Долги заблудшего леса

Это было не всё ремесло проводника, но его сердцевина. Без этих навыков Арсен мог собирать записи и спорить с духом, однако в лесу стал бы зависеть от чужой руки. Накрест просил цену, которая сделает следующий выход труднее.

— Возьми на один проход, — сказал Арсен.

— Нет. Путь держит четверых.

— Тогда четыре отдельных действия, до возвращения каждого к порогу.

— Нет. Одно освоенное умение.

Пахом встал рядом с ним.

— Возьми моё умение выбирать дерево, — сказал он. — Всё равно ты уже его взял.

— Нет, — резко ответил Арсен.

— Почему? Если руки что-то помнят, лес не получил всё. Пусть доберёт остаток и выпустит людей.

— Остаток принадлежит тебе.

— А люди там из-за нашего заказа.

— Из-за дописки Острома.

— Но столбы ставили для дороги, которую не приняли у нас.

Арсен видел, как легко вина ищет знакомое место. Пахом не мог вынести пустоты в собственной голове и хотел превратить её в законченную жертву. Если отдать последнее, утрата получила бы смысл. Только смысл этот придумал бы Накрест.

— Твоё тело не сдача к долгу, — сказал Арсен. — Ты уже заплатил больше, чем должен.

Он повернулся к столбам.

— Я отдаю умение читать мох до тех пор, пока четверо работников не переступят порог дома.

— Умение нельзя дать на срок.

— Можно назвать работу, для которой оно отдаётся. Ты сам взыскивал только потребное для завершения.

— Дом перестанет быть выходом на рассвете.

— Значит, цена окончится раньше.

Столбы скрипнули. Накрест искал в словах лазейку, как Арсен искал её в договорах.

— Принято, — сказал дух наконец. — До порога последнего из четырёх.

Холод вошёл Арсену под веки. Он моргнул и посмотрел на ближайшую ель. Северная сторона ствола должна была отличаться: темнее кора, гуще мох, влажнее трещины. Он видел лишь зелёные пятна, одинаковые со всех сторон. Знание осталось в словах, но взгляд больше не складывал их в направление.

— Идём, — сказал он.

Обратная дорога сразу изменилась. Колья стояли на местах, цепь и верёвка тянулись от одного к другому, но Арсен не узнавал склонов. Дважды он сворачивал к ложным меткам. Влада молча возвращала его за локоть. На третий раз он остановился сам.

— Веди ты.

Это признание далось тяжелее цены. Сборщик мог уступить спор, отложить взыскание, просить свидетеля. Но в лесу он всегда шёл первым.

Влада взяла цепь. Твердята нёс её середину, Пахом замыкал. Освобождённые работники двигались между ними, касаясь верёвки. Арсен шёл вторым и учился не притворяться, будто знает дорогу.

У последнего поворота лес поставил перед ними три двери. Одна была дверью дома Дорнов, знакомой до каждой трещины. Вторая — новой, из светлой сосны. Третья состояла из красных столбов, сбитых поперечинами.

Арсен не мог определить, где оставленный порог. Бирка показывала вперёд сразу на все три.

— Первая наша, — сказал Братило.

— Нет, — ответил Пахом.

Он подошёл к старой двери, коснулся нижней доски и отдёрнул руку.

— Её сделал не я.

— Она выглядит как наша, — сказала Влада.

— Потому что лес помнит вид. А дерево не помнит моих рук.

Пахом перешёл к светлой двери. Провёл пальцами по косяку, нашёл зарубку снизу, затем ещё одну.

— Эту ставил я. Давно. До того как умел выбирать хороший лес. Видите сучок у петли? Потом я всегда разворачивал доску другой стороной.

— Ты уверен? — спросил Арсен.

Пахом долго молчал.

— Нет. Но руке здесь стыдно. Значит, моя работа.

Твердята засмеялся первым. Смех вышел коротким и хриплым. Пахом толкнул светлую дверь.

За ней была комната. Настоящая печь гудела, на полу лежала Владина цепь, закреплённая у порога. Четверо работников вошли один за другим. Когда Шум, последний, переступил порог, холод вышел из глаз Арсена.

Он обернулся к открытому проёму и сразу увидел на коре дальней ели густую северную полосу мха. Умение вернулось так резко, что закружилась голова. Накрест исполнил условие точно.

Пахом остался снаружи.

Он держал ладонь на косяке и смотрел в лес. За его спиной красные столбы опять выросли до полного роста. У самого дальнего стоял Мирек с межевой книгой.

