Дизраэли

— Премьер-министр тоже. Особенно когда кажется, что он развлекается.

Миссис Трэверс пошутила, что ей хватило бы пяти минут в банковских подвалах. Герцог заверил её, что стоит лишь взмахнуть веером — и управляющий исполнит любое желание. Чарльз счёл нужным объяснить, что номера банкнот известны, поэтому пользоваться добычей было бы затруднительно.

— Вы тоже не любите шуток? — спросила Агата.

— Юмор бывает разного рода. У нас, оксфордцев, он особенный.

— Которым вы ни с кем не делитесь.

Он не успел решить, как следовало принять эти слова: Кларисса вошла из сада.

Она несла столько цветов, что несколько стеблей выскользнули из охапки и упали на ковёр. Лёгкая сырость потемнила подол её платья; на щеках ещё держался румянец прогулки. Остановившись перед матерью, она поздоровалась со всеми сразу и не заметила, как Чарльз приготовился шагнуть к ней.

— Мама, я так взволнована!

— Хотелось бы убедить тебя никогда не волноваться.

— Тогда не следовало приглашать к нам величайшего человека на свете.

Леди Биконсфилд оживилась.

— Вот! Она тоже так его называет.

Кларисса взяла её за обе руки.

— Какая вы счастливая! Всегда быть рядом с ним. Первой узнавать его мысли.

— Я постоянно это себе повторяю, дорогая.

Леди Биконсфилд поцеловала девушку. Чарльз стоял достаточно близко, чтобы видеть, как свободно Кларисса отвечает на её ласку, и почему-то чувствовал себя отодвинутым значительно дальше.

— Он всё преображает, — продолжала она. — Даже знакомый парк. Цветок у воды для него — целая история. И ты вдруг видишь то, мимо чего проходила каждый день.

— По моему убеждению, государственному деятелю не следует предаваться фантазиям, — сказал Чарльз.

Кларисса посмотрела на него. Он заметил этот взгляд, но принял его за внимание и приготовился развить мысль.

Герцог спросил, куда подевался Диззи, затем поспешил извиниться перед его супругой за фамильярность.

— Не нужно, — сказала она. — Я зову его Диззи, потому что люблю. Мир зовёт его Диззи по той же причине. Такое имя дороже титула.

— Кажется, он пошёл кормить павлинов, — ответила Кларисса.

— Павлины и лебеди! Он их обожает. В Хьюэндене они повсюду.

— Необыкновенный человек, — заметил Адольфус. — Даже если не видишь, всё равно чувствуешь, что он вошёл.

Чарльз хотел возразить, но в саду зашуршал гравий.

Дизраэли появился с маленьким букетом в руке. Он вошёл без торжественности, посмотрел на хозяйку и сказал:

— Герцогиня, ваши павлины слишком рано линяют. Им нужно больше корма и меньше воды.

— Я не занимаюсь животными.

— Тогда вы лишаете себя немалой привязанности.

Он повернулся к жене.

— Доброе утро, Мэри Энн.

После этого поздоровался с остальными. В его голосе не было ничего, что оправдывало бы утреннюю тревогу слуг и важность приходивших телеграмм. Кларисса села на край дивана. Чарльз остался стоять.

— Приятно погуляли? — спросила миссис Трэверс.

— Восхитительно. Зима рука об руку с весной. Невинность рядом с…

— Коварством? — подсказал Чарльз.

Дизраэли взглянул на него.

— Опытом. Впрочем, почти одно и то же.

Агата спросила о цветах.

— Мэри, дорогая, ваша утренняя дань.

Он вложил букет в руки жены и поцеловал её.

Герцогиня отвела глаза. Чарльз почувствовал неловкость: подобную нежность полагалось оставлять за дверями спальни, особенно в таком возрасте. А Кларисса смотрела на супругов с внезапной тишиной в лице.

— Каждое утро, — пояснила леди Биконсфилд. — Где бы мы ни находились.

Она поправила один стебелёк. Дизраэли заметил, что рука её чуть дрожит, и на мгновение задержал ладонь возле её пальцев. Убедившись, что она крепко держит цветы, отступил.

— Как невежливо забывать о нас, — сказала Агата.

— Воздавая должное леди Биконсфилд, я воздаю должное всем женщинам.

— Нет, Диззи, так не пойдёт, — рассмеялась жена. — Это знак любви ко мне лично. И ты прекрасно знаешь.

— Не обольщайся. Ты ведь знаешь, я женился на тебе ради денег.

Герцогиня застыла. Теперь эти слова, произнесённые совсем недавно ею самой, прозвучали в комнате с пугающей отчётливостью. Однако леди Биконсфилд улыбалась.

— Возможно. Но если бы пришлось начинать сначала, теперь ты женился бы на мне по любви.

— Избави меня от такой мысли! Все, кто женится по любви, либо бьют жён, либо сбегают от них.

— Надеюсь, вы шутите, сэр, — сказал Чарльз.

Дизраэли поднял монокль и несколько мгновений изучал молодого человека.

— Сэр, я тоже на это надеюсь. Но полной уверенности у меня никогда нет.

Он опустил монокль.

— Проберта всё ещё нет?

— Сэр Майкл чрезвычайно занят, — ответила герцогиня.

— Какой ленивый человек.

— Ленивый? — переспросил Чарльз.

— Разумеется. Человек, который делает дело, не должен всё время попадаться за этим на глаза.

— Это поза.

— Напротив. Поза — когда он позволяет всем это видеть.

Дизраэли подошёл к шнуру звонка и потянул его.

— Герцогиня, позвольте позвонить?

— Вы уже позвонили.

Дворецкий появился почти тотчас и, по привычке, обратился к хозяйке. Дизраэли попросил передать сэру Майклу, что желает с ним поговорить, затем положил шляпу и накидку на руку слуги. Тот вопросительно посмотрел на герцогиню. После короткой паузы она кивнула.

— Никто не привык вызывать управляющего Банком Англии звонком, — произнесла она, когда дверь закрылась.

— Почему же? — спросил Дизраэли.

Ответить на этот простой вопрос оказалось труднее, чем выразить возмущение.

Кларисса наклонилась, подбирая цветы с ковра. Мэри Энн сидела с букетом на коленях и смотрела на мужа. Она знала: он уже думает о предстоящем разговоре. Но цветы успел принести. Даже сегодня, когда с раннего утра его разыскивали люди и одна за другой приходили телеграммы.

Глава 3. Египетская канава

Миссис Трэверс сказала, что встреча премьер-министра с управляющим Банком Англии обещает быть необыкновенно интересной.

— Боюсь вас разочаровать, — ответил Дизраэли.

Он смотрел на неё чуть дольше, чем требовала любезность. Агата сохранила улыбку, хотя веер в её руке перестал двигаться.

— Странно…

— Боже мой! У меня растрепались волосы?

— Вы напоминаете мне что-то голубое с белым.

— Как очаровательно.

Она легко повернулась к герцогу. Дизраэли перевёл взгляд на хозяйку.

— Я позволю себе ещё одну дерзость: прошу разрешения поговорить с Пробертом наедине.

— Библиотека в вашем распоряжении.

— Она слишком торжественна. Невольно подумаешь о совещании. А мне нужна всего лишь беседа. Эта прелестная комната, цветы, солнце — всё вполне подойдёт.

Герцогиня выпрямилась. Гость намеревался остаться; следовательно, уйти должна была она.

Герцог поспешил предложить Агате осмотреть его оружие. Старшие дочери с мужьями вышли в сад. Белинде он посоветовал показать леди Биконсфилд оранжерею. Хозяйка поднялась с достоинством, которое стоило ей заметного усилия, и велела Клариссе заняться Дифордом.

Чарльз немедленно заговорил о преобразованиях в своём поместье. Он был убеждён, что счастливое крестьянство…

— Какие преобразования? — спросил Дизраэли.

Молодой человек замялся. Ему не хотелось обсуждать свои планы с премьер-министром после недавнего обмена остротами, но отказаться от возможности изложить их он тоже не мог.

— Боюсь, вы сочтёте это слишком незначительным. Осушение болотистых участков, новая система стоков, образцовые жилища, молочные хозяйства. Всего лишь вопросы санитарии.

— Как же, как же! Политика канализации. Великолепно. Вот настоящее государственное дело. Здоровье прежде всего! Санитария санитарий — всё санитария.

Он произнёс переделанную библейскую формулу с удовольствием. Чарльз покраснел.

Дизраэли действительно заинтересовали его планы. Молодой землевладелец мог бы сделать немало полезного, если бы меньше заботился о впечатлении, которое производит. Однако Чарльз услышал только смех.

— Я знал, что вы станете надо мной насмехаться. Леди Кларисса, пойдёмте?

— Простите. Я собираюсь писать дневник.

— Дневник?

— Во время прогулки мистер Дизраэли сказал несколько вещей, которые я хочу запомнить.

Чарльз вышел в сад и закрыл за собой окно резче, чем следовало. Кларисса не обернулась.

Сэр Майкл Проберт появился из гостиной. Он ответил на её приветствие коротким кивком, пропустил девушку к двери и сразу обратился к Дизраэли:

— Сегодня утром я очень занят.

— Как же вы должны быть благодарны за эту передышку.

— Мистер Дизраэли…

— Одну минуту.

Премьер закрыл дверь, затем окна. Садовые звуки стихли. В комнате пахло розами и нагретым деревом. Проберт стоял у кресла, не желая садиться прежде, чем узнает, сколько времени у него собираются отнять.

— Разве здесь недостаточно тепло?

— Удивительно, как далеко разносятся голоса.

— Что?

— И как охотно хорошенькие ушки идут им навстречу.

— Вы хотите сказать…

— Ничего. Садитесь, Проберт.

Управляющий сел. На нём лежала ответственность за учреждение, которое существовало задолго до нынешнего кабинета и должно было пережить ещё множество правительств. Он привык считать это достаточным основанием для осторожности. Премьер-министр, напротив, казался ему человеком, способным ради красивого замысла объявить осторожность пороком.

— Я необыкновенно занят.

— Я обыкновенно занят. Вы приехали вчера, когда все уже легли, и нашли мою записку.

Проберт усмехнулся.

— Это ведь не могло быть всерьёз.

— Совершенно всерьёз.

— Вы действительно намерены купить Суэцкий канал?

— Редко я намеревался сделать что-либо столь же серьёзно.

Проберт посмотрел на него внимательнее. Слово «купить» в записке казалось одним из тех преувеличений, которыми славился Дизраэли. Теперь выяснялось, что за ним стоит просьба о деньгах.

— Но канал не продаётся.

— Продаётся. Исмаил жаждет продать свою долю.

— Откуда вы знаете?

— Мистер Гринвуд. Генри Оппенгейм. Впрочем, сейчас неважно, каким путём дошли сведения.

— И вы просите Банк Англии поддержать вас?

— Временно. До созыва парламента.

Дизраэли говорил о приобретении египетского пакета акций. В разговоре это сокращалось до «канала», но за простым словом стояли долги хедива, бумаги компании и возможность действовать прежде, чем чужое предложение сделает британское бесполезным. Проберт слышал в нём прежде всего будущие обязательства Банка.

— На основании неопределённых сведений, которые вы даже не желаете объяснить?

— Объясню, когда придёт время. Сейчас мне нужно ваше согласие в принципе.

— Тогда скажу сразу: этого согласия вы не получите. Никогда, сэр.

Управляющий положил ладони на подлокотники.

— Подождите.

— Ждать нечего. Я серьёзный человек. Я не позволю бросать на ветер деньги, доверенные Банку. Особенно ради египетской канавы.

— Египетская канава. Недурно сказано. Но деньги не будут брошены на ветер: за вами стоит правительство.

— Чем это подтверждается?

— Моим словом.

Проберт заметил перемену в голосе. Она не заставила его уступить, но он отнял руки от подлокотников.

— А если правительство падёт?

— Оно постоянно падает. Что это меняет? Консерваторы продолжают там, где остановились радикалы, и наоборот. К тому же в данном случае оно не успеет пасть. Всё должно быть сделано в ближайшие три недели, задолго до созыва парламента.

За закрытым окном мелькнуло светлое платье. Дизраэли заметил движение, но не повернул головы.

— К чему такая спешка?

— Потому что речь идёт о главной дороге в Индию.

— Опять это старое пугало!

— Постоянная опасность, Проберт. Наши соперники знают, что эту дорогу можно приобрести.

— Отчего же они её не приобрели?

— Ещё не готовы. У них нет флота, но они наблюдают за нами. За мной.

Проберт фыркнул.

— Мания шпионажа.

Оконная створка медленно подалась внутрь. Снаружи миссис Трэверс протянула руку к вьющемуся растению. Цветок рос так близко к стеклу, что, желая сорвать его, действительно можно было задеть раму.

— Стоит им заметить малейшее движение с моей стороны, — продолжал Дизраэли, — и они перехватят сделку, есть у них флот или нет.

Управляющий возразил что-то о средствах, которыми располагали соперники. Дизраэли ответил быстро; Проберт уже готовился спорить, когда увидел женщину за окном.

— Какая красавица, — произнёс он вполголоса.

Агата держала сорванный цветок. Встретившись с их взглядами, она приветливо кивнула и пошла дальше, не проявив ни смущения, ни интереса к прерванной беседе.

— Да, — сказал Дизраэли. — И какие хорошенькие ушки.

Он подошёл к окну и закрыл его. Несколько мгновений пальцы оставались на ручке. Потом он вернулся к собеседнику.

Проберт решил не придавать случаю значения. Разговор происходил в гостях, а не за дверями правительственного кабинета; женщины гуляли по саду и собирали цветы. В привычном порядке вещей было достаточно объяснений, чтобы не искать других.

— После этого приятного перерыва… — начал Дизраэли.

— Мой ответ прежний. Ваш план безрассуден. К тому же он противоречит конституционному порядку, и Банк не станет участвовать в подобных действиях.

— Я повторяю: у нас нет времени.

Проберт отмахнулся.

— Вы преувеличиваете значение предприятия. У вас восточное воображение. Канал проходит через пустыню, и вы видите его как мираж.

