Долги заблудшего леса

Лея Мирская

Долги заблудшего леса

От автора

Мы привыкли считать умение своей несомненной собственностью. Рука помнит, как держать нож, глаз замечает кривую линию, голос находит нужную интонацию. За каждым таким движением стоят годы повторений, чужие уроки, ошибки и работа, которую никто не видел. Но что останется у человека, если он сохранит воспоминания о ремесле и однажды не сможет сделать простейшего привычного дела?

В мире этой книги лес возвращает заблудившихся только за умение. Цена кажется мягче жизни и даже памяти: человек остаётся собой, узнаёт близких и помнит прошлое. Однако вместе с мастерством он может потерять заработок, независимость и способ заботиться о других. Особенно легко назвать допустимой цену, которую отдаёт не тот, кто заключает договор.

«Долги заблудшего леса» — история не о том, как избавиться от всяких обязательств. Реальный вред требует исправления, обещание имеет вес, а спасение часто стоит труда. Но ответственность перестаёт быть честной, когда вместо виновного назначают удобного наследника, ученика или случайного человека без дороги назад.

Арсен Дорн умеет находить должников и выводить людей из Криволесья. Гораздо труднее ему признать, что служба, построенная вокруг одного незаменимого человека, сама создаёт новую ловушку. Чтобы открыть лес, ему придётся не победить его силой, а сделать дороги видимыми для всех.

Глава 1. Бирка без имени

Долговая бирка постучала в ставню за час до рассвета.

Арсен проснулся сразу, но не поднялся. Лежал, глядя в темноту, и слушал: ветер скрёб сухой веткой по углу дома, под лавкой возился старый уж, заведённый туда ещё летом, в печи с тихим звоном оседал уголь. Ничего необычного. Тогда в ставню постучали опять — три раза с одинаковым промежутком, будто снаружи стоял терпеливый человек и бил костяшкой одного пальца.

Только человек сперва постучал бы в дверь.

Арсен сел, нашарил сапоги и сунул ноги в холодные голенища. На гвозде у изголовья висел пояс сборщика: нож с коротким лезвием, моток просмолённой нити, железная мерка длиной в ладонь и пустые петли для бирок. Он застегнул пояс поверх рубахи, не зажигая света. Стучавшее снаружи не торопило. Долги вообще редко торопили. Они умели ждать дольше людей.

Ставня выходила на лесную сторону. Арсен отодвинул засов и распахнул её ровно настолько, чтобы просунуть руку. В комнату вошёл запах мокрой коры. На подоконнике лежала деревянная пластинка, тёмная от росы, с обломанной ниткой в отверстии. Никого под окном не было. До первых елей оставалось двадцать шагов по белёсой траве, и ни одна ветка не качалась.

Он не прикоснулся к находке голой рукой. Снял с пояса железную мерку, подцепил бирку и перенёс на стол. Затем разжёг лучину. Узкая полоска берёзового дерева была длиной в указательный палец, с одним скошенным краем. Такие выдавали мастерам в посаде: на лицевой стороне резали имя должника, на обороте — предмет долга. Сборщику достаточно было прочитать обе стороны вслух у перекрёстка, и дорога показывала, где искать человека.

На лицевой стороне имени не было.

Арсен поднёс лучину ближе. Дерево не казалось затёртым. Резчик намеренно оставил середину гладкой, зато внизу провёл две короткие черты, обозначавшие взрослого мужчину, и добавил знак плотника — угол, прихваченный поперечиной. На обороте вместо предмета долга стояли семь косых зарубок. Семь дней просрочки.

В верхней части кто-то вырезал раскрытые ворота под ломаной крышей.

Арсен замер. Лучина догорела до пальцев, обожгла кожу и упала на стол. Он придавил огонёк меркой.

Знак был простым. Крыша, две стойки, между ними свободный проход. Так мог нарисовать дом любой ребёнок, если бы не маленькая выемка на левой стойке. Когда Арсену было девять, он промахнулся топором, обтёсывая первый в жизни брус, и выбил щепу из дверного косяка. Отец не позволил заделать выемку. Сказал, что дом обязан помнить руки, которые его строили, в том числе неловкие.

С тех пор этот знак ставили на дорожных столбах возле опушки. Дом Дорнов. Выход из Криволесья.

Арсен перевернул бирку ещё раз, будто имя могло проступить от тепла ладони. Гладкое дерево оставалось гладким.

