Право на имя

***

После переправы Ричард шел вслед за своими убийцами еще несколько часов, останавливаясь на краткие передышки. Он словно выцвел, почти превратившись в тень. Взор его притупился, утомившись рыскать в зеленом мареве.

Над ним расстилалось небо цвета синего кобальта… Оно горело и обжигало синевой, и на все голоса говорило о жизни. Но у раненого не хватало сил даже поднять голову. В сознании смешался запах крови, гнилой влаги и палой листвы. Как согбенный паломник, он смиренно брел уже наугад, понимая, что мог сбиться. Все порывы выбраться съежились и померкли.

Сельва сильнее. Этот зеленый гигант никогда не проигрывал. Сколько таких несчастных осталось в плену мокрых стволов, облепленных мхом и лианами?

Что было «до» – ушло. Никаких «потом» или «после».

Ему казалось, что он не помнит событий предыдущих дней. Не помнит потерь и лишений, лавиной сошедших на него. Не помнит, куда идет, и не знает себя от жары и жара, который вбивает в мозг раскаленные стержни.

***

Муэрте следовала за ним по пятам, кутаясь в плащ из сырого тумана и комариного морока. Она говорила, вторя плачущим голосам птиц. Мягко, но настойчиво.

Ричард и сам все понимал. Стоит ему остановиться в своем желании добраться до стен города, Она уведет его в другую сторону. Он не будет возражать и бороться. Он будет смеяться навзрыд, потому что доселе не сознавал, что избавление может быть таким легким. Трусость. За которую он не сможет простить себя в Чистилище.

Ричард пытался думать о том, что дойдет. До Веракруса. До дороги на Сан-Пауло. До границ болота. Преодолеет ближайший овраг. Ему казалось, он идет так долго, что давно должен был перевалить за темнеющий горизонт.

***

С заходом солнца дышать стало легче. Но в сумерках помимо блуждающих зеленоватых огоньков леса, раненый различил другие огни: они не передвигались, а приветливо светили сквозь саван тумана.

«Старый Порт. Или индейцы». — заключил он.

Ричард решил потратить остаток сил на то, чтобы подобраться ближе. В этом был особый резон: выходить из джунглей ближе к селению – меньший риск угодить кому-нибудь в пасть.

Двинувшись дальше, он уловил запах реки. Пологий сырой спуск к воде… и ноги угодили в вязкий ил прибрежных зарослей…

Городок был виден теперь довольно отчетливо. Ричард возблагодарил Бога. Отступив назад, прочь от топкого места, он распрощался с остатками настоя, который снова заглушил боль. Осталось изыскать возможность переправы.

Он помнил, что при повороте на Королевскую Дорогу, которая пролегала через этот городок, был наведен мост. Но не стоило обольщаться. Благородные идальго, устроившие накануне в лесу мясорубку, наверняка оставили здесь кого-нибудь из тяжелораненых. Им нужно поспеть в Веракрус как можно быстрее. Иначе их жалкий трофей лишь осквернит воздух, а не будет свидетельством доблести.

Загадка разрешилась сама собой. То ли Господь проявил милость, то ли везение еще не совсем изменило Ричарду, но ему подвернулась одна из рыбачьих лодок, принайтовленная у дощатого пирса.

Он отчалил, мысленно призывая Харона.

***

Другой берег был ниже и суше. Деревья не сходились друг к другу сырым частоколом. Забравшись подальше от воды, раненый лег...

Ночь тянулась медленно, ступая, как темная богиня, в ореоле аромата орхидей и теплых запахов близкого жилья. В окружении верных чудовищ. Темнота жадно взирала на разбитое тело.

Ричарда охватило теплое оцепенение. Боль присмирела и ворочалась неторопливо, как засыпающее дитя. Он не зажигал огня. И даже не стремился двигаться.

Падальщики не заставят себя долго ждать. Явятся и сядут поодаль, содрогаясь от неровного дыхания умирающего. Скоро они осмелеют.

Он же будет смотреть, какой из этих голодных ликов смерть явит для него. Для борьбы мало сил. Оружие лежит рядом в ожидании приказа к атаке. Но вес его нынче подобен колоколу собора Веракруса.

Однако время проходило в слепом бдении, а трусливые убийцы не пытались подобраться ближе. У смерти, видно, были дела важнее уставшего путника.

***

Утро не принесло облегчения. Лишь озноб. Ричард вяло сжевал остатки плодов. Дурнота не уходила. Но он все равно силился подняться.

