Королевы и монстры. Клятва

Огонь в ее глазах леденеет, будто выключили рубильник.

– Спасибо.

Она отворачивается и, выпрямив спину, идет к окну за столом своего брата. Сложив руки на груди, окидывает дворик пронизывающим холодным взглядом. Удивительно, что оконные рамы не трескаются от ее морозного присутствия.

Мы перекидываемся с Кираном взглядами, затем снова присаживаемся.

– Могу я предложить вам выпить, джентльмены? – спрашивает Карузо.

Мой напарник отказывается. А мне не помешает жидкое подкрепление, чтобы пережить эту встречу, так что соглашаюсь. Карузо извлекает из нижнего ящика стола два резных бокала и графин с рубиновой жидкостью, которую я принимаю за вино. Но когда я набираю полный рот горького дерьма, становится слишком поздно. Оно насквозь прожигает трахею, по пути подпалив волосы в носу.

Мафиозо напротив выжидающе и зубасто мне улыбается.

– Это кампари. Пробовали его раньше?

В ответ удается лишь покачать головой. Если попытаюсь заговорить, меня вырвет.

Рейна кидает на меня взгляд через плечо. Заметив отвращение на моем лице, сердцеедка быстро отворачивается к окну, но не раньше, чем успевает спрятать легкую удовлетворенную улыбку.

Может, сжечь этот чертов дом после женитьбы на дочке? Соседи точно скажут мне спасибо.

Карузо продолжает болтать про кампари, как оно популярно в Италии, и бла-бла-бла, но я перебиваю его и спрашиваю, когда мне дадут увидеть Лилиану.

– О. Да. Лилиана.

На секунду он теряется, как будто забыл, зачем мы собрались. Но сразу берет себя в руки и вновь наклеивает самодовольную ухмылку.

– Она сейчас спустится.

Затем слегка поворачивает голову в сторону Рейны, чтобы та подтвердила. Она коротко кивает, не проронив ни слова.

В своей елейной политиканской манере Карузо продолжает:

– А пока, мистер Куинн, воспользуюсь моментом выразить огромную благодарность вам и мистеру О'Доннеллу за визит. Мне не терпится узнать вас обоих поближе, раз уж мы объединяем наши семейства…

– Давайте не будем торопить события, – прерываю его я, ставя бокал с отвратительной жижей на стол. – У нас будет масса времени обсудить будущее после того, как я встречусь с вашей дочерью. А на данный момент договор еще не подписан.

– Да, конечно, – покорно отвечает он. – Прошу прощения.

Рейна снова отворачивается от окна, на этот раз, чтобы кинуть на него гневный взгляд немого осуждения. В ее глазах он ведет себя как слабак. В своем собственном доме к тому же.

Она права.

Поднимаюсь со стула, не сводя с нее глаз.

– На самом деле сперва бы я хотел недолго переговорить с вашей сестрой. Наедине.

Карузо будто пугает эта просьба.

Рейна выглядит так, будто пытается вспомнить, где у них поблизости лежит тесак, чтобы загнать мне его в череп.

Понятия не имею, почему мое присутствие вызывает в этой женщине столько ненависти, но это начинает раздражать. Вне зависимости от того, что думает о ней мой член, она меня бесит.

Киран встает, понимая, что моя просьба будет удовлетворена. Карузо следует его примеру, бросая встревоженный взгляд в сторону Рейны.

– Разумеется. Мы дадим вам время. Киран, почему бы вам не взглянуть на нашу коллекцию яиц Фаберже?

Киран невозмутимо отвечает:

– Лучше идеи и не придумать, дружище.

Они уходят. Как только дверь за ними закрывается, я обращаюсь к Рейне:

– Так. Очевидно, тебе есть что мне сказать. Говори.

Она отворачивается от окна и хлопает ресницами.

– Извините, я совершенно не понимаю, о чем вы.

Ее пальцы мягко гладят ключицы. Ее глаза удивленно распахнуты. Само воплощение невинности. Устав, что мне срут в уши, говорю:

– Слишком поздно, женщина. Я уже увидел болотную ведьму, которую ты пытаешься скрыть под своим кожаным человеческим костюмом.

– Прошу прощения?

– Ты не настолько хорошая актриса, как считаешь.

Минуту она испепеляет меня молчанием, затем ледяным тоном произносит:

– Во-первых, не называй меня женщиной, как будто это пейоратив. Это не так. Во-вторых, если тебе не хватает образования, чтобы понять слово «пейоратив», обратись к своей шестерке. Кажется, он когда-то мог прочесть пару книжек. В-третьих…

– Еще долго? Меня ждет встреча.

Ее ноздри раздуваются. Губы сжимаются. Тело дрожит от бессильного гнева, и, кажется, это начинает меня забавлять.

Рейна продолжает цедить сквозь зубы:

– В-третьих, мне абсолютно нечего тебе сказать.

– Нет?

Позволяю своему взгляду неторопливо пройтись по всему ее телу сверху вниз, любуясь каждым опасным изгибом:

– Потому что я чертовски уверен, что есть.

Видно, как ей еле удается собрать волю в кулак, чтобы придержать желчь, жгущую ей язык. Она приглаживает рукой темные волосы, расправляет плечи и выдавливает из себя натянутую улыбку.

– Если ты настаиваешь.

– Настаиваю.

– Но это будет не слишком приятно.

– Сомневаюсь, что ты способна выдать что-то приятное, ехидна ты маленькая.

Ее глаза вспыхивают.

– Оскорбления в мой адрес тебе тут не помогут.

– Не мне тут нужна помощь.

От злости ее щеки пунцовеют.

– Зачем ты меня задеваешь?

– Потому что ты лучше, чем твой брат, – говорю я, выдержав ее свирепый взгляд. – Тебе не надо прикидываться той, кем ты не являешься. А теперь поговори со мной. Мне нужно понять, почему ты так злишься, а от него правды не дождешься.

Моя прямолинейность вкупе с неожиданным комплиментом застают ее врасплох. Ни того, ни другого она явно не ожидала. Кажется, обычно ей удается предвидеть практически все, так что мне это льстит.

Рейна не собирается нарушать тишину, так что я выдвигаю предположение:

– Тебе не нравится, что я ирландец.

– Я не такая узколобая и предвзятая, чтобы судить о людях по месту рождения, – резко отрезает она.

Интонация в ее голосе настолько убедительна, что сложно поверить в обратное. Ее действительно оскорбило такое допущение. Что удивительно, ведь большинство из ее родни скорее бы сгорело заживо, прежде чем сойтись с ирландцем. Наши семьи могут сотрудничать, когда это удобно, но не переносить друг друга на дух – дело чести для обеих сторон.

– А в чем же тогда дело?

В попытке найти подвох она молча смеряет меня взглядом. Потом тяжело качает головой.

– Ты знаешь, что я никак не могу быть с тобой честна. Это слишком рискованно для моей семьи.

– Для твоей семьи слишком рискованно, если ты не будешь со мной честна.

– Почему это?

– Я уйду отсюда, не познакомившись с Лилианой, и даже не оглянусь. В Коза Ностре еще куча девиц, которые с радостью раздвинут передо мной ноги и получат все преимущества для своей семьи, если этого не сделает она.

Рейна смотрит прямо на меня. У нее глаза необычного цвета – бледные, серо-зеленые, как у русалки. Если бы их обладательница не хотела убить меня и похоронить мое расчлененное тело в неглубокой могиле, они могли бы зачаровать.

– Звучит отвратительно.

– Добавь его в свой список.

Моя ухмылка становится последней каплей, после которой она срывается.

– Ладно. Хочешь правду? Я скажу тебе правду. Моя племянница – хорошая девочка. Она заслуживает гораздо больше, чем быть проданной без спроса за самый щедрый куш. Гораздо больше, чем мужчина, который женится на ней ради денег, положения и власти. Она заслуживает любви, восхищения и уважения за свои качества. И она точно не заслуживает остаться без права голоса. Или выбора. Или своей собственной жизни!

– А что заставляет тебя думать, что у нее не будет своей жизни, если мы поженимся?

Рейна моргает. Медленно. Будто в своей жизни не слышала большей глупости.

– Или что я не буду уважать ее?

– Ну, теперь вы просто издеваетесь надо мной, мистер Куинн, – Рейна произносит, кривя губами.

– Паук.

Застыв в недоумении, она переспрашивает:

– Что, прости?

– Зови меня Паук.

– С какого это перепугу?

– Потому что меня так зовут.

Раздается ее смех. Это прекрасный звук. А еще, кажется, он застает ее врасплох, потому что она резко прекращает смеяться с таким видом, будто сама не понимает, как она позволила чему-то столь приятному слететь с ее губ.

– Тебя зовут… Паук?

– Ага.

– Твоя мать тебя ненавидит?

– Нет.

– Но она назвала тебя в честь насекомого?

– Кличка такая. И пауки не насекомые.

Из-под хмурых бровей меня буравит немигающий взгляд.

– Почему ты пялишься на меня, словно у меня рог на лбу вырос?

– У меня чувство, что с утра я упала с кровати и заработала сотрясение.

– Это бы объяснило, почему ты так на меня кидаешься, – посмеиваюсь ей в ответ.

Она открывает рот в попытке парировать, но, осекшись, закрывает его.

– О, поглядите. Маленькая ехидна не знает, что сказать. Могу поспорить, такого и старожилы не припомнят.

– Если бы ты говорил по-английски, а не по-идиотски, у нас бы не было никаких проблем.

– О, показала зубки.

Ее русалочьи глаза сверкают злобой.

– Хватит. Надо мной. Потешаться.

– А то что? Засадишь этот нож для писем мне в грудь?

Холодный взгляд скользит по лезвию на столе ее брата, затем снова поднимается на меня. То, как уголки ее губ поползли вверх, подсказывает, что идея меня пырнуть не выходит у нее из ума.

– Вперед. Я не прочь хорошенько посмеяться.

– Смеяться придется недолго. Cчитаю эту встречу оконченной.

– Жаль раскрывать тебе глаза, подруга, но ты тут не главная.

Вот это пронимает ее по-настоящему. Красные пятна разливаются у нее на шее и ползут выше, сливаясь с румянцем на ее щеках. Она сухо произносит:

– Очевидно, больше нам говорить не о чем.

– А вот это уже самая большая глупость, что я слышал с тех пор, как сюда пришел.

– Если не перестанешь ухмыляться, за дальнейшее я не отвечаю.

В ответ наклоняю голову и присматриваюсь к ней.

– Дело в мужчинах вообще, да? Ты ненавидишь мужчин.

Ее жестокая улыбка была бы к лицу самому Сатане.

– Только тех немногих, кто этого заслуживает.

Мы можем продолжать эту перепалку до тех пор, пока ад не замерзнет. Приходится перейти к делу сразу.

– Я восхищаюсь вашей преданностью племяннице, мисс Карузо, но мне нужна жена, не рабыня. Если мы с Лилианой поженимся, она сможет делать все, что ей угодно, пока это не мешает бизнесу и не оказывает негативного влияния на меня лично.

Она изучает меня, пытаясь понять, вру я или нет. Потом, будто бросая мне вызов, спрашивает:

– Лили сможет пойти в колледж?

Этот вопрос меня удивляет.

– А она хочет пойти в колледж?

– Ее приняли в Уэллсли. Это школа исключительно для девочек…

– Я знаю, что это.

– так что тебе не придется волноваться, что вокруг будут другие мальчики.

Мой взгляд падает на ее губы. Полные, роскошные алые губы, которые, по всей видимости, используются в основном для того, чтобы изливаться ругательствами. А жаль. Они бы очень красиво смотрелись, растянувшись на головке члена.

– Я не мальчик, – мягко поправляю ее.

Теперь она будто смущена, но пытается этого не показывать.

– Что еще? Можешь вываливать все, пока мы тут одни.

– Что же, хорошо. Ты пьешь?

– Не перебираю, если ты об этом.

– Любишь показывать характер?

– Все мужчины любят показывать характер.

Рейна фыркает.

– Мне ли не знать. Я имею в виду, ты бываешь агрессивен?

– Я правая рука главаря ирландской мафии. Как думаешь, я бываю агрессивен?

Она сглатывает, прячет взгляд, но потом снова смотрит прямо на меня. Облизывает губы.

– Я… Я имела в виду, с женщинами.

Так вот в чем все дело.

Вновь смотрю на ее руки, на темное чернильное кольцо на безымянном пальце, и наконец понимаю, к чему весь этот допрос.

– Я не твой мертвый муж, – тихо увещеваю я.

Ее тело пробивает дрожь, будто от разряда тока. Глаза округляются. Она делает шаг назад, а потом, опомнившись, замирает на месте, расправляет плечи и вздергивает подбородок.

– Не понимаю, о чем ты.

– Ты уже третий раз лжешь мне, маленькая ехидна. Больше так не делай.

Наши взгляды наливаются таким огнем, будто между нами натянута невидимая жила, посылающая разряды энергии по цепи. Мы смотрим друг на друга в искрящейся тишине, пока мой член твердеет, а у нее на шее пульсирует вена.