Сборщик не имел права принимать безымянный долг. Это правило отец вбил в него раньше, чем научил читать зарубки: если нет имени, лес сам выберет должника, а лесу всё равно, кто обещал и кто заплатит. Такую бирку следовало завернуть в красную ткань, положить под камень на ближайшем перекрёстке и не трогать до прихода двух свидетелей.

Арсен достал из сундука красный лоскут. Разостлал его на столе. Бирка лежала посередине, тёмная и мокрая, хотя в комнате было сухо. Надеть кафтан, разбудить старосту и позвать кого-нибудь из посадских — таков был правильный порядок. Но в нижней зарубке блестело что-то светлое.

Он поскоблил её концом мерки. Из углубления вышла закрученная стружка, свежая, ещё пахнувшая смолой. На ней темнело пятно крови.

Значит, бирку резали этой ночью. И плотник, чьё имя оставили пустым, был жив, когда дерево коснулось его крови.

Арсен свернул лоскут, но не завязал. В сенях накинул овчинный кафтан, взял посох и вышел во двор.

Дом стоял последним перед лесом. За плетнём начиналась полоса пустой земли, которую жители Белого Брода не пахали и не косили: здесь сходились людская межа и старая дорога Криволесья. На рассвете опушка обычно казалась дальше, чем вечером. Сегодня ели подошли почти вплотную к колодцу. Нижние лапы блестели влагой, а между стволами висел серый сумрак, слишком густой для обычного тумана.

Арсен обошёл дом. Под окном нашёл две вмятины от узких сапог. Следы начинались у самой стены и там же обрывались. Ни к лесу, ни к дороге никто не уходил.

— Принёс и забыл, откуда пришёл, — произнёс он.

Лес ответил щелчком сучка.

У калитки заскрипел снеговой колокольчик, хотя снега не было уже месяц. Это Влада дёрнула шнур снаружи, предупреждая, что входит на спорную землю. Она никогда не стучала в дом после развода. Арсен успел подумать, что раннее появление бывшей жены хуже безымянной бирки, но тут же устыдился этой мысли.

Влада вошла во двор в дорожном плаще и высоких сапогах, заляпанных светлой глиной. За плечом у неё висел футляр с межевыми прутьями, в руке — свёрнутая карта. Волосы она собрала под шерстяной платок, на щеке осталась чёрная черта от угля. Она не поздоровалась, только посмотрела на ели у колодца.

— На три сажени ближе, — сказала она.

— На две с половиной.

— Я мерила.

— А я здесь живу.

Это прозвучало как начало старой ссоры. Влада чуть сжала губы. Арсен распахнул калитку шире и спросил:

— Что случилось?

— Пахом Рудый не вернулся с лесной делянки. Его артель пришла в управу ещё вечером. Староста решил подождать до света, потому что Пахом знает дальнюю дорогу лучше половины твоих проводников. На рассвете нашли его топор.

Она развернула карту прямо на крышке колодца. К листу булавкой был приколот клочок бересты с грубо нарисованной развилкой.

— Здесь, — Влада прижала ногтем место к северу от Сучьего брода. — Топор лежал на пне. Лезвие чистое, рукоять цела. Следов борьбы нет. Следы Пахома ведут между елями и пропадают.

Арсен вынул красный свёрток.

— Это прилетело мне в ставню.

Слово «прилетело» Влада приняла без улыбки. Она умела не спорить с тем, что видела сама, и не соглашаться с тем, что ей только рассказывали. Развязала лоскут, не касаясь дерева, наклонилась.

— Плотник. Семь дней.

— Пахом пропал вчера.

— Значит, либо это не его долг, либо просрочку считали не с исчезновения.

Она заметила знак дома и подняла глаза.

— Ты ставил его на бирках?

— Никогда. Дом обозначают на картах и выходных столбах. Долговым знаком он не был.

— До нынешней ночи.

Влада провела межевым прутом над биркой. Тонкая ореховая ветка повернулась в её руке и указала не на лес, а на крыльцо дома. Арсен попросил повторить. Она отошла к калитке, вытерла прут мокрой травой, проверила его над колодцем. Прут честно потянулся к воде. Затем Влада вернулась к бирке. Ореховый конец опять указал на крыльцо.

— Долг привязан к земле, — сказала она.

— К дому.

— Земля была здесь раньше дома.

— Я не собираюсь начинать это до завтрака.