— Иди, — сказал Арсен плотнику.

— Я узнал дверь.

— Узнал.

— Значит, умение возвращается?

Арсен не хотел лгать.

— Вернулось одно движение. Может, несколько. Не всё.

Пахом вынул топор. Положил на порог щепку, прижал сапогом и ударил. Лезвие вошло косо, отщепило неровный край. Для ученика это был бы плохой удар. Для человека, который несколько часов назад не мог опустить топор, — первый настоящий.

Пахом поднял щепку, осмотрел и попытался повторить. Второй удар прошёл мимо волокна. Третий застрял. Он стиснул зубы, но не бросил топор.

— Тело помнит, — сказал Твердята из комнаты.

— Тело помнит ошибками, — ответил Пахом.

— Значит, научим заново.

Плотник переступил порог. Дверь захлопнулась, отрезав Мирека и дальний столб.

На долговой бирке четыре пустых места посветлели. Первое, принадлежавшее Пахому, осталось чёрным. От него протянулась новая тонкая линия — не к северным столбам и не к Острому, а глубже в лес. Там, за множеством одинаковых деревьев, семь раз один за другим стукнул топор.

Арсен прислушался. Удары шли с разных сторон, но промежуток между ними был один и тот же.

— Это не Пахомово умение пропало, — сказала Влада. — Его куда-то несут.

Пахом сжал топорище.

— Кто?

Бирка нагрелась в руке Арсена. На обратной стороне проступили семь расходящихся дорог, и каждая вела к одному нарисованному пню.

— Пока не знаю, — сказал он. — Но Остром был не первым, кто записал чужие руки как общие.

За окном ударил третий ночной колокол. До рассвета оставался один час. Дом ещё служил выходом, четверо работников были спасены, а Мирек оставался по ту сторону межи.

Арсен положил бирку рядом с отцовской щепкой. Семь дорог на дереве медленно сдвигались, будто искали одно место.

Теперь им предстояло выяснить, кто прошёл по каждой из них и почему все они возвращались к одному пню.

Глава 6. Семь дорог к одному пню

Семь дорог на обороте бирки двигались, пока Арсен не прижал её к столу отцовской щепкой.

Доски под ладонью ответили семью тихими ударами. Не снизу и не снаружи — внутри древесины, словно кто-то очень далеко пробовал топор и всякий раз попадал в один и тот же старый заруб. Пахом стоял у печи, держа свой топор поперёк груди. Четверо дорожников сидели прямо на полу. Никто не снимал мокрых сапог: до рассвета оставалось меньше часа, и домашний порядок уступил место лесному.

Влада поставила рядом с биркой масляную лампу.

— Дороги разные, — сказала она. — Конец один. Так не бывает при честном промере.

— При честном долге тоже, — ответил Арсен.

Он обвёл пальцем первую линию. На дереве выступил мелкий знак: раскрытая ладонь с коротким большим пальцем. Вторая дорога несла ложку. Третья — иглу. Дальше шли колесо, птичье перо, полумесяц серпа и плотницкий угольник. Угольник был перечёркнут пятью насечками артели Пахома.

Семь умений. Семь людей или семь групп людей. Все они сходились у пня, который Арсен прежде принимал за обычный знак окончания дороги. Теперь при свете лампы он заметил вокруг него тонкий обод, похожий на обрезанную печать.

— Это не конец, — сказала Влада, проследив его взгляд. — Это место переписи.

Пахом придвинулся.

— Кто переписал моё умение?

— Сначала надо узнать, как оно дошло туда.

— У нас Мирек у столба.

— Поэтому сначала узнаем дорогу, а не побежим по семи сразу.

Пахом сжал челюсти. Арсен не обиделся на его нетерпение. Пустота вместо ремесла болела у плотника каждую минуту, а за окном всё чаще трещали деревья: лес менял тропы перед переносом межи.

Влада разложила на столе то, что успела забрать из караулки: обрывки приказа, копии подряда, три межевые ведомости и книгу, в которой староста отмечал работы на северной дороге. Оригинал межевой книги оставался у Мирека. Без него можно было доказать подлог Острома, но нельзя — всю цепь.

— Кто из вас ставил дальний столб? — спросила она у дорожников.

Братило поднял руку.

— Мы с Шумом. Годин мерил, Лют тесал клинья.

— До вас там что-нибудь стояло?