С безупречной сдержанностью и ледяной вежливостью Рейна заявляет:

– Я не подчиняюсь приказам, мистер Куинн. И не называю взрослых мужчин глупыми прозвищами, а также не одобряю, когда их дают мне. Хотя должна признать, что «ехидна» – довольно подходящее слово, но «маленькая» тут совершенно неуместно. Я ничем не уступаю этим тварям.

Она разворачивается и идет к двери, качая бедрами. Потом останавливается и поворачивается ко мне. От расплывающейся на лице ядовитой улыбки ее русалочьи глаза еще ярче сверкают ледяным блеском.

– А еще вам не стоит забывать, что ехидны опасны… И едят пауков на завтрак.

Затем открывает дверь и выходит из кабинета, высоко подняв голову, оставив меня одного. Одного и с довольной ухмылкой на лице. Впервые с того момента, как попал в этот дом, я рад быть здесь.

3. Рей

К тому моменту, когда Киран с Джанни возвращаются из зала с коллекцией яиц Фаберже, мне удается остудить свою кипящую смертоносную ярость до более управляемой черной ненависти.

С черной ненавистью я прожила почти всю свою замужнюю жизнь, поэтому знаю, что в ближайшее время не нанесу тяжелых телесных увечий ухмыляющемуся самодовольному ирландцу. Однако мне еле удалось сдержать себя, когда он упомянул о ноже для писем. Чуть не сыграла в Джека Потрошителя с его жалкой задницей. Я была на волоске.

– Все в порядке? – интересуется Джанни, нервно заглядывая в дверь кабинета.

Выдыхаю, стараясь не быть похожей на убийцу с топором, хотя внутри так себя и ощущаю.

– Да. Мы с мистером Куинном закончили нашу беседу. Как вам понравилась коллекция, Киран?

– Эм… – он кашляет в кулачок, – просто смерть как красиво.

Джанни сияет, не понимая, что, если бы во время экскурсии кто-нибудь дал Кирану веревку, последний бы всерьез задумался, не стоит ли вздернуться на ближайшем стропиле.

– Потрясающая, правда? – тепло обращаюсь я к ирландцу.

Мы обмениваемся многозначительными взглядами. Киран пытается скрыть улыбку, прикусив щеку.

От звука шагов, эхом отдающихся от мрамора, у меня учащается сердцебиение.

Из-за угла в конце коридора появляется Лили. На ней голубое платье, щеки залиты румянцем, а глаза судорожно бегают. Когда она видит Кирана, то слегка запинается, но быстро берет себя в руки и цепляет улыбку на лицо. Ее руки, висящие вдоль тела, сжаты в кулаки.

Спокойно, tesoro. Ни за кого ты замуж не выйдешь, и уж точно не за ублюдка в кабинете твоего отца.

До сих пор не могу поверить, что он это сказал. «Я не твой мертвый муж». Как будто сукин сын мысли мои читает. Меня давно так не выбивали из седла.

Нервный взгляд Лили останавливается на мне. Я слегка наклоняю голову, делаю едва заметное движение двумя пальцами правой руки и вижу, как моя племянница с облегчением вздыхает.

– О! Вот и она!

Джанни протягивает руки. Лили спешит к нему. Он целует ее в обе щеки, потом поворачивается к Кирану.

– Мистер Бирн, хочу познакомить вас со своей дочерью, Лилиан. Лили, это мистер Бирн.

Застенчиво улыбаясь, Лили тихо здоровается.

– Пожалуйста, зови меня Киран. Приятно познакомиться, красавица.

Он протягивает ей ладонь размером с перчатку для бейсбола. Перепуганная Лили смотрит на меня в надежде на подсказку. Она никогда не касалась мужчин за пределами ближайшего семейного круга. Разумеется, не считая парня, прятавшегося у нее в шкафу в спальне. Судя по степени его оголенности, они зашли гораздо дальше, чем прикосновения рук. Но к этой проблеме я вернусь, как только разберусь с текущей.

Увидев мой поддерживающий кивок, Лили неуверенно протягивает руку. Она тонет в лапе Кирана, исчезнув в его мясистой хватке.

С торжественным и почтительным видом Киран произносит:

– Не бойся, подруга. Выглядит он страшно, но он котик, зуб тебе даю.

Сдавленно фыркаю в ответ. Котик, ну, конечно. Твой приятель – бешеный пес.

Заметив выражение на моем лице, Лили протягивает:

– Эм…

– Да, уверен, Лили получит огромное удовольствие от общения с мистером Куинном, правда, bambolotta?

Джанни использует ласковое прозвище как поощрение. Мне хочется вцепиться ему в глотку.

– Да, папа.

– Мы уже готовы зайти, Рейна?

Беру Лили за одну руку. Ее отец – за другую. Мы идем по обе стороны от нее и ведем в кабинет – как агнца на заклание.

Господи, какая же гадкая эта традиция договорных браков. От осознания, что Лили будет спасена от оскорбительной необходимости выходить замуж за конкретно этого ирландского громилу, называющего себя насекомым, мне немного легче. Но наивно полагать, что вместо него не появятся другие. Как бы мне ни хотелось, я не в силах защищать Лили вечно.

В Коза Ностре до сих пор царят темные века. Женщины ценятся только за способность вынашивать наследников, хорошо готовить или быть симпатичным спермоприемником. Одного этого достаточно, чтобы свести женщину с ума. Или сделать убийцей.

– Мистер Куинн, – произносит Джанни с такой сияющей улыбкой, что ее, наверное, из космоса видно. – Позвольте мне представить вам мою дочь, Лилиану.

Паук – не могу поверить, что позволила себе так его назвать, – смотрит на Лили без тени эмоций на лице. С таким же интересом обычно смотрят на кусок сыра в супермаркете.

Удивительно. Лили – невероятно красивая девушка. Большинство мужчин начинает пускать слюни, как только ее видит.

Но не этот. Он едва окидывает ее взглядом с ног до головы и небрежно бросает:

– Привет.

Джанни в панике бросает многозначительные взгляды в мою сторону, но на них я совсем не могу ответить, потому что усиленно борюсь с желанием пуститься в пляс. Будет гораздо лучше, если Куинн сам отменит договор. Хотя Джанни согласился оставить последнее слово за мной, он бы вытрепал мне все нервы, пока все не решится. Меня бы ждали качели из детской обиды и взрывов ярости, пока брат не нашел бы нового соискателя для Лили. А моя жизнь превратилась бы в ад. Я бы с готовностью пошла на эту жертву, но ад есть ад. Но если Куинн сам не захочет Лили…

Может быть, Бог все-таки существует.

Ой, не смеши меня.

– Лили, это мистер Куинн. – От нервов у Джанни чересчур повышается голос.

Затем он откашливается и сердито приказывает:

– Поздоровайся!

С преувеличенной скромностью, глядя себе под ноги, Лили бормочет под нос:

– Здравствуйте, мистер Куинн. Очень рада с вами познакомиться.

Увидев, как ирландец продолжает молча стоять, как статуя, и щуриться на Лили, Джанни грубо тыкает ей локтем в ребра.

– Я… Эм, я надеюсь, что нам удастся познакомиться поближе. Мне так не терпелось… пообщаться с вами. Эм. Сегодня.

Куинн не произносит ни слова.

Джанни явно хочется вскрыть себе вены.

Похоже, денек выйдет отличный.

Немного подтолкнув Лили к Куинну, Джанни тараторит:

– Почему бы двум голубкам не поболтать на диванчике? Мы с Рейной оставим вас наедине…

– Мы не можем оставлять их вдвоем, – твердо возражаю я.

Ирландец смотрит на меня, вскинув бровь.

В ответ изображаю свою лучшую улыбку в стиле «не-обращайте-на-меня-внимания-я-просто-глупая-женщина».

– Лили нельзя оставаться наедине с мужчинами. Ей нужна компаньонка. Верно, Джанни?

Поскольку он сам придумал это идиотское правило, то не может противоречить. Но ему явно хочется запустить чем-нибудь мне в голову.

– Верно, – цедит он сквозь стиснутые зубы. – Уверен, вы понимаете, мистер Куинн. Извините, но мы старомодны.

– Правда? – протягивает Паук, глядя на меня.

Его ореховые глаза полуприкрыты. Уголки губ слега приподняты, будто он отпустил в пику мне уморительную шутку, понятную только ему.

Кипящая ярость, недавно едва утихшая, снова начинает реветь во мне, обжигая нервные окончания и заливая лицо краской.

Он это замечает и улыбается.

А потом берет Лили за плечо – за плечо! Как свою собственность! – и уводит ее без единого слова.

Как только они отходят достаточно далеко, Джанни поворачивается ко мне и шипит:

– Che palle!

– Остуди свой пыл, братец. Мы точно не оставим Лили одну с этим…

Я вспоминаю его голодные глаза и как он только что смотрел на меня, будто готов съесть заживо:

– Хищником.

Тем более я уже решила, что свадьба состоится только через мой труп.

– Мы не можем искушать судьбу, оскорбляя его!

