Семь дней Жизни

Сейчас уже явно утро, и не раннее. Немного удивляет то, что меня никто не тревожил так долго. Может, про меня вообще забыли?

Ответ пришёл через минуту. В замке со скрежетом повернулся ключ, дверь тяжело подалась, и на пороге возник конвойный. Он не смотрит на меня, выполняет все действия машинально. Видимо, уже привык сопровождать провинившихся.

— На выход.

Куда? На смерть.

Перед глазами мгновенно вспыхивает картинка: глухая кирпичная стена, усыпанная выбоинами от старых пуль, шеренга расплывчатых фигур с ружьями, черные стволы смотрят на меня в упор. Сухой треск выстрелов, раскалённый свинец, пробивающий грудную клетку, вспышка боли и долгое, бесконечное падение в грязь.

Ледяной пот проступает на моей коже. Абсолютно пустой желудок судорожно сжался спазмом, к горлу подкатывает тошнота. Я выставляю руку, цепляясь пальцами за шершавую стену коридора.

Конвойный не торопит меня, он безразлично наблюдает за тем, как я сгибаюсь пополам. Внутренности сводит сухими позывами. Убедившись, что пачкать пол я не буду, мужчина скупо бросает:

— Двигай.

Я делаю глубокий, рваный вдох. Надо успокоиться. Надо успокоиться. Но мои ноги дрожат, а в ушах молотом стучит пульс. Меня сейчас убьют, но что самое паршивое — я это заслужил.

Охранник молча указывает мне на очередную дверь, в которую я и захожу, и в этот же момент цепенею. Это кабинет начальника лагеря Ларса Вата. У стены стоит бордовый диван, чуть поодаль несколько шкафов, а посередине находится большой деревянный стол, за которым восседает сам Ват — тощий человек с крючковатым, как у грифона, носом и маленькими, въедливыми глазками за круглыми стёклами очков. Я уже видел его раньше, и его предшественника тоже. Все они были одинаковые. И всем им очень не нравилось возиться с заключенными.

Ларс Ват хищно смотрит на меня. Перед ним лежит картонная папка. Приглядевшись, мне все же удается разобрать выведенные чернилами буквы: «Хэл Николсон». Это мое досье.

— Садись, — приказывает Ларс мне, я поспешно опускаюсь на край жесткого стула. — Значит, это ты травишь людей в северных бараках?

— Получается, что я, сэр, — мой голос дрожит. Но оправдываться бессмысленно. Если бы верхушка не контролировала поставки Мэилса от и до, они бы не знали, что именно я нёс вчера в карманах, ведь никаких наркотиков у меня с собой уже не было.

— В двенадцать лет попался за наркоту. Помещён в лагерь, но даже здесь продолжил гнуть своё, — Ват хищно прищурился, перелистывая пожелтевшие страницы моего дела. — Драки, нарушающие режим разговоры… Я долго закрывал глаза. Но то, что ты устроил ночью, — это уже перебор. Из-за дряни, которую ты разносил, девица взбесилась. Её пришлось застрелить, чтобы спасти твою жалкую шкуру.

Он скользнул холодным взглядом по моей окровавленной шее и наигранно, с тяжким вздохