Соседи по невозможному

А.М. Сунгурский

Соседи по невозможному

Глава 1. Человек с моей сковородой

Мужчина стоял у плиты спиной к Наталье и держал её сковороду.

Во всяком случае, первое возмущение относилось именно к сковороде. Незнакомый человек у плиты — обстоятельство настолько крупное, что сразу за него было не взяться, а сковороду она купила в субботу, долго выбирала и ещё ни разу не использовала.

— Поставьте, — сказала Наталья.

Мужчина обернулся. На нём были серые спортивные брюки, майка с надписью, которую закрывал фартук, и один носок. Второй, свёрнутый комком, лежал на столе рядом с помидорами. Увидев Наталью, мужчина заметно вздрогнул, однако сковороду не уронил. В ней что-то мягко зашипело.

— Сейчас нельзя. Прилипнет.

— Поставьте мою сковороду и выйдите.

Он посмотрел на неё, на сковороду, потом через её плечо. Наталья невольно оглянулась. За спиной был её коридор: светлые обои, на коврике тапочка носом к стене, раскрытый чемодан, в который со вчерашнего вечера падала одежда из разобранного шкафа. Всё оставалось на месте. Она даже увидела бумажный уголок сметы, которую собиралась вечером проверить, но вместо этого до половины первого смотрела видео, где женщина уверенно укладывала в маленькую сумку вещи на три недели.

Когда Наталья снова повернулась к плите, мужчина уже выключил огонь.

— Вы к кому?

Вот за это она почти рассердилась по-настоящему. До сих пор ей было трудно: тело ожидало испуга, голова упрямо занималась утренними обязанностями. В половине девятого нужно было оказаться на работе, перед этим забрать у матери квитанцию, а кофе здесь, по всей видимости, уже варили без её участия.

— К себе. Если вы от Степана, он не должен был давать вам ключ. И даже если дал, это не приглашение завтракать.

— Какого Степана?

— Который вчера дверь делал.

Мужчина провёл свободной ладонью по лицу, оставив возле виска светлую полоску муки.

— Я дверь делал позавчера. Сам. Степана не знаю.

Он взял телефон со стола. Наталья немедленно отступила на шаг, упёрлась пяткой в порог и вынула свой телефон из кармана халата. Разговаривать через два направленных друг на друга аппарата оказалось почему-то легче.

— Я вызываю полицию, — сообщила она.

— Хорошая мысль. Давайте.

Он не улыбался. Смотрел скорее озадаченно, чем дерзко; от этого происходящее становилось ещё неприятнее. Наталья нажала на экран, но остановилась, обнаружив, что не может толком назвать случившееся. В её кухне стоял мужчина. Только кухня, если внимательно приглядеться, была не её.

Старая плитка за плитой была жёлтая, с редкими зелёными квадратиками. На её кухне плитка белая, и зимой она собственноручно переклеивала один отставший угол. Исчез холодильник с вмятиной под магнитом из Кисловодска. Вместо него у стены гудел высокий серебристый, без всяких магнитов. Окно стало шире, а за окном, там, где полагалось быть кирпичной стене соседнего корпуса, качались мокрые листья большого дерева.

Наталья снова отступила в коридор. Здесь пахло знакомо: новым лаком и сухой тканью из шкафа. На потолке всё так же горела одна из двух лампочек. Она щёлкнула выключателем, погасила её, включила обратно.

— У меня, — произнесла она наконец, — была другая плитка.

Мужчина подошёл ближе, но остановился у стола. Сковороду он поставил на подставку в виде рыбы. Наталья никогда не покупала подставок в виде рыбы.

— А у меня не было этой двери.

Он показывал не на её новую сосновую створку, а на сам проём. Рядом с ним, со стороны кухни, висел маленький красный дуршлаг. Между дуршлагом и дверью помещалась узкая трещина на штукатурке.

— Здесь стена. Была. Я вчера вечером сидел вон там и смотрел на неё. Потому что там пятно, которое я никак не закрашу. Где-то в этом месте.

Он осторожно вытянул палец к Натальиному коридору, словно проверял, не натянута ли в дверях прозрачная плёнка.

— Не трогайте, — сказала Наталья.

— Я до вас ещё два метра не дотронулся.

— До моей квартиры.

Мужчина убрал руку.

Несколько секунд они стояли неподвижно. Где-то далеко хлопнула обычная дверь, и в Натальином подъезде загремело ведро. Снизу крикнули: «Тамара, тряпку забери!» Этот громкий хозяйственный окрик помог больше, чем могла бы помочь любая разумная фраза. Наталья держалась за него, как за поручень.

— Как вас зовут?

— Андрей.

— Фамилия?

— Седых. А вас?

— Наталья. Шумилова.

— Очень приятно, Наталья Шумилова. Я пока не понимаю, что здесь делаю в вашей жизни.

Она посмотрела на сковороду внимательнее. Ручка у неё была другая. На новой Натальиной ручка плавно сужалась, а эта была прямая, стальная, с дыркой на конце. Получалось, даже возмущалась она чужой вещью.

Андрей опустил телефон на стол экраном вверх.

— Давайте сначала вы мне покажете, откуда пришли. Извините, только я тапки надену. Я не полезу к вам. Можно из дверей?

— Из дверей можно.

Он нашёл под стулом тапки, затолкал туда одну босую и одну одетую ногу и приблизился к порогу. Наталья держала между ними примерно столько места, сколько отвела бы крупной незнакомой собаке, хозяин которой уверяет, что та добрая. Андрей посмотрел направо, где была спальня, потом налево, на входную дверь.

— Это у вас первый этаж?

— Третий.

— У меня второй.

— Какая улица?

Он назвал улицу, которой Наталья в Ярославле не знала, хотя один раз составляла смету на ремонт здания почти с таким же адресом. Она переспросила город.

— Калининград, — сказал Андрей.

Наталья засмеялась. Смех вышел короткий, совершенно неподходящий, как чужая запись, включившаяся в телефоне. Андрей тоже попытался улыбнуться, но улыбка не удержалась.

— А у вас?

— Ярославль.

На этот раз он посмотрел ей в лицо пристальнее.

— Вы серьёзно?

— Очень. По понедельникам особенно.

Он достал телефон, показал экран с погодой и названием города. Наталья не стала спорить с телефоном. Чужой экран мог показывать что угодно. В её собственном было семь часов восемнадцать минут, в его — шесть восемнадцать. Они молча сравнили цифры, как будто в этих одинаковых минутах содержалась помощь.

Потом Андрей неожиданно пошёл к другой двери, в противоположной стене кухни. Там помещался его коридор: тёмная куртка на крючке, велосипедное колесо, картонная коробка с обувью. Наталья видела этот коридор всё время, но принимала за какое-то продолжение странной комнаты, которое пока можно не учитывать. Теперь пришлось учесть.

— Вот моя входная, — сказал он. — Ключи тут. Если хотите, я первый выйду, вы посмотрите с лестницы. Только халат... Я могу куртку дать.

Наталья одёрнула пояс. Халат был приличный, синий, купленный именно потому, что в нём при необходимости можно открыть сантехнику. Для поездки в Калининград она его не подбирала.

— Отвернитесь. Я оденусь.

— Да я вообще уйду вон туда.

Он отступил в свой коридор, и Наталья закрыла новую дверь.

Несколько мгновений она слушала тишину. Потом быстро открыла обратно. Андрей всё ещё стоял по другую сторону кухни, но теперь держал в руках второй носок. Он замер с ним в нелепо приподнятой руке.

— Проверяю, — объяснила Наталья.

— Я понял.

Она опять закрыла дверь, прошла в спальню и надела джинсы и серую кофту, в которой собиралась сегодня работать. В сумку положила паспорт, ключи, зарядку и зачем-то вчерашнюю квитанцию на дверную ручку. Долго искала очки, прежде чем обнаружила их на носу. В зеркале у шкафа отражалась обычная женщина сорока двух лет: тёмные волосы убраны не очень ровно, под правым глазом след от подушки, губы плотно сомкнуты.

Наталья достала из чемодана светлый шарф и повязала его на шею. Если уж придётся объяснять что-нибудь полиции, пусть хотя бы в шарфе.

Вернувшись, она застала Андрея за перекладыванием еды на тарелку.

— Вы всё-таки продолжаете завтракать?

— Выключенное тоже портится. На улице покажем друг другу, где живём, вернёмся, можно будет есть. Это сырники. Они у меня первые пробные, предупреждаю.

— Я не спрашивала.

— А я объясняю, чтобы потом не было завышенных ожиданий.

Он уже надел футболку, оба носка и кроссовки. Фартук висел на спинке стула. На столе осталось пять небольших сырников; один порвался, выпуская белую середину. Их несовершенство успокаивало. Человек, способный построить между городами проход ради розыгрыша, наверное, умел бы аккуратнее обращаться с творогом.

Из его входной двери они вышли на незнакомую лестницу. Наталья немедленно достала телефон и сфотографировала дверь, хотя не представляла, каким образом фотография поможет найти её обратно. Андрей подождал, потом повёл вниз. У окна между этажами стоял кактус в банке из-под краски. На первом этаже пахло чьим-то вчерашним ужином и мокрым камнем.

Снаружи оказался Калининград.

Она не могла бы подтвердить это по одному двору. Кирпичный дом, машины, кусты у низкого забора — всё это могло находиться где угодно. Но воздух был чужой, прохладный, и утренний свет падал не туда, куда привыкло её тело. За углом трещал грузовик. Женщина в зелёном дождевике пыталась удержать зонт под мышкой, одновременно вытаскивая из сумки ключ. Андрей поздоровался с ней.

— Опять рано? — спросила она.

— Сегодня особенно.

Женщина взглянула на Наталью, пожала плечом, отчего зонт чуть не выпал, и пошла в подъезд.

Они дошли до перекрёстка. На доме висела табличка с названием улицы. Наталья прочитала её два раза. Телефон долго думал, потом точка на карте перескочила так далеко, что пришлось уменьшить масштаб. Внизу появилась надпись «Калининград».

Наталья села на край невысокого парапета.

— Я никогда здесь не была.

Андрей стоял рядом, держа в руке ключи. Он уже, кажется, не пытался найти подходящую шутку.

— Я в Ярославле тоже.

— У меня на холодильнике висел магнит.

— С Калининградом?

— С Кисловодском. Просто... холодильник был мой.

Наталья вдруг ясно представила кухню, в которой вчера вечером, ещё до прихода Степана, пила чай: белый стол, пакет с хлебом, две чистые чашки вверх дном на полотенце. Там находились её вещи, продукты, горшок с вечно сохнущим базиликом. Она не хотела получить взамен целый город, если это означало потерять место, где знала каждый ящик.

— Может, всё вернётся, — сказал Андрей и тут же поморщился, словно услышал собственную бесполезность. — Пойдёмте проверим. Я могу у вас... в смысле с вашей стороны тоже на улицу выйти?

Наталья поднялась. Ей хотелось идти быстро, пока улица не перестала быть дорогой обратно. Андрей не обгонял её и на лестнице пропустил вперёд.

Кухня была на месте. На столе остывали сырники, у холодильника гудел компрессор, а открытая дверь возле красного дуршлага показывала Натальин коридор. Вид её разбросанных вещей чуть не заставил её расплакаться. Она вошла, ладонью коснулась обоев и только после этого поняла, что Андрей остался у порога.

— Можно, — сказала она. — Только обувь снимите.

Он послушно снял кроссовки.

Через несколько минут они стояли во дворе её дома. В Ярославле утро уже набрало силу: с открытого балкона звенела ложечка о чашку, две девочки в одинаковых ветровках ругались из-за самоката. Та самая Тамара несла тряпку через двор. Она заметила Наталью и мужчину рядом, задержала взгляд на его кроссовках и протянула:

— Доброе утро.

В этом пожелании поместилось столько выводов, что Наталья почти позавидовала. Как удобно, наверное, жить в мире, где незнакомый мужчина утром означает ровно то, что означает.

Андрей запрокинул голову, посмотрел на дом, потом медленно повернулся вокруг себя. Наталья ждала его реакции с неожиданным удовольствием. Теперь хотя бы не она одна была человеком, который не знает, куда деть руки.

— Ну, здравствуйте, — сказал он городу.

— Довольно странный способ приехать.

— Зато без багажа. И я уже знаю одно место, где кормят.

— Плохо лепят сырники.

— Там повар волновался.

Они невольно улыбнулись друг другу, но коротко, осторожно. Наталья первой отвела глаза и пошла к подъезду. На всякий случай она ещё раз повторила про себя его фамилию: Седых.

Наверх они поднялись вместе. Наталья взяла телефон и позвонила Степану. Тот ответил сонным голосом, уверенно заявил, что старые рамы крепче новых, и спросил, не повело ли верх.

— Нет, верх не повело, — сказала Наталья, глядя на кухню. — Просто за дверью другое помещение.

— В смысле?

— В прямом.

Степан помолчал.

— Наталья, я вам откосы не трогал. Там всё ваше. Вы же сами просили сохранить широкую коробку. Помните?

Она помнила. Старый дверной оклад из очищенного дерева ей понравился ещё на фотографии. Продавец обещал, что он переживёт дом; Степан ворчал на подгонку, но вчера вечером установил недостающую верхнюю вставку и сказал: «Теперь хоть на сто лет». Сосновая створка была новая, рама старая. Наталья хотела всего лишь заменить перекошенную дверь.

— А откуда она? — спросила она.

— Рама? Вы же её покупали.

— Да. Простите.

Она закончила разговор. Андрей стоял рядом, разглядывая её раму, тёмную под светлой створкой, и касался пальцем подбородка.

— У меня тоже старая, — сказал он. — Я её в кладовке нашёл, когда въехал. Думал, выбросить. Потом отчистил.

— Куда поставили?

— В кухню. В мой проход. В субботу закончил.

Они повернулись к противоположной двери. Её рама была точно такого же медового цвета. До сих пор Наталья не обращала внимания на дерево: огромные вещи, как выяснилось, отлично прячутся среди самых обычных.

Из телефона раздалось бодрое треньканье. Напоминание сообщало: «Мама. Квитанция». Было без десяти восемь.

— Мне на работу, — сказала Наталья.

Андрей посмотрел на неё с таким удивлением, будто работу придумали только что и исключительно для порчи утра.

— Конечно. Мне тоже. Но что мы... как оставим?

Она оглядела две двери, стол и его руки с белым мучным следом под ногтём. Наверное, следовало потребовать, чтобы он ушёл из кухни, пока она не вернётся. Только это была его кухня. На вопрос, что полагается делать с человеком, живущим у тебя за стеной в другом городе, у Натальи не было готового ответа.

— Телефон дайте. Номер, я имею в виду.

Они обменялись номерами. Андрей подписал её «Наталья. Ярославль». Она увидела и сказала, что можно просто «Наталья»: других у него, вероятно, не столько, чтобы путать по городам.

— Три, — ответил он. — Но вы единственная с отдельным входом.

Наталья записала: «Андрей, кухня».

Затем она вернулась в спальню за сумкой, проверила окна и, сама не понимая почему, поправила одеяло. На пути к выходу остановилась у нового проёма. Андрей стоял за столом и уже собирался убрать тарелку.

— Один оставьте, — сказала она.

— Сырник?

— Да. Я ведь так и не позавтракала.

Он подвинул к ней тарелку. Она взяла самый целый, откусила и удивилась тёплой середине: снаружи всё уже остыло, а внутри сохранилось утро, которое он начал до её появления. Сырник был чуть солонее привычного, с тонкой лимонной коркой. Наталья доела его стоя, подставляя ладонь под крошки.

— Не первый пробный, — заметила она.

— По этому рецепту первый.

— Так честнее.

Она вытерла пальцы бумажным полотенцем, закрыла дверь со своей стороны и провернула маленькую защёлку. Дверь держалась. Нельзя было знать, достаточно ли этого, но сейчас Наталья нуждалась хотя бы в таком маленьком, понятном действии.

На улице она вспомнила о квитанции и свернула к матери. В сумке лежал паспорт, на шарфе осталась крошка. Телефон коротко звякнул.

«Сырники убрал в холодильник. Чужую дверь не открываю. Андрей».

Наталья остановилась возле знакомой пекарни и набрала: «Мой йогурт случайно не появился?»