— А я не собираюсь делать вид, будто разницы нет. Если знак означает строение, отвечаешь ты. Если участок — решает управа. Если выход из леса — дело касается каждого, кто им пользовался.

Арсен завернул бирку. Влада говорила сухо, словно читала записи из межевой книги, но карта под её ладонью едва заметно дрожала.

— Ты пришла из-за Пахома? — спросил он.

— Из-за Мирека.

Имя сына легло между ними тяжелее железной мерки. Арсен заставил себя не отводить глаз.

— Что он сделал?

— Ничего. В этом и беда. Третью неделю от него нет письма.

— С дорожной работы он писал раз в месяц.

— Мне — каждую неделю.

Арсен кивнул, принимая удар. У них с Миреком был уговор: сын сообщал, если нуждался в помощи, отец не расспрашивал, если сообщения не было. Когда-то это казалось уважением к взрослому человеку. Теперь — удобным названием для молчания.

— Где он работал?

— На новой княжеской меже за Сучьим бродом. В той же стороне, где исчез Пахом. Вчера я спросила дорожного мастера. Мирек ушёл от артели пять дней назад. Сказал, что должен найти старый выходной столб до прихода межевиков.

— И мастер отпустил ученика одного?

— Миреку двадцать один, Арсен. Его не отпускают, он уходит.

Знакомая точность Владиного ответа рассердила его сильнее, чем обвинение. Он прижал свёрток к поясу и посмотрел на лес. Ели уже не казались ближе. Они были ближе: одна ветка протянулась над плетнём и зацепила верёвку с сушившимися травами.

— Пять дней, — сказал он. — На бирке семь зарубок.

— Я умею считать.

— Пахом пропал вчера. Мирек ушёл пять дней назад. Долгу семь. Ни один срок не совпадает.

— Поэтому ты отнесёшь бирку под камень и позовёшь свидетелей?

Арсен услышал вопрос, спрятанный под вопросом: поступит ли он по правилам, если промедление может стоить сыну умения, а то и жизни? Влада не просила нарушить порядок. Она никогда не просила того, за что потом пришлось бы отвечать другому.

— Сначала посмотрю, кто принёс её к окну.

Он прошёл в сарай и взял мешочек печной золы. Сыпал её тонкой полосой вдоль стены, пока не обозначились следы. Две вмятины, замеченные прежде, стали резче. Левый сапог был стёрт снаружи. Правый след заканчивался глубокой точкой у носка: человек словно каждый раз цеплял землю гвоздём.

Арсен видел такую походку на ярмарке, когда плотники устраивали состязание и Пахом Рудый плясал на бревне после третьей кружки. В правой подошве у него торчал гвоздь. Пахом обещал забить, но смеялся, что сначала тот должен сам попроситься в сапог.

— Он приходил сюда, — сказал Арсен.

Влада присела возле отпечатков.

— Следов всего два.

— Потому что он вышел из леса прямо у стены.

— Тогда почему не вошёл?

Арсен поднял ставню. Пахом мог просунуть бирку, стоя на земле. Мог крикнуть. Мог обойти дом и постучать в дверь. Вместо этого оставил долг и исчез снова, хотя дом считался безопасным выходом.

Арсен встал на место правого следа. До стены оставалось полшага. Он протянул руку к ставне. Пальцы легли на нижний край, но поднять её снаружи было трудно: дерево разбухло от сырости. Пахом отличался силой. Однако на краске не осталось царапин от ногтей.

— Ставня была открыта? — спросила Влада.

— Я закрыл её вечером.

— Уверен?

Арсен хотел ответить резко и вовремя остановился. Вчера он вернулся поздно, усталый после спора двух угольщиков с ручейным духом. Поужинал стоя. Проверил дверь, печь, полку с договорами. Ставню закрывал — помнил стук засова. Но память о привычных действиях ненадёжна: иногда человек помнит не вчерашний вечер, а сотню похожих вечеров.

Он осмотрел раму. В щели торчала короткая стружка. Такая же светлая, как в зарубке на бирке. Кто-то открыл ставню узким деревянным клином, просунул пластинку, затем вытянул клин и позволил створке захлопнуться.

— Пахом мог это сделать, — сказала Влада.

— Любой плотник мог. Но если Пахом сумел найти дом и открыть ставню, почему он не сумел остаться на опушке?

Из леса донёсся удар топора.