Призвав все свое терпение, он встал. Колени дрожали, от бессчетных запахов цветов, что пестрели вокруг, сильно мутило.

Ноги послушались приказа. Раненый продолжил путь. Лес кое-где расступался, позволяя видеть багряный шлейф рассвета. Туманная мгла услужливо стелилась под ноги. Но она была пленницей реки и вскоре отпустила путника.

К полудню лес отступил, и перед раненым открылась перспектива городских стен. Легкие на время забыли, как дышать, встретившись с воздухом побережья.

Западные ворота манили открытыми створами. Дорога, пыльною лентой уходившая в сторону Сан-Пауло, была безлюдна.

В полумиле виднелся невысокий холм с часовней Святого Луки. Ричард двинулся к единственному источнику тени. Выйдя из-под защиты древесных крон, он попал под яростное солнце.

И не одолел последнего рубежа. Мысли о счастливом окончании похода разлетелись прахом. Он надеялся дойти. Но теперь, видя издали конец пути, окончательно сдался слабости. Сознание покинуло его на пороге часовни.

***

— Святой Лука, какой пройдоха! Опять покойников мне под ноги кидает. Что ж вы все тут умирать повадились? Постой-постой. Да ты жив…

Пояснения:

Сапо́те (исп. zapote) — тропический плод с тёмной мякотью, похожий на яблоко или грушу. Также называется «дикой грушей»; растёт в лесах Новой Испании.

Короле́вская Доро́га (Camino Real) — главный торговый путь, соединяющий Веракрус с Мехико; в XVII веке — важнейшая артерия испанских колоний.

Ста́рый Порт — городок Ла-Антигуа, бывший главным портом Новой Испании до основания Веракруса.

Акто́пан — река на пути из Семпоалы в Веракрус; в тексте — естественная преграда между джунглями и побережьем.

Харо́н — в греческой мифологии перевозчик душ мёртвых через реку Стикс. Ричард упоминает его иронически, когда садится в лодку.

Святой Лука́ — христианский святой, считающийся покровителем врачей и художников. Часовня в его честь становится местом, где раненый находит последний приют.

Интермедия 1. Рианнон

«Госпожа, – сказал он, – поведай мне о своем деле». – «Мое главное дело, – ответила она, – было отыскать тебя». – «Так и для меня, – сказал Пуйл, – твое появление стало главным. Скажи же мне, кто ты?» – «Я скажу тебе, господин, – ответила она. – Я Рианнон, дочь Хэфайдда Старого, и меня хотели выдать замуж против моей воли. Hо я не хотела этого потому, что люблю одного тебя, и не покину тебя, если ты только не прикажешь. Вот я пришла и жду твоего ответа». – «Клянусь Богом, вот мой ответ, – сказал Пуйл, – если бы я мог выбирать из всех знатных дам и дев мира, я выбрал бы только тебя». – «Тогда, – сказала она, – если такова твоя воля, женись на мне, пока я не стала женой другого». – «Я женюсь на тебе как можно скорее, – сказал Пуйл, – как только ты пожелаешь». – «Я приглашаю тебя через год и день во дворец моего отца. Я подготовлю празднество к твоему прибытию». – «Хорошо, – сказал он. – Я буду там и женюсь на тебе». – «Господин, – сказала она, – будь здоров и помни свое обещание. Сейчас же я должна удалиться».

Мабиногион.

***

— Милая, зачем так быстро? Холодно. Провалишься. Подожди! Посто-о-ой! – крик замирает, и эхо летит по полю скорым гонцом вместе с белой поземкой.

По краю наста, почти не задевая ледяную коросту, идет она. В сером плаще с песцовой опушкой. Может, чей-то подарок?

Идет, не оборачиваясь, будто не слышит, как всего-то в тридцати шагах зовут ее.

Бедный Пуйл, коня бы тебе!

Но ни конному, ни пешему ее не догнать: слишком тонкое покрывало у сна...

И бежишь, бежишь за своей Рианнон, срывая морозом дыхание.

Неожиданно она останавливается и нежно смотрит майским небом. Так близко. Шагах в пяти.

— Посмотри, сколько его! Снег, как ты говорил, – она наклоняется и берет в пригоршню белый, хрустящий сахар. Дует на руки, посылая навстречу искрящуюся взвесь…

И нет ничего. Ни ее, ни снега.

Сон таял, принимал очертания полога от москитов, глаза видели свечу, которая почти растаяла. И снова наступала темнота.

***

Душно… душно… Стекают на подушки прохладные капли, скользят вдоль шеи вниз, щекочут спину. Не поднять век. Да, и зачем? Среди ватной тишины слышится отдаленное: «Тук-тук… тук-тук… тук-тук».

Где-то внизу, очевидно, в комнате хозяйки, суетливая возня. Среди ночи опять привели какого-нибудь гуляку с распоротой рукой.

Однако никто не голосит, не стонет, не причитает.

Только отчего-то сильнее отбивает ритм беспокойное сердце.

Жжет грудь… будто солью посыпана.

Пояснения:

Интермедия — короткая вставная сцена или отрывок, который не связан напрямую с основным действием, но раскрывает внутреннее состояние героя, его сны или воспоминания.

Мабиногион — сборник древних валлийских (кельтских) сказаний, один из важнейших памятников кельтской мифологии. Эпиграф взят из сказания о Пуйле и Рианнон.

Рианнон — в кельтской мифологии богиня-королева, связанная с лошадьми, плодородием и переходом между мирами.

Пуйл — герой валлийского эпоса, король Диведа, который получает от Рианнон обещание встречи через год и день.

Глава 3. La verdad

Донья Эсперанса третьего дня нашла себе работу. Стоило уйти за город, многие собранные травы и даже смолу копала пришлось пустить в дело.

К часовне Святого Луки вело несколько троп. Одни для честных христиан, другие — по камням мимо русла пересыхающего ручья.

Кусты чапарро росли на самом солнцепеке. Там, за часовней, где вниз уходил сухой каменистый склон. Тень туда почти не доходило.

Растение словно выбирало когда-то самое знойное место, чтобы никто не добрался до его ветвей без нужды. Не то куст, не то дерево. Все утыканное шипами. Серое, узловатое и приземистое. Эдакое воплощение упрямства, терзавшее корнями трещины в камнях.

Эсперанса всегда обламывала ветви у самого основания и старалась не сорвать больше, чем нужно. А корни никогда не трогала.

Куст привычно укусил за палец. Будто шипами взимал плату за принесенный урон.

Эсперанса вздохнула, убрала добычу в холщовый мешочек и хотела вскинуть его на плечо.

Она уже начала спуск к ручью, который вился узкой лентой среди камней. Со стороны часовни донесся не то стон, не то дальний окрик — звук, какой не издают ни птицы, ни ветер.

Эсперанса замерла, вслушиваясь, и мешочек с горькой корой качнулся у неё на плече, будто тоже насторожился. Она поднялась к ступеням. В обрывках темного плаща лежал человек, тяжело привалившийся к основанию лестницы.

***

Раненый был послушен. Ни стонов, ни жалоб, ни возражений.

Руки его в мгновения, когда он мог ими командовать под действием настоев, помогали и благодарили. Он пальцами касался тыльной стороны ладони доктора и долго смотрел. А грудь вздымалась тяжело и часто. Но Эсперанса не видела привычного страха задохнуться.

Этот, говорящий во сне на трех языках, не боялся уйти. Он боялся не встать.

Единственная свеча на столе окружала бледное лицо, обнажив все следы мук. Эсперанса приподняла раненого и вновь открыла окно.

— Дай мне что-нибудь... Не хочу казаться покойником, — прохрипел он.

— Коли плохо, выпей отвара. Боль не уйдёт совсем, но на короткую беседу силы будут.

Он вызвался сам пить настой, и даже держал плошку. Жидкость бодрила его, он морщился и, казалось, восхищался этим ощущением. Настой пробивал в боли брешь не только обволакивая туманом, а ложился на язык тем невозможно горьким вкусом, какой бывает у таких лекарств.

— Зато не изведаешь лихорадки, — кивнула Эсперанса, смотря в окно.

— Который час? — голос больного был чужим его горлу. Он часто дышал перед каждым словом.

— Почти девять, — отозвалась Эсперанса.

— Она обещалась быть. Или ты обманула меня? — он приподнял веки, и на травницу уставились темные, провалившиеся глаза.

— Рикардо, сказано было, что ответ прибудет на своих ногах, — сухо ответила знахарка.

Ричард кашлянул и попытался подняться на локте, но тело не слушалось. Эсперанса подложила ему под голову еще одну подушку.

Он взмахнул ресницами, благодаря.

Внизу раздался звук закрывшейся двери. Эсперанса отстранилась и ушла встречать гостью.