Ответ пришёл почти сразу.

«Нет. А какой?»

Она прочла вопрос и неожиданно засмеялась — уже нормально, так, что женщина, выносившая из пекарни поднос, улыбнулась ей в ответ.

Глава 2. Вторая дверь

Андрей дождался, пока за сосновой дверью стихнут шаги, и попробовал подойти к ней сбоку.

Если смотреть прямо, там была дверь. Если прижаться плечом к стене и посмотреть вдоль штукатурки, дверь тоже никуда не девалась. Красный дуршлаг висел на прежнем крючке, но пятно, которое он дважды пытался закрасить, исчезло. Андрей снял дуршлаг, заглянул за него и повесил обратно. Пятна не было и там.

Он мог бы сфотографировать дверь и отправить кому-нибудь. Сестре, например. Оксана наверняка сразу задала бы вопрос, на который у него не найдётся ответа. «Ты зачем это купил?» — вот с чего она обычно начинала, когда он показывал что-нибудь новое. В прошлом месяце он приобрёл тяжёлую чугунную форму для вафель, которая не подходила ни к одной из его плит, и сестра до сих пор здоровалась с ним словами: «Вафли готовы?»

С дверью он решил пока подождать.

Сперва Андрей убрал сырники. Потом налил кофе и сел так, чтобы новый проём всё время оставался перед глазами. Дверь не шевелилась, не светилась, не издавала звуков. Самым необычным в ней было то, что она выглядела немного хуже остальной кухни: необработанный край возле нижней петли, слишком новая блестящая ручка, медовая рама, которой явно было столько лет, что она могла бы пренебрегать такой ручкой.

Со своей рамой он возился две недели. Квартира досталась ему от тётки, которая теперь жила у дочери в Советске и раз в месяц спрашивала, не выбросил ли он сервант. Сервант он не выбросил: отдал соседке на первом этаже. Тётка считала это допустимой разновидностью хранения. В кладовке за коробками лежал разобранный дверной оклад, а на кухне стоял старый стол, до которого она никому не разрешала дотрагиваться наждачной бумагой. «Он хороший, просто тёмный», — говорила она.

Андрей отчистил раму, потому что ей нашлось место. У стандартной коробки повело бок, и створка задевала пол. Старое дерево оказалось плотным, тяжёлым, сохранившим сладковатый запах даже под пылью. Верхняя вставка обнаружилась отдельно, завёрнутая в полотенце. Он два вечера подгонял её, боясь расколоть, а в субботу поставил на место. В результате обычная кухня стала выглядеть так, будто в ней некогда подавали обеды по приглашениям.

Теперь приглашение было исполнено неизвестно кем.

В половине восьмого Андрей позвонил тётке. Она ответила сразу, но на заднем плане лилась музыка.

— Ты чего так рано? — спросила она.

— У тебя же зарядка.

— У меня теперь танцы. Зарядка была, когда мы жили скучно. Что случилось?

— Я раму поставил.

— Молодец.

— Ту, старую. Из кладовки. Откуда она у тебя?

Тётка отвлеклась, кому-то сказала, что голубые туфли ей натирают, затем вернулась к телефону.

— От Бориса. Когда мы сюда переезжали, он весь фургон набил. Потом думали на дачу отвезти. А что?

— Красивое дерево. Интересно стало.

— Вот и радуйся. Стол не шкурь.

— Про стол я не спрашивал.

— Предупредила. Мне пора, Андрей. Вера Павловна уже косится.

Связь оборвалась. Двоюродный тёткин брат Борис жил под Черняховском, чинил мебель и любил уезжать на рыбалку, не сообщая никому, когда вернётся. Андрей нашёл его номер, написал вопрос и получил один серый значок отправки.

Он взял хлеб, положил сверху холодный сырник и съел у мойки. В дневную смену нужно было прийти к десяти. Думать о дверях на пустой желудок было неудобно, а красивый завтрак он уже упустил.

Перед уходом Андрей постоял у сосновой створки. Хотел проверить защёлку с другой стороны, но вспомнил Натальино лицо, когда он протянул руку в её коридор. Убрал пальцы, даже не коснувшись ручки, и вышел через собственную дверь.