— Пень. Большой, в два обхвата. Мы его корчевать не стали. Остром велел столб рядом бить.

Шум покачал головой.

— Не рядом. В середину.

— Не ври, — буркнул Братило. — Столб в земле, пень в стороне.

— Это теперь. Сначала он велел в середину. Я ещё сказал: сгниёт опора. Потом пришёл человек в сером, сунул Острому бумагу, и нас отогнали. Когда вернулись, пень будто сдвинулся.

Арсен поднял глаза.

— Что за человек?

— Лица не видел. Капюшон, перчатки. Голос молодой. Он не по грязи шёл, а по корням, словно знал каждый.

— Что было на бумаге?

— Печать. Круглая, а внутри будто дерево спилили.

Обод вокруг нарисованного пня.

Арсен положил ладонь на бирку. Семь линий разом повернулись к его запястью. Он отдёрнул руку прежде, чем дерево успело принять прикосновение за согласие.

— Накрест, — позвал он. — Назови держателя этих дорог.

Пламя лампы вытянулось в тонкую щепу. Из-за двери донёсся голос духа:

— Держатель назван в последней записи.

— Покажи запись.

— Она у дальнего столба.

— У Мирека?

— У свидетеля.

Влада побледнела, но спросила ровно:

— Почему он не вышел вместе с работниками?

— Его дорога не завершена.

— Он не брал подряда.

— Он взял книгу.

Арсен услышал ловушку. Для Накреста взять в руки предмет и принять обязанность нередко звучало одинаково, если кто-то заранее связал их одной строкой.

— Книга не умение и не договор, — сказал он.

— Книга хранит договоры.

— Хранит бумага. Мирек несёт её как свидетель.

— Тогда свидетель должен дочитать.

Голос исчез. Лампа снова стала обычной.

— Дочитать что? — спросил Пахом.

— Последнюю запись, — ответил Арсен. — Ту, которой семь дорог свели к одному держателю.

Влада быстро перелистывала ведомость. На полях возле старых работ стояли крошечные отметки углём. Ладонь возле починки колодца. Ложка возле поставки в княжескую кухню. Игла возле шитья дорожных пологов. Колесо у тележного подряда. Перо рядом с переписью лесных дворов. Серп у расчистки просеки. Угольник — у моста Пахома.

— Это не семь пропавших, — сказала она. — Семь подрядов.

— И сколько людей?

Она сосчитала имена под записями.

— Не меньше двадцати трёх.

Комната стала тесной. Арсен представил двадцать три человека, у которых можно забрать не только орудие или рабочий день, а саму способность делать привычное. Один перестанет чувствовать жар печи, другой — различать тугую и слабую нить, третий — удерживать колесо на мокрой колее. Долг выглядел бы небольшим в каждой отдельной бумаге. Вместе он превращался в склад человеческих рук.

— Но сейчас пропали семеро, — сказал Годин. — Так ведь на бирке?

Арсен посмотрел внимательнее. Знаки на дорогах были не одинаково тёмными. Угольник налился чёрным — Пахомово умение уже взято. Ладонь, ложка, игла, колесо, перо и серп оставались серыми, как древесная зола.

— Семеро держат цепь, — сказал он. — Один уже заплатил. Шестерых готовят к плате.

— Кто они?

Влада провела ногтем по ведомости.

— Последние подписавшие каждый подряд. Каменщик Ратша, поварка Звеня, швея Млада, колёсник Одинец, писец Левша, косарь Ефрем. И Пахом.

Лют выругался.

— Ратша три дня как не пришёл к брату.

— Звеня не открыла кухню вчера утром, — вспомнил Шум. — В посаде решили, ушла за больной матерью.

— Значит, их искали не там, — сказал Арсен. — Потому что каждый исчез со своей дороги.

Пахом ткнул пальцем в угольник.

— А свели к этому пню. Зачем?

Ответ мог дать только тот, кто видел передачу. Арсен собрал бумаги в кожаную суму. Влада уже закрепляла цепь на поясе.

— К дальнему столбу пойдём вдвоём, — сказал он.

— Втроём, — возразил Пахом.

— Ты останешься у двери.

— Моё умение там.

— Поэтому лес поведёт тебя не к Миреку, а за ним. Нам нужен человек, который удержит настоящий выход.

— Удерживать дверь может Твердята.

Ученик вскинул голову, но промолчал. Пахом посмотрел на него и сам услышал жестокость предложения. Твердята умел многое, но ещё никогда не отвечал за выход семерых из меняющегося леса.