Один. Чистый, звонкий. Через несколько мгновений второй — глухой, будто лезвие вошло в трухлявый ствол. Третий удар пришёл справа, хотя первые два звучали слева.

Влада быстро свернула карту.

— Это он?

— Лес умеет повторять звук.

— Я спросила не об этом.

Арсен прислушался. Хороший плотник бил не силой, а в нужное место. По звуку можно было узнать породу, толщину дерева, усталость руки. Первый удар принадлежал Пахому. Арсен слышал его на стройках много лет. Второй был похож, но чуть запоздал. Третий лишь подражал двум первым.

— Первый — его, — сказал он. — Или взят из его памяти.

— Ты идёшь.

— После свидетелей.

— Пока староста умоется, созовёт людей и велит писарю переписать правила, первый удар станет десятым повтором.

— Безымянную бирку нельзя принимать одному.

— Не принимай. Ищи человека.

Лес ударил топором снова. Теперь звук пришёл из-за дома, совсем близко. На этот раз Арсен различил после удара короткое шипение. Пахом ругался так, когда промахивался.

Влада сняла футляр с межевыми прутьями.

— Я буду свидетелем.

— Ты заинтересованная сторона. Мирек пропал в той же части леса.

— А ты его отец. Значит, по твоей мерке нам обоим нужно сидеть дома и ждать равнодушных людей.

Она была права лишь наполовину, и от этого спор становился опаснее. Свидетель долга должен не просто видеть, как сборщик берёт бирку. Он подтверждал, что имя и цена названы верно. На пластинке не было имени, а цену ещё предстояло понять. Влада могла засвидетельствовать только нарушение.

Арсен пошёл в дом. Поставил на стол глиняную миску, положил в неё красный свёрток и залил водой из кувшина. Обычная вода смывала кровь, но не долг. Если зарубки были настоящими, дерево потемнеет. Если поддельными — разбухнет и треснет.

Бирка опустилась на дно. Семь косых черт налились чёрным. Знак дома остался светлым.

Влада стояла у порога.

— Что это значит?

— Просрочка настоящая. Дом добавили позже либо вырезали чужой рукой.

— Имя тоже могли срезать?

— След остался бы.

Арсен перевернул пластинку железной меркой. На гладкой стороне выступили крохотные пузырьки. Они сложились в неровную цепочку от плотницкого угла к отверстию для нити. Дерево помнило нажим, даже если резец не оставил линии.

Он вынул бирку, промокнул тканью и провёл подушечкой большого пальца поперёк волокон. Там, где должно быть имя, ощущались неглубокие вмятины. Не буквы. Пять одинаковых прямоугольников, словно резчик разметил места, но не решил, что вписать.

— Пять человек? — предположила Влада.

— Или пять имён для одного долга.

— Артель Пахома состоит из пяти мастеров.

Арсен посмотрел на неё.

— Вчера ты сказала, что пришла вся артель.

— Четверо. Пятый — Пахом.

— Кто наниматель?

— Управский приказчик Остром Ляд. Они ставили мостки для новой межевой дороги.

Имя было знакомым. Остром любил договоры, в которых слово «работа» появлялось чаще слова «плата». Два года назад он пытался взыскать с каменщика дождливые дни, будто мастер отвечал за небо. Арсен отказал, и приказчик с тех пор обращался к нему только при свидетелях.

— Семь дней назад мостки должны были сдать, — сказала Влада, читая мысль на его лице. — Срок перенесли из-за топи.

— А Остром мог назвать просрочкой первый срок.

— Он мог назвать долгом работу всей артели.

Арсен вынул из шкафа книгу взысканий и раскрыл на чистой странице. Записывать безымянную бирку в обычный ряд запрещалось. Он перевернул книгу и начал с последнего листа, где отец когда-то отмечал спорные случаи.

«Рассвет после первого осеннего дождя. Доставлена бирка плотника без имени. Пять незаполненных мест. Семь дней просрочки. Добавлен знак дома-выхода».

Он оставил ниже две строки и передал перо Владе.

Она прочитала запись.

— Ты не написал, что принимаешь долг.

— Потому что не принимаю.

— И что собираешься делать?

— Проверить, может ли Пахом выйти к дому. Найти его след. Вернуться за свидетелями до того, как прочту бирку у перекрёстка.

— Это лазейка.

— Это работа.