***

Ричард мысленно ступил в темноту, чтобы отдышаться. Он слышал удивленный вздох, запах знакомых духов и готовился открыть глаза.

«Жив, так пусть она видит.» — приказал он себе.

Соледад поставила плошку с солью под кровать в его ногах, сделала шаг вперёд, но остановилась, будто боялась подойти слишком близко.

Её руки дрожали под тканью плаща.

— Здравствуй, Рикардо.

Она еще хранила в голосе сдержанность. Но внутри нее все кричало вопреки приличиям: «Живой мертвец. Нет, здесь не помогут ни соль, ни молитвы».

— Здравствуй... — он чуть приподнял голову, чтобы видеть ее лицо. Но уронил ее на подушку и глубоко вздохнул.

— Пришла, как видишь. Что тебе нужно?

Он медленно перевел взгляд на потолок, будто собираясь с мыслями.

— Что у вас? — спросил он.

Для Соледад его голос звучал будто из-за стены. Тихий, глухой. Далекий.

— Не знаешь? Наша девочка пропала.

Он сместил голову набок. В его глазах мелькнула искра. Но у него не было сил на гнев или обиды. Горькое узнавание проживаемой потери отразилось на его лице.

— Пропала. Так ли? Не лги. Раз ты здесь — говори, как есть.

Эти слова дались ему легче, дыхание было ровнее.

Соледад сжала губы, выдержала паузу и ответила с вызовом:

— А что ты сделаешь?

Изможденное лицо Ричарда осталось неподвижным.

«Он бодрится, но утро, наверняка, не встретит…» — Соледад не решалась сесть рядом.

— Зависит от твоих слов, — тихо сказал он, а рука его указала на место рядом приглашающим жестом.

Он спросил с усмешкой:

— Кстати, как я тебе? Ещё украшаю площадь?

Соледад осторожно села, боясь потревожить его. И невольно поморщилась.

— О, да... Тело в клетке, измазанное дегтем — весьма убедительно. — Она перевела дыхание и нагнулась ближе. — Смеёшься, смертник? Хорошо... Элисия не пропала — она ушла.

Ричард закрыл глаза, и его пальцы сжали одеяло. Он надолго затих.

— В чем причина? — наконец, спросил он, не открывая глаз.

— Какую тебе сказать правду?

Он медленно приоткрыл один глаз, устало глядя на нее.

— Уж потрудитесь, сеньора, открыть подлинную...

— Она была на площади. И видела повешенного.

Ричард смотрел на свечу, которая почти догорела. Затем его веки дрогнули, и он тихо произнёс:

— Это лишь повод. В чём настоящая причина?

Соледад отвела взгляд.

— Ты и так узнал довольно. Что тебе хочется слышать? Ещё желаешь надеяться? Это бред. Подумай лучше о душе…

Он улыбнулся ясной, и от того страшной улыбкой.

— Да, желаю, Соли... О душе? В городе вряд ли есть пастор.

Соледад резко встала, но не ушла. Она заговорила, стараясь не выдать смятения:

— Я не скажу тебе всего о девочке. Кое-что мне неведомо. Но, впрочем, понятно. Она объяснила все тем, что ее прежняя жизнь умерла.

Ричард медленно выдохнул. Снова набрал воздуха и сказал:

— Зачем умалчивать, Соли? Впрочем, Бог тебе судья. Я не отниму её у тебя. При всем желании. Куда она отправилась?

— Известно, куда. Где её не смогут достать отцовские ищейки.

Он укоризненно кивал головой.

— Вот как? Диего не оставили весточки... Где же дочерняя благодарность?

— У нее ничего не осталось. Ты, верно, знаешь, что значит такая боль. А Диего и не скрывал радости по поводу тебя...

Ричард с усилием поднял руку и поманил Соледад ближе. Его голос стал тише, но в нем появилась деловая острота.

— Наконец-то сказана правда. Забрала ли она медальон?

Соледад присела возле его лица.

— Причем это здесь?

— При том, Соли, что сеньорите не место среди случайных связей. Вы открывали драгоценность?

— Даже если открывали, то что? Ты в шаге от могилы… А Диего ничего знать не должен.

Ричард медленно повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза. Взгляд его был тяжёлым, но в нём больше не было смерти.

— Я выберусь, если только ты не натравишь на меня губернаторских псов. Тебе говорит что-нибудь надпись с инициалами английского платеро и цифрой «1645»?

Соледад встретила его взгляд и, помедлив, кивнула.

— Да, Ричард.