Припомнив нашу маленькую недавнюю перепалку, мне еле удается сдержать улыбку.

Слишком поздно.

Кипящий от злости Джанни поправляет галстук и смотрит в сторону Куинна и Лили, усевшихся на бархатной оттоманке в противоположном конце комнаты. Ее руки сложены на коленях, ноги скрещены в районе щиколоток, а взгляд упирается ему в ноги, как будто его ботинки оказывают гипнотический эффект. У него огромные, черные кожаные оксфорды, которые он наверняка делал на заказ, настолько они гигантские. Их размер пугает. К слову, руки у него тоже огромные.

У моего мужа были маленькие руки, а ноги еще меньше. На фоне конечностей Куинна они показались бы кукольными. В полном соответствии с его крошечным пенисом.

Отказываюсь думать, что это может значить, если у ирландца ступни как лыжи.

– Во всяком случае, – вспыхнув, пытаюсь приободрить брата, – он больше не строит эту жуткую рожу. Ты видел, как он посмотрел на нее, когда их представили?

– Я подумал, что он прямо сейчас выйдет за дверь, – с отвращением качает головой Джанни. – Что с ним, черт возьми, не так? Лили красавица!

– Может, он гей.

– Пф-ф-ф. Посмотри на него. Как он себя держит, как распускает хвост…

Как смотрит на мои губы.

Нервно сглатываю, когда у меня внезапно пересыхает во рту.

– Он король-лев, – продолжает Джанни, – а не какой-то петух.

Фраза заставляет меня сморщиться.

– Пожалуйста, не используй это слово. Оно ужасно оскорбительное.

Мой брат закатывает глаза и бормочет.

– Ох уж эта твоя любовь к глиномесам.

– Это еще хуже! Ради всего святого, Джанни, ты не мог бы хоть раз в жизни не быть таким ограниченным?

Мои просьбы оказываются тщетны.

– Посмотри, она смеется. Это же хороший знак, giusto?

Звонкий смех Лили доносится до нас через всю комнату. Он искренний, не вымученный, это точно. Она не пытается проявить вежливость, ей действительно смешно от слов ирландца, произнесенных, видимо, в попытке продемонстрировать свой ум.

В этот же момент Паук оборачивается, ловит на себе мой взгляд и подмигивает.

Он, мать твою, подмигивает!

А потом скалится, сверкая ровным рядом белоснежных зубов.

Вот бы вырезать этому подонку печень.

Джанни бормочет:

– Ну, настроение у него определенно улучшилось.

С тяжелым вздохом он поднимает взгляд к потолку:

– Господи, да не пялься ты на него.

Но я не могу не пялиться на него. Его смеющиеся глаза как тяговые лучи, влекущие за собой.

Никто не смеется надо мной. Никто. Никогда. Все упорно избегают моего взгляда, будто я – Медуза, а они боятся обратиться в камень.

Но этот золотистый лев, который называет себя жуком и выглядит как супергерой из комиксов, не избегает моего взгляда. Он ухватывает его и удерживает в заложниках. Вдобавок ирландец определенно не боится надо мной смеяться. На самом деле, мне кажется, теперь это его новое любимое хобби. Даже не знаю, что об этом подумать.

Может, все ирландцы сумасшедшие? Не доводилось раньше общаться ни с одним из них. При слове «Ирландия» мне в голову приходят только клевер с четырьмя листочками, лепреконы и зеленое пиво.

Теперь можно прибавить грубых мужчин с большими ногами.

Хотя Киран кажется милым. И совсем не грубым.

Оглядываюсь через плечо и нахожу взглядом его в коридоре: охранник стоит, пихнув руки в карманы, и морщит нос, глядя на фрески на стенах. Он качает головой и бормочет:

– Ну и чертова дичь…

Отворачиваюсь. Жаль, что он занимает не слишком высокое место в преступной иерархии. Его бы еще можно было вытерпеть в качестве жениха. Но он явно слишком низкого ранга, чтобы быть полезным для Джанни.

Хотя Куинн всего лишь правая рука, Джанни прекрасно знает, как быстро в нашем мире сменяется руководство. Наш собственный отец был самой главной шишкой, пока безжалостный соперник его не убрал. Хватит одной пули, чтобы продвинуть Куинна на самый верх. Или убрать. Мысль вызывает у меня улыбку.

Увидев это, ирландец, все время не сводящий с меня глаз, облизывает губы.

Отрываю от него взгляд и пытаюсь вспомнить, перезарядила ли я свой пистолет в прикроватной тумбочке после того, как почистила.