Влада подписалась: «Видела бирку и следы у дома. Влада Реч, межевица». Потом добавила дату по управскому счёту. Их записи отличались даже наклоном: буквы Арсена стояли широко, будто оставляли друг другу путь, Владины теснились ровным частоколом.

Он собрал дорожную сумку: соль, хлеб, фляга, запасная нить, четыре пустые бирки, мел, сушёная рябина. Влада тем временем вынула из футляра два межевых прута и короткий молоток.

— Ты остаёшься, — сказал Арсен.

— Нет.

— Это не межа.

— Знак ведёт к спорной земле, а пропавший работал на новой границе. Это именно межа.

— Криволесью всё равно, что написано в твоей управской книге.

— Поэтому оно каждую весну спорит за одни и те же три сажени? У леса прекрасная память на границы, когда ему выгодно.

Арсен затянул сумку. Раньше они отправлялись в дорогу без таких препирательств. Влада знала, где идти следом, где рядом, где остановиться и дать ему проверить развилку. Потом Мирек вырос, отец Арсена умер, а служба начала забирать всё больше ночей. Однажды Влада сказала, что не желает каждый вечер гадать, вернётся муж или долг в его одежде. Арсен ответил, что кто-то должен вести людей из леса. Оба сказали правду и всё равно разошлись.

— До первого перекрёстка, — уступил он. — Если дорога закроется, ты возвращаешься.

— Если дорога закроется за нами, я решаю сама.

Он не стал торговаться дальше.

Перед выходом Арсен снял со стены связку старых бирок. Каждая принадлежала закрытому долгу: за мешок муки, за сломанную изгородь, за неотданную лодку, за имя, которым человек прикрылся на чужой дороге. Отец хранил их как напоминание, что взыскание должно иметь конец. Арсен выбрал маленькую берёзовую пластинку без зарубок и положил рядом с безымянной.

— Зачем пустая? — спросила Влада.

— Чтобы лес видел: я пришёл не только брать.

— Он понимает такие жесты?

— Нет. Но Накрест понимает.

Имя духа заставило снеговой колокольчик у калитки звякнуть один раз.

Они вышли за плетень. Арсен остановился у первого столба. На нём был вырезан знак дома — тот самый, только выемку на левой стойке кто-то замазал смолой. Он сковырнул смолу ногтем. Под ней обнаружилась свежая древесина.

— Метку исправили, — сказала Влада.

— Сделали дом без изъяна.

— Может, заменили знак на общий?

— Общего дома не бывает.

Он подумал о пяти пустых местах на бирке. Кто-то старательно убирал из долга всё личное: имя плотника, выбоину на косяке, руку, которая научилась держать топор. Оставались артель, работа, строение, выход. Вещи, которыми удобно распоряжаться сообща, если забыть, из чьих жизней они сложены.

Арсен надрезал палец и вжал каплю крови в выемку столба. Смола зашипела и стекла на траву. Между елями обозначилась тропа, узкая, покрытая бурыми иглами. В глубине снова ударил топор.

— Пахом Рудый! — крикнул Арсен.

Удар оборвался.

Некоторое время лес молчал. Потом из-за деревьев донёсся мужской голос:

— Я здесь.

Говорил Пахом. Голос шёл с тропы, но слова звучали неправильно — без облегчения, без вопроса, без ругани. Так отвечает человек, который много раз повторил одну фразу и больше не ждёт, что его услышат.

Арсен шагнул за столб.

Тропа тут же разделилась на пять одинаковых дорожек. На каждой стоял Пахом Рудый в кожаном фартуке, с топором на плече. Первый махнул рукой. Второй отвернулся. Третий рубил невидимое бревно. Четвёртый держал ладони перед лицом и рассматривал их с ужасом. Пятый смотрел прямо на Арсена.

— Который из вас принёс бирку? — спросил Арсен.

Все пятеро одновременно ответили:

— Дом должен был узнать меня.

Влада коснулась его локтя. Не удерживала — показывала на землю.

У ног пятого Пахома лежала стружка. На ней темнела кровь. От стружки тянулась едва заметная нить через лес, к дому за их спинами. Но у самого столба нить была перерезана.

Арсен достал безымянную бирку. Пять фигур замерли. Плотницкие углы на их фартуках блеснули, будто по ним провели мокрым резцом.

— Не читай, — тихо сказала Влада.

Он и не собирался. Чтобы принять долг, требовалось назвать должника. Пять пустых мест не давали такого права.