— Останусь, — сказал Пахом. — Но если дверь начнёт уходить, я пойду следом.

— Если дверь начнёт уходить, бей в косяк тем же ритмом, что стучит умение. Семь раз с равным промежутком. Не ищи правильный удар. Просто не сбей счёт.

Пахом кивнул.

Влада закрепила первый конец цепи у печного кольца, второй передала Арсену. Они открыли северную дверь. За порогом уже не было тропы, проложенной час назад. Семь узких просек расходились веером, и на каждой стоял одинаковый красный столб. За любым виднелась фигура Мирека с книгой в руках.

— Лес услышал нас, — сказала Влада.

— Лес всегда слушает то, что собирается продать.

Арсен положил бирку на порог, не вынося её наружу. Дороги на обороте совпали с просеками. Пень оставался нарисованным у дальнего края, а значит, искать одну верную дорогу было бесполезно: все семь являлись частями одного условия.

Он попросил дорожников встать у каждой линии. Люди по очереди касались знаков. Под пальцем Братилы дрогнуло колесо, у Люта — ладонь, у Година — перо, у Шума — серп. Остальные две дороги никого не признали.

— Вы работали на тех подрядах, — сказала Влада.

— Возили камень, — вспомнил Братило. — Одинец чинил нам ось.

— Ратша правил фундамент караулки, — сказал Лют. — Я держал ворот.

Годин нахмурился.

— Писец Левша переписывал оплату за мост. Он тогда ругался: в старой книге места не хватало.

— А Ефрем косил здесь просеку, — добавил Шум. — Только не эту. Старую.

Арсен понял, что дороги требовали не владельцев умения, а свидетелей работы. Накрест мог принять умение лишь как освоенное и реально существующее. Чтобы передать его дальше, договору снова нужны были люди, видевшие навык в деле. Кто-то годами собирал не только подписи, но и свидетелей.

— Каждый пойдёт по дороге, которую узнал, — решил Арсен. — Не сходить с цепи. Увидите человека — не обещайте вывести. Сначала спросите, что он делал и кто видел его работу.

— Ты только что велел им снова войти? — Влада говорила тихо, но в её голосе звенел металл.

— До первого столба. Цепь останется в доме.

— Дом через час перестанет быть выходом.

— Через час цепь станет просто цепью. До того она — свидетель общей дороги.

Влада посмотрела на четверых измученных людей. Каждый только что выбрался из леса. Послать их обратно казалось несправедливым. Но без их памяти шестерых пропавших можно было искать до следующей зимы.

— Вы решаете сами, — сказала она им. — Отказ не станет долгом.

Братило первым взялся за цепь.

— Одинец мне ось без платы правил, когда ребёнка к лекарю вёз. До столба схожу.

Остальные согласились по своим причинам. Арсен не стал благодарить. Благодарность в Криволесье слишком легко превращалась в признание услуги, а услуга — в обязанность.

Они шагнули за порог. Пахом и Твердята держали цепь внутри. Арсен шёл по средней просеке вместе с Владой, а дорожники растянулись по боковым, не выпуская звеньев. Семь дорог расходились, но цепь заставляла их оставаться одним рядом. Лес не мог решить, какую картину показать, и деревья дрожали между семью положениями.

У первого столба Арсен увидел всех шестерых.

Они стояли каждый на своей просеке, хотя расстояние между ними было меньше длины вытянутой руки. Ратша ладонью разглаживал воздух, Звеня помешивала пустой горшок, Млада тянула невидимую нить, Одинец вращал колесо, Левша писал пальцем по коре, Ефрем делал короткие взмахи несуществующей косой. Между ними оставалось седьмое место — Пахомово. Там топор сам поднимался и падал по старому пню.

Мирек находился дальше, у высокого столба. Теперь Арсен видел сына настоящего: на левой щеке темнела свежая царапина, книга лежала на раскрытых ладонях, а между страницами светилась щепка.

— Не подходите! — крикнул Мирек. — Последняя строка ещё без имени!

Семь фигур Мирека на ложных дорогах повторили крик, но только настоящий добавил:

— И не называй меня сыном!

Арсен остановился. Вот вопрос, который Мирек выбрал сам. Лес мог повторить голос, но не понимал причины.

— Свидетель Мирек Дорн, — громко сказал Арсен. — Читай запись, не принимая её.

Мирек наклонился над книгой.