На работе ничего удивительного не происходило, что в первый час раздражало, а потом стало помогать. Поставщик привёз слишком мягкие помидоры. На мойке опять подкапывал кран. Данила, молодой повар, нашёл в интернете новый способ подавать картофель и пытался вырезать из него спирали, пока старшая смены не отняла нож. Андрей распределил помидоры в соус, подтянул рукой гайку под краном и сказал Даниле, что для начала достаточно приготовить картофель, который не стыдно съесть.

— Вы сегодня строгий, — заметил тот.

— Сегодня я даже очень добрый.

К полудню Андрей перестал поглядывать на телефон каждую минуту. Пришла фотография от Оксаны: светлая комната с двумя большими окнами и непривлекательным квадратом на стене. Подпись: «Помещение. Семь месяцев аренды минимум. Посмотрим завтра?»

Он увеличил фотографию. У окна помещались бы три столика; в глубине можно было поставить витрину с цветами и небольшой холодильник. Квадрат на стене, вероятно, остался от снятого шкафа. Андрей представил людей, которые заходят за букетом, замечают запах хлеба и остаются пообедать. Собственное маленькое место, где не приходится убеждать хозяина, что суп не обязан быть одинаковым весь год.

«Посмотрим», — ответил он.

Про новую дверь Андрей написал следом: «Мне тоже есть что показать». Прежде чем отправить, прочёл ещё раз и стёр. Сестра не любила сюрпризы, особенно когда им требовались вложения.

В три часа позвонила Наталья. Он отошёл к чёрному выходу, где пахло мокрыми ящиками и укропом.

— Вы дома? — спросила она.

— Нет, на работе.

— А дверь?

— Стояла, когда я уходил.

На другом конце она выдохнула. Ему показалось, что весь день она, как и он, ждала, когда кто-нибудь скажет: всё кончилось, можно дальше.

— Мне нужно попасть к себе на кухню, — сказала она. — Там продукты. И кошелёк в верхнем ящике. Я вчера положила, пока Степану платила.

— Вам денег перевести?

— У меня есть карта. Мне кошелёк нужен. И базилик.

— Базилик?

— Его полить надо.

Андрей хотел пошутить, но передумал.

— Я в шесть буду. По моим. У вас семь. Вместе посмотрим.

— Вы кухню никуда не унесёте до этого?

— Я сегодня без машины.

Она тихо хмыкнула и попрощалась.

Остаток смены Андрей провёл легче. Кому-то ещё было важно, чтобы эта нелепая дверь сохранялась до вечера, и это каким-то образом освобождало его от необходимости немедленно всё понять. Он отработал, купил по дороге маленькую упаковку йогурта без добавок, подумал и взял ещё одну, клубничную. Наталья так и не ответила, какой исчез у неё.

Дома он сперва заглянул на кухню. Сосновая дверь была закрыта. На её ручке с его стороны висел пакет — тот самый, белый, в котором он обычно приносил зелень. Андрей подошёл: внутри лежала записка.

«Пакет взяла со стула. Не стучала, вы на работе. В восемь по моим часам смогу. Н.»

Ниже было дописано: «Нашла батарейку. Спасибо, что не вошли».

Он не понимал, о какой батарейке речь, но радовался уже самой записке. Значит, она открывала дверь и ничего не случилось. Взяв листок, Андрей обнаружил на обороте часть старой сметы с очень мелкими цифрами. Никакой другой бумаги у Натальи, видимо, не оказалось.

До встречи оставался час. Андрей вымыл пол, убрал пакет с мукой, поправил фартук на крючке и впервые за много месяцев протёр нижнюю часть холодильника. Потом рассердился на себя за уборку и сел прямо на кухонный стол, что тётка запрещала с его детства.

Из-за этого он едва не пропустил звук. В раме собственного прохода что-то тихо щёлкнуло. Андрей поднял голову. Верхняя вставка отошла от дерева на толщину ногтя; кажется, он недостаточно плотно посадил крепление. Он взял табурет, поставил под рамой и потянулся наверх.

В тот самый момент Наталья открыла свою дверь.

— Только не падайте, — сказала она вместо приветствия.

— Не собираюсь. Вот эта штука... Сейчас.