— То-то... — он закрыл глаза, принял помощь от Соледад, которая вытирала ему лоб собственным платком.

Ричард перевел дух, и на его губах снова мелькнула тень улыбки.

— Полагаю, у меня есть шанс кое-что поправить в этой покосившейся лавочке...

Соледад нашла силы не улыбаться в ответ. И прятала слезы.

«Зол, значит, намерен жить. Лелеет надежду. Безумец. Нет смысла испытывать его терпение жалостью. Этот страждущий ее не примет».

— Слишком многого хочешь, ingles. — она вновь расправлялась с его душой без жалости. — Если выживешь, снова будешь пытаться поставить шах. Не допущу. Её судьба – не твоё дело.

Он опустил голову на подушку и прикусил губу, давая этим якорь своим мыслям.

Его ответ ударил с холодной, почти оскорбительной вежливостью:

— Снова промах. Жаль. Иди, пой саэты, донья. Может, Спаситель тебя услышит.

Соледад встала и замерла у изголовья, вглядываясь в его лицо.

«Глаза живут, но скулы и губы каменные. Он с трудом ладит со словами... Господи, прими его душу».

Она повернулась к двери, задержавшись на мгновение:

— Прощай, Рикардо.

Ричард закрыл глаза. Дыхание его было неровным, но в нем уже не было слышно хрипа. Он тихо, почти беззвучно ответил:

— До встречи, Соли…

***

3 апреля 1665 года, дом Беларесов

Вот уже несколько дней Диего оставался ночевать у адмирала де Кироса, с которым занимался поисками дочери. Возвращался под утро, но был так угрюм и взъерошен, что лучше было не подходить.

В лицо секретарю летели едкие упреки вместе с клочками бумаги. С ворчанием и проклятиями разливались чернила и звенели об пол бокалы с настойкой. Он раздавал приказы, люди бессонно шныряли тут и там, к губернатору стекались разношерстные сведения: где была, кто видел.

Но всесильный понимал, что перед ним шелуха, и до луковицы необходимо добираться другими средствами.

Он видел, как трутся друг о друга шестеренки его семейных часов. Мерно, но, возможно, по инерции, качается маятник. Диего с горечью осознавал, что какая-то маленькая пружина разжалась и выскочила из крепкой резной коробки.

С доньей Соледад губернатор не разговаривал с того момента, как сам же обвинил ее в случившемся. Однако донья верным неустанным стражем держалась в тени и не раз слышала, как срывалось с его уст: «Проглядел, пропустил, опоздал».

Никого он не винил во всем так, как себя. Ибо сам когда-то возводил в стройный абсолют свою семейную систему. Сам же теперь переживал ее разрушение. Соледад любит, верит, но от этого не приходит утешение.

Вернувшись после мессы домой, он не застал донью. Покончив с ужином, решил отвлечься чтением. Но слова, вырванные со страниц утомленным рассудком, сами сползались в приговор, точно черви.

Воистину, не в радость постный ужин, не стоило читать Писание.

Когда минуло десять, послал слуг к соседям узнать, не гостит ли там Соледад. И, получив отрицательный ответ, сам отправился в часовню, надеясь увидеть свою пропавшую сеньору. Но не нашел ее и там. Диего забеспокоился.

Даже здесь нарушен привычный порядок. Что бы ни было, его всегда ждали. Не отходили ко сну, чтобы распорядиться разогреть полуночный ужин, не прекословили, когда он позволял незаслуженное резкое замечание. Все шло в согласии с четким распорядком бытия деятельного королевского чиновника и воспринималось как должное, бесконечное, разумеющееся само собой.

Но стены неумолимо стали рушиться. Почти неделю назад из старого контрфорса выпал камешек, отскочил и затерялся в пыли. Видит Бог, это камешек претендовал на звание краеугольного. Не стало его, и подпора башни начала оседать...

Донья вернулась около полуночи. Через черный ход поднялась наверх. Торопливо подняла сонных служанок, чтобы избавиться от одежд махи. Ей едва слышно донесли, что ее ждут.

У себя в покоях застала Диего. Этот визит мгновенно вытряхнул из ее головы мысли об умирающем. Донья перебирала различные варианты ответа на единственный вопрос...

— Где ты была? — интонация была такова, что могло погрезиться наступление конца мира. Глаза Диего возбужденно горели. Он представлял собой один сжавшийся нерв.

— Я беспокоился. Я ждал тебя к ужину, не знал, где ты. Послал за тобой к донье Химене. На улице сырой ветер... — он впервые выразил свои эмоции так явно, как никогда не был способен сделать.