— «Умения, данные вместо денежной недоимки по семи работам, передаются держателю северного пня для исполнения общего дорожного дела».

— Имя держателя?

— Соскоблено. Оставлено место для того, кто завершит чтение перед Накрестом.

Влада резко втянула воздух.

— Значит, имя должен произнести свидетель.

— Или тот, кто спросит, — сказал Арсен.

Он едва не сделал это сам. Обычный сборщик потребовал бы назвать получателя долга. Тогда пустая строка могла принять его имя: Арсен Дорн, потребовавший умения и завершивший запись. Вот почему Накрест охотно велел показать последнюю запись.

— Кто составил её? — спросил Арсен, выбирая слова.

— Семь разных рук, — ответил Мирек. — Каждая переписывала предыдущую обязанность. Первая запись про колодец: каменщик обещал исправить кладку. Потом обязанность переписали на кухню — будто вода нужна для общего стола. Из кухни на швейный подряд — пологи должны были защищать работников. Потом на телеги, перепись дворов, расчистку просеки и мост. Каждый раз долг называли общим делом и добавляли новое умение.

— Чьи подписи?

— Подрядчики разные. Свидетель один.

— Кто?

— Старый межевик Яромол Реч.

Влада качнулась, и цепь звякнула.

Арсен знал это имя. Отец Влады умер двенадцать лет назад. Он учил дочь промеру, первым признал дом Дорнов безопасным выходом и терпеть не мог устных сделок. Если его подпись стояла на семи передачах, она была либо поддельной, либо вырванной из другого условия.

— Покажи подпись издалека, — сказала Влада.

Мирек поднял книгу. На нижнем краю страницы тянулся знакомый росчерк: три зубца и длинная черта. Влада прищурилась.

— Это не подпись. Это знак продолжения промера. Отец ставил его, когда следующая точка лежала за краем листа.

— Здесь он повторён семь раз, — сказал Мирек.

— Потому что страницы вынули из семи книг. Знак означал: ищи продолжение в другом месте. Кто-то объявил его свидетельством передачи.

Накрест заговорил из пня:

— Знак принят теми, кто писал.

— Писавшими, но не Яромолом, — сказала Влада. — Он не видел этих строк вместе.

— Договор переписан.

— Кем?

— Тем, кому принадлежала запись.

— Умение принадлежало людям, — ответил Арсен. — Запись принадлежала книгам. Ни книга, ни подрядчик не владели руками Ратши, Звени, Млады, Одинца, Левши, Ефрема и Пахома.

— Они приняли работу.

— Работу, а не передачу себя.

Пень ударил топором. Все семеро удерживаемых повторили движения сильнее. Ратша содрал ладонь о невидимый камень. Игла Млады проколола ей палец, хотя иглы не было. Одинец пошатнулся от вращения.

— До рассвета запись требует держателя, — сказал Накрест. — Иначе умения останутся лесу как бесхозные.

— Умение не бывает бесхозным, пока жив владелец.

— Плотник жив. Умение отделено.

Арсен посмотрел на пустое место у пня. Топор продолжал рубить без Пахома, и с каждым ударом лезвие становилось увереннее. Лес не просто хранил навык. Он учился пользоваться им отдельно от человека.

Из дома донеслись семь ответных ударов. Пахом не сбился. Пень дрогнул, а самостоятельный топор на миг промахнулся.

— Он свидетель своего умения, — сказал Арсен. — И не отказывается от него.

Влада поняла первой. Она повернулась к Ратше:

— Кто видел, как ты клал камень до этого подряда?

— Лют. На караулке.

Лют поднял свободную руку.

— Видел. Он выводил угол, когда бумаги про колодец ещё не было.

— Значит, запись не создала умение и не может объявить его бесхозным.

Звеня назвала Шумиху, мать Шума, для которой готовила свадебный стол. Млада — Братилову жену, носившую сшитый ею зимний полог. Одинец указал на Братило и его починенную ось. Левша назвал Година: тот видел, как писец составлял жалобу ещё до дорожной переписи. Ефрем сослался на Шума, косившего с ним старую просеку.

Каждое свидетельство гасило серый знак на бирке. Не освобождало людей — только возвращало умению владельца. Лес больше не мог назвать его ничейным.

Накрест заскрипел всеми деревьями сразу.

— Держатель всё равно должен быть назван.

— Назван, — сказал Арсен. — Каждый держит своё.

— В строке одно место.