Дизраэли сел. Спор утомлял его сильнее, чем он рассчитывал. Каждое возражение возвращало их к исходной точке, тогда как время уходило независимо от того, достигли они согласия или нет.

— Снова удачно сказано. Ах, мы, поэты.

— Канал — признанная неудача.

— Вот как?

— Всё, что не приносит дохода, неудача. У меня надёжные сведения об объёме судоходства за прошлый год…

— Британского судоходства, заметьте. Почти всё оно британское.

— И что же?

— Вы хотите, чтобы для него закрыли канал?

— Он сам закроется. Его заносит песком. Скоро единственным кораблём, который там пройдёт, будет корабль пустыни. Я имею в виду верблюда.

— Я так и подумал.

Проберт не рассмеялся.

— Остерегайтесь Востока. Не трогайте его, иначе погибнете. Вспомните фараона.

— А Моисей?

— Он был евреем… гм… У него были особые преимущества.

В комнате стало тихо. Дизраэли смотрел на управляющего без улыбки. Проберт почувствовал неловкость и поспешил встать.

— Словом, я не одобряю ваших пышных замыслов. Они чужды английскому духу. Банк не пошевелит пальцем, чтобы помочь.

Дизраэли поднялся и открыл окна. Из сада пахнуло прохладой. За стёклами всё оставалось прежним: травяной ковёр, гравийная дорожка, тщательно подрезанные ветви. Он задержал взгляд на пустой аллее, пока не убедился, что может говорить спокойно.

— Почему вы открываете…

— Боялся, что вам стало слишком жарко. Мне стало.

Проберт принял это за признание поражения.

— Рад, что мне удалось сделать вашу авантюру невозможной.

— Но вам это не удалось.

— Где же вы возьмёте деньги?

Премьер обернулся.

— Пойду туда, куда ходил фараон. Куда идут все христиане. К Моисею.

Управляющий не сразу нашёл ответ. Затем направился к двери и, уже взявшись за ручку, ещё раз изложил позицию учреждения, которое возглавлял. На этот раз медленнее, чтобы ни одна оговорка не могла послужить основанием для новых просьб.

— Это окончательно, сэр.

— Ничто не окончательно, сэр Майкл. Если Моисей меня подведёт — хотя это маловероятно, — я могу снова за вами послать.

— И я не приду!

Дверь закрылась.

— Полагаю, придёте, — сказал Дизраэли.

Мэри Энн вошла из сада. Она слышала последние слова Проберта и остановилась возле мужа.

— Вы поссорились?

— Нет, дорогая. Он просто упустил свой случай.

Дизраэли подошёл к письменному столу. На нём лежали бумага, чернильница и веер, оставленный Агатой. Он отодвинул веер, потянул шнур звонка и сел писать.

— Мэри, пойдём потом ко мне. Нужно отправить несколько писем. Я должен связаться с Хью Майерсом.

— С банкиром?

Она спросила это негромко. Названное имя объясняло ответ о Моисее, но не снимало тревоги. Дизраэли не стал уверять её, что всё уже улажено.

— С банкиром. Именно с ним.

Дворецкий принял телеграмму. Премьер проследил, как тот вышел, и лишь после этого взял со стола веер.

Он раскрыл его, посмотрел на складки, затем на тонкую рукоять. Мэри Энн ждала, что он вернётся к разговору о деньгах, но выражение его лица изменилось.

— Где я прежде видел миссис Трэверс?

— Мы встречали её на обедах.

— Нет. Давно.

— Диззи, ты опять пустился в погоню за какой-нибудь догадкой.

— И теперь она всё время перед глазами.

— Она тобой восхищается. Как все хорошенькие женщины.

— Голубое с белым…

Он положил веер. Вспоминалось что-то вполне определённое, но стоило попытаться удержать образ, как тот ускользал. Между давней встречей и женщиной, которая только что сорвала цветок у окна, оставалась пустота.

Мэри Энн позвала его по имени.

На дорожке появилась Кларисса. Рядом с нею шла Агата, повернув к девушке голову. Дизраэли услышал её смех.

— Вот она опять. Ступай, дорогая, я сейчас приду.

Жена направилась в гостиную. Он последовал за нею, но у двери задержался. Агата снова засмеялась — коротко, свободно, словно ни один разговор этим утром не требовал от неё усилий.

Дизраэли остановился.

Теперь он вспомнил.

Глава 4. Потомок и предок

Кларисса увидела, как Дизраэли скрылся в гостиной, и остановилась у окна.

— Мы его спугнули. Какая жалость.

— Как ты им восхищаешься, — сказала Агата.

— А как им не восхищаться? Рядом с ним понимаешь, что разговариваешь с человеком, который создаёт историю.

Миссис Трэверс вошла вслед за девушкой. На столе лежал её веер, и она взяла его без всякой поспешности.

— Он, вероятно, очень откровенен с тобой?