— Я с тобой. Я здесь. Никуда не уйду...

Первый вопрос Диего так и остался без ответа. Что ж, хвала Господу. Часы уныло пробили половину первого. Губернатор молчал, только посадил ее к себе на колени. Соледад чувствовала, как тело его пронизывает дрожь. Они долго смотрели в темноту.

— Что происходит, Соли? Мне известны факты, но души за ними я не вижу...

— Ох, Диегито… такие, как вы, слепы от рождения. Вы все познаете на ощупь.

— Что с нами, Соли? Как могла она, послушная дочь, рассудительная девушка, уйти вот так? У нее был кто-то?

Соледад молчала. А Диего продолжал раскладывать сведения на первое, второе и третье…

— В покоях ее полный порядок. Не хватает лишь нескольких вещей и, конечно, драгоценностей. Все делалось сознательно и спокойно. Она покинула дом до рассвета. Но она не могла уйти одна…

— С чего ты решил?

— Она моя дочь. Она женщина, в конце концов! А чтобы уйти ночью, нужно недюжее мужество.

— Ты прав, дорогой. Во всем прав… Если б ты сейчас вслушался в свои слова, то, возможно, прозрел бы…

— Что ты имеешь в виду? Не темни.

— Я тебе уже говорила. Прошу, вспомни «Веронских любовников» сеньора Рохаса и тому подобное. Ты сделал бы верный вывод.

— Монтекки. Капулетти. Но, Соли! Она не Джульетта. Она Беларес. Какая связь между написанным и тем, что получили мы?

— Связь в том, что девушка сделала накануне. Нашу карету видели на площади. Разве раньше она проявляла интерес к таким зрелищам? Это не коррида – это… отвратительные последствия вашей тавромахии.

— Правду, Соли! Скажи мне, ты знаешь? Элисия говорила с тобой о нем?

— Она молчала. А всей правды я не могу знать, свет мой… Я только догадывалась.

— Но как это могло случиться?!

— У них было достаточно времени.

— В итоге, это следует расценивать как выходку влюбленной девочки?! Не понимаю.

— Это поступок, Диего. И не акт влюбленности. Это выбор.

— Ересь, Соледад! Я не могу. Принять. Такой правды.

— Мой милый. Посмотри на меня. Услышь меня.

Соледад еще держала в плену голову Диего. Он не пытался вырваться. Он мирился и старался принять истину, которая карала, колола взор и была настолько неправильной для его рассуждений, что обращала его в каменного Сфинкса.

— Элисия любила его.

Донья говорила твердо, высекая на окаменевшем лице губернатора эпитафию всем надеждам.

— После его гибели в наш дом пришла радость, которую она не видела доселе в твоих глазах. Она не смогла принять такое. Не выдержала. Была опустошена и бежала от твоего взора.

— Ричард был честным человеком, пока его не убрали… сюда. Но утрату не восполнить. — подытожил Диего, позволив себе высказать то, что на самом деле думал.

Теперь, перед Соледад, ощущал себя обнаженным. Он собрался. И, казалось, привел к общему знаменателю волю и сердце свое.

— Нужно продолжать поиски...

Соледад почудилось, как ринулись в обрыв все ее страхи.

— Посмотри с другой стороны. Помнишь, ты обмолвился мне как-то, что тот человек во всем походил на тебя. Это значит лишь, что ты, как отец, выполнил свое дело. Ее избранник был подобен тебе... — она старательно помещала слово «был» во фразы о Рикардо, но тем упорнее отгоняла мысль о том, что утром это самое слово обретет необратимую осязаемость. Тогда, действительно, ничего не поправить.

— Второго, такого же, я не вынес бы. Пойдем спать, Соли.

Громов небесных так и не последовало.

Пояснения:

Чапарро амаргосо (исп. chaparro amargoso, лат. Castela tortuosa / Castela texana) — низкорослый, сильно колючий кустарник, распространённый в сухих и полузасушливых областях Мексики. Народное название «amargoso» («горький») отражает главное свойство растения: отвар из его ветвей и коры отличается исключительно горьким вкусом и с давних пор применялся в мексиканской народной медицине как средство от лихорадки, желудочных недомоганий и как противопаразитное снадобье. В тексте травница собирает молодые колючие ветви кустарника, растущего на открытом, солнечном каменистом склоне, чтобы приготовить из его коры горький целебный отвар.