— Потому что строку составили для кражи.

— Я соблюдаю строку.

— Тогда соблюдай всю. «Передаются держателю северного пня для исполнения общего дорожного дела». Покажи общее дело.

Лес затих.

Арсен ждал. Именно молчание оказалось ответом. Колодец давно работал, кухня кормила другой двор, дорожные пологи истлели, телеги разошлись по хозяевам, перепись была завершена, старая просека заросла, мост Пахома не приняли. Единого дела никогда не существовало.

— Покажи место, где соединены эти работы, — повторил он. — Не записи. Не дороги. Саму работу.

Пень треснул сверху до корней.

Под корой не оказалось древесины. Внутри лежала туго свёрнутая полоса из семи сшитых договоров. Края страниц были обрезаны так, чтобы знаки Яромола выглядели подписями. На последнем листе чернело пустое место держателя.

— Работа не названа, — произнёс Накрест глуше. — Передача не завершена.

— Значит, до завершения умения остаются у владельцев.

— Плотницкое уже принято как плата за выход.

— Его спор разберём отдельно. Остальных отпусти.

— Их дороги ведут к пню.

— Пусть ведут. Человек может дойти до места и уйти, если не должен ему.

Ратша первым перестал разглаживать воздух. Он посмотрел на окровавленную ладонь, затем сделал шаг назад. Дорога под ним пыталась вытолкнуть его к пню, но Лют натянул цепь. Каменщик ухватился за звенья. За ним освободилась Звеня, потом Млада. Одинец ещё несколько мгновений вращал пустоту, пока Братило не крикнул ему про детскую поездку к лекарю. Колёсник вспомнил настоящую ось и отпустил ложное колесо. Левша и Ефрем сошли последними.

Семь просек начали складываться в одну.

— Мирек, к нам! — крикнула Влада.

Сын закрыл книгу, но высокий столб перед ним не исчез.

— Не могу. Я дочитал не всё.

— Последняя строка пустая.

— Под ней есть приписка. Её закрыло корнем.

Корень обвил книгу и прижал её к ладоням. Арсен шагнул вперёд. Цепь натянулась, остановив его.

За спиной ударил четвёртый ночной колокол. Небо над просеками посерело. До рассвета оставалось так мало, что лес уже примерял новую границу: дом за дверью то появлялся, то уступал место чёрным елям.

— Не рви книгу, — сказал Арсен. — И не соглашайся дочитывать вслух.

— Там про дом, — ответил Мирек. — Я видел два слова: «служба» и «наследник».

Столб поднялся ещё выше. Арсен понял, зачем цепь умения провели именно через северную межу. Семь подрядов были не только кражей ремесла. Они создавали общее дорожное дело, которого прежде не существовало, чтобы затем объявить дом Дорнов его частью. Если держателем станет наследник, служба перейдёт к Миреку вместе с выходом.

— Оставь страницу закрытой, — велел он.

— Тогда я останусь здесь.

— До следующего входа.

— Дом перестанет быть выходом.

— Дом — не единственная дверь.

Арсен произнёс это прежде, чем успел испугаться. Всю жизнь он верил обратному: их порог был последним надёжным местом, к которому можно привести заблудившегося. Но сейчас цепь соединяла девятерых людей, и каждый помнил дорогу собственным телом. Выход держал не дом. Его держали свидетели, колья, верёвка, ошибки Пахома, Владина мера и люди, согласившиеся вернуться до первого столба.

Мирек понял. Он прижал книгу к груди вместе с корнем.

— Тогда ищи меня не у двери, — крикнул он.

— А где?

— У того, кто назовёт цену проводника.

Столб закрыл его. Семь ложных Миреков рассыпались щепой.

Арсен хотел рвануть цепь и бежать, но Влада встала перед ним.

— Сейчас ты выведешь живых.

— Он тоже живой.

— Поэтому мы вернёмся подготовленными, а не оставим лесу ещё десятерых.

Она была права, и от этого хотелось спорить сильнее. Арсен развернулся. Они повели освобождённых к дому. Просеки путались, однако теперь на каждой шёл человек, знавший хотя бы один её отрезок. Ефрем различал скошенную когда-то траву под снегом хвои. Одинец слышал старые колеи по отдаче шага. Млада находила на кустах нитки с дорожных пологов. Левша помнил зарубки, которые сам заносил в перепись. Звеня узнавала места, где работники разводили огонь. Ратша видел камни, уложенные человеческой рукой.