Тогда пятый Пахом снял с плеча топор, положил его на землю и сказал уже другим голосом — сухим, шелестящим, как две ветки одна о другую:

— Имя мешает взысканию. Дом знает руки. Лес берёт умение.

Арсен узнал говорившего.

Накрест не показывался целиком. Он пользовался чужой позой, отражением в воде, скрипом дорожного столба. Сейчас дух смотрел глазами плотника, но стоял слишком неподвижно для живого человека.

— Долг без имени не существует, — сказал Арсен.

— Работа существует.

— Работу делает человек.

— Пять обещали как один.

— Кто обещал?

Все Пахомы улыбнулись. Только один из них — настоящий или лучше других собранный из лесной памяти — заплакал.

— Спроси у дома, — ответил Накрест.

Пять дорожек сомкнулись. Фигуры исчезли, будто их втянуло между стволами. На иглах остался топор. Арсен поднял его и сразу понял, что перед ним не тот инструмент, который нашли люди Влады: лезвие было тупым, рукоять — новой, без мозолистых выемок Пахомовой руки. Копия, сделанная по слову «топор», а не по вещи.

Позади хлопнула калитка.

Арсен обернулся. Дом стоял на прежнем месте, однако дверь теперь была обращена к лесу. Крыльцо заслоняло окно, в которое ночью постучала бирка. На пороге виднелись пять пар мокрых следов.

Влада выругалась шёпотом.

— Мы ещё не вошли, — сказала она.

— Вошли, когда я открыл дорогу кровью.

— Ты сказал: до первого перекрёстка.

— А лес поставил перекрёсток у нашего порога.

Он закрепил безымянную бирку на отдельной петле, чтобы она не касалась закрытых долгов. Пластинка была холодной, но через кафтан Арсен чувствовал слабые толчки, похожие на удары маленького топора.

За дверью его дома кто-то медленно строгал дерево.

Арсен поднялся на крыльцо. Влада встала справа, держа межевой прут как нож. Он коснулся дверной ручки и почувствовал на металле липкую смолу.

Изнутри донёсся голос Пахома:

— Арсен, я помню, как строил твой порог. Не помню только как.

Арсен открыл дверь.

Глава 2. Лес берёт умением

За дверью не было комнаты.

Там начиналась мастерская Пахома: длинный навес, козлы для брёвен, верстак под окном и стена, увешанная пилами. Только всё это Арсен видел сквозь стены собственного дома. Печь просвечивала внутри штабеля досок, сундук стоял поперёк верстака, а лестница на чердак уходила в еловые ветви. Лес не перестроил дом. Он наложил одно место на другое, не заботясь, удобно ли человеку в получившейся путанице.

Пахом сидел на полу возле порога. Перед ним лежала доска, зажатая между коленями, и длинный рубанок. Плотник снова и снова вёл инструмент от себя. Стружка выходила тонкой у начала, толстой посередине и обрывалась рваными клочьями. В правом углу уже выросла светлая куча.

— Отложи рубанок, — сказал Арсен.

Пахом поднял голову. Рыжая борода слиплась от пота, хотя в мастерской было холодно. Он узнал Арсена, затем Владу, но облегчения на лице не появилось.

— Порог кривой, — сообщил он. — Я помню, что кривой. Отец твой велел оставить, пока мальчишка сам не исправит.

— Это был косяк. И отец велел не исправлять.

— Значит, я и это помню неверно.

Рубанок опять двинулся по доске.

Арсен наступил на дальний конец и остановил его.

— Покажи ладони.

— Зачем?

— Покажи.

Пахом выпустил рукоять. На правой ладони лопнули три свежие мозоли, пальцы были в мелких занозах. Для мастера, который работал деревом с двенадцати лет, такие раны выглядели постыдно и страшно. Опытная рука чуть меняет хват ещё до боли. Пахом держал рубанок так, будто впервые увидел его утром.

Влада осталась снаружи, одной ногой на крыльце. Пространство за дверью не принимало её вес: носок сапога проваливался в мох, хотя Арсен видел под ним половицы.

— Спроси, может ли он выйти сам, — сказала она.

— Могу, — ответил Пахом прежде Арсена. — Уже выходил.

— Тогда почему вернулся?

Плотник посмотрел на доску.

— Дом меня не удержал.

Арсен присел рядом, не сходя с порога. В лесном отражении расстояния лгали. Человек мог сделать шаг к знакомой печи и оказаться за три версты среди болот.