынужденно назвал себя и получил пропуск. Однако один из мулов с поклажей отказался идти дальше, и кто-то из погонщиков в гневе окликнул его по-английски. На эту оговорку, однако, не обратили внимания. Что очень прискорбно. Из чего искренний доброжелатель Вашей Светлости вынужден был прибегнуть к подобному средству. Прошу поверить сему посланию и не считать его изветом, так как составлено оно из-за верноподданнических суждений».

Хуан сначала держал гадкий список с оригинала двумя пальцами. А когда вчитался, уцепился за лист обеими руками и охнул. Верный Пако имел своих писарей в тех местах, где можно было получить монету.

***

«Кто может сделать большее зло человеку, кроме доносчиков?!» — Хуан выпустил гнев, скомкав рубашку и зашвырнув её в угол.

Он вытряхивал из сундука бумаги, подсчитывал сбережения, рвал то, что можно было считать расписками. Посреди домашнего хаоса он вдруг оглянулся и замер.

С портрета на него смотрели карие глаза человека, который был выше мыслимых страхов.

Хуан набросил на полотно тонкую вуаль от пыли. И начал жечь бумагу.

***

«Это конец, дель Тьерро… Как откровенно написано. Подлец явно знает, о чем говорит. Кто это может быть? Кто? Люди Муньоса, стоявшие в карауле. Неотесанные мужланы. Они и понятия не имеют о чужих наречиях. Для них что испанский, что басконский, что английский».

Майор перешел к разбору оружия и пороха на случай, если времени не осталось.

«Змеи. Обвиваются кольцами вокруг твоего благополучия, а ты даже не можешь их придушить! Так, это подбросили ко мне ночью. Слуги не видели, значит, негодяй действовал по плану. И довольно осторожно. Одна копия, очевидно, в моих руках. Тогда вторая бумага у его Светлости. Беларес, наверняка, рвет и мечет».

Он сделал несколько шагов по комнате без цели, дожидаясь, когда на толстом подносе сгорят остатки его надежд.

«Врешь, мой друг, моя репутация нынче так высока, что её не запятнать такими посланиями. Черт. А если есть ещё бумага?.. Она должна быть у полковника. Тогда грядет проверка. Допрос тех ублюдков… И… требунал. Нет. Нет!»

Он наскоро переоделся, собрал клочки бумаг и сбросил в мешок.

«Хуан, думай, пока ещё есть голова. Письмо на имя губернатора. Значит, это предупреждение. Есть время и средства, чтобы откупиться. Или застрелиться… Сбежать, наконец. Трус. Боже, сбежать, неся за спиной такой позор! Должен же быть выход!»

По улице шагала рота полка из Мехико. Эти столичные смутьяны уже освоились, теперь поступили не только в караул, но охраняли форт и дополняли патрули.

Дель Тьерро глянул в осколок зеркала, которое треснуло ещё утром. В собственном одноглазом лике он не узнал себя.

Наконец, он взвел курок.

«В конце – концов, не так затратно… Уже не важно, кто отмоет стены… Как глупо подыхать из-за какого-то идиота, решившего поиграть в святого…»

С улицы стелился влажный зной. Долетал запах тамалес, фаршированных чем-то острым.

Хуан сглотнул и убрал оружие.

***

11 апреля 1665 года

Стервятники не слетелись ни к ночи, ни на другое утро. Деревья в саду манили мокрой листвой.

Но майор не появился на плацу, а вызвался уйти с охраной на строительство стены на южной окраине города. А к вечеру, бросив карты и оставив вопросы Франсиско Нуньесу, пробрался за реку и стал петлять в сторону Пуэрта де Мерсед.

***

— День добрый, почтенная.

— И вам сеньор.

Сухая рука потянулась из-под плаща и приветствовала гостя. На циновке перед входом сидела старуха. У ног её стояла корзина с фруктами, а сама она лакомилась горячим элоте. Этот маисовый дух витал над переулком.

— Не найдется ли у вас места присесть уставшему человеку?

— Садись подле. Устал, так бери элоте. Ещё горячий. Натру тебе солью.

Хуан осторожно опустился рядом на циновку и вздохнул.

— Сколько стоят?

— Бери, не спрашивай. Все равно заплатишь. Одежда добрая, вижу.

— Благодарю… за радушие. Но меня привела к вам беда, и я не поскуплюсь на плату.

Старуха обглодала початок и бросила за спину.

— Беды своими ногами не ходят, известное дело. Их все за плечами носят. Какой у тебя груз?

— Жизнь, — прошептал Хуан.

— Твоя ли тебе надоела или чужая? Не отводи глаза. Время, видно, черное для тебя настало. Оружие есть. Так что же не пустил в ход его? Боишься?

— Н-нет… Не хочу его марать.

— Тоже верно.

— Не спрашивай, что со мной случилось. Все это страшно и безнадежно.

Её руки протянули ему хикару с атоле. И Хуан жадно глотнул. Старуха щедро подмешивала к маисовой муке какао.

— Что ты хочешь?

— Забыться. Без боли и судорог. Чтобы кошмара, который вот-вот случится со мной, не стало. Есть такое зелье, я знаю.

— Ты сказал слово. Но умирать легче утром, сеньор. Травы лучше действуют.

— Мне все равно, только чтобы быстро.

— Хорошо. Будет тебе настой.

Она, кряхтя, поднялась, подобрала плащ и ушла в дом.

Хуан оглядывался по сторонам, но переулок был пуст. Только у входа к соседям толклась пара пьяниц, которым наливали пульке.

Старуха вернулась, тихо затворив дверь.

— Вот посмотри, — в крючковатых пальцах, когда-то ловких и длинных, был глиняный пузырек, такой маленький, что удивительным казалось умение гончара сделать такую тонкую работу.

— Три капли дают сон, долгий и без сновидений. Четыре – смерть, быструю и легкую. Подмешай в воду или вино, что тебе более по вкусу.

— Четыре…

— Да, несколько часов – и конец неизбежен.

— А если больше четырех?

— Мгновение.

— Сколько стоит такая роскошь?

— Сколько не жалко отдать?

Хуан не колебался. Он опустил к её ногам кошель. Схватил зелье. И ещё мгновение стоял, прикидывая, куда свернуть.

— Ступай теперь, может, до вечера дурман у тебя пройдет, и передумаешь…

— Прощай, — ответил Хуан, боясь оглянуться.

***

Он определил себе срок. Уйти до десяти часов. Жара отступит, а звуки жизни на улице Мирамар станут тише: все господа оставят дома и отправятся на Плаза де Армас или в гости.

Он закрыл ставни плотнее. Сбросил чешую колета и налил хереса.

«Слишком мало времени на сомнения. Иначе тебя заставят рассуждать по-другому. Попляшешь на дыбе. Пей… Это должно быть не так противно…»

Но сделать глоток майору не позволили. Денщик настойчиво стучал в дверь. Хуан слышал, рядом с ним ещё один приглушенный голос.

— Простите, сеньор. Но прибыл поверенный губернатора. Его Светлость требует к себе.

Хуан выплеснул вино в окно. И открыл дверь.

Слуга в ливрее Беларесов передал бумагу и выжидающе вытянулся.

— Передайте ему, что буду непременно, — как можно спокойнее ответил майор.

«Черт бы побрал эту старую лису! Уже прознал. Ладно. Попался – придется отдуваться».

Пояснения:

Fama, malum quo non velocius ullum (лат.) — «Молва — зло, быстрее которого нет ничего». Эпиграф взят из поэмы Вергилия «Энеида».

Караван — группа вьючных животных (мулов) с грузом, передвигающаяся под охраной.

Извет — устаревшее слово, означающее донос, клевету. В тексте доносчик намеренно использует это слово, чтобы дистанцироваться от обвинений.

Тамалес (исп. tamales) — мексиканское блюдо из маисовой муки, фаршированное мясом или овощами и завернутое в листья кукурузы.

Пуэрта де Мерсед (исп. Puerta de Mercedes) — одни из городских ворот Веракруса; название означает «Ворота Милосердия».

Элоте (исп. elote) — молодой, свежий початок кукурузы, варёный или жареный. В тексте старуха лакомится им на улице.

Хикара с атоле (исп. jícara, atole) — традиционная мексиканская чашка из тыквы или глины; атоле — густой горячий напиток из маисовой муки, часто с добавлением какао или специй.

Пульке (исп. pulque) — мексиканский слабоалкогольный напиток из сброженного сока агавы.

Глава 6. Визит к губернатору

11 апреля 1665 года

Дон Диего был при королевских регалиях, но в черном колете. Пасха обошла этот дом, принеся лишь потери и вопросы. Лицо губернатора отражало теперь многие признаки возраста, усталости и скрытой боли. Но достоинство и спокойствие остались при нем.

И Хуан некоторое время не мог вырваться из тисков его взгляда.

— Думаю, Вы понимаете, что я даю неофициальную аудиенцию.

— Да, Ваша Светлость.

— Полагаю, не стоит откладывать с поводом, по которому вы здесь.

— Я обратился в слух, Ваша Светлость.

— На вас совершен донос, майор. Дело гнуснейшее в своей наглой откровенности, — дон Диего опирался на спинку кресла и продолжал стоять, жестом указывая майору не приближаться.

— Я не удивлен, что вам тоже принесли бумагу, сеньор губернатор. Точно такую же мне подбросили рано утром.

— Она при вас?

— Нет. Я её сжег.

— Опасная поспешность. Мы могли бы сверить почерк. Возможно, это дало бы шанс кое-что выяснить. У вас есть какие-нибудь предположения о том, кто мог пожелать очернить ваше имя?

— Н-нет… господин губернатор. Уверен, что нет…

Дон Диего медленно опустился в кресло за столом и поправил массивную золотую цепь на груди. Он молча расстегнул верхнюю пуговицу колета.

Щелк! Часовой механизм сработал, и часы мелодично пробили одиннадцать.

Щелк. Щелк.

Стрелки пошли дальше. Хуан слышал даже, как оседает пыль на ковер.

— Сударь мой. Обвинения серьезные. У вас не так много шансов оправдаться, в случае, если хотя бы один факт найдет бледное подтверждение этому навету. Подумайте, кто мог это сделать.

— Вы правы. Но я считаю, что это гнусной клеветой…

Хуана трясло. Только что его взор зацепился за край столешницы. Секретарь, будто в насмешку над бедами майора, вытянул из папки с прошениями бумагу с печатью миссии ордена. Хуан различил уверенную, но витиеватую подпись господина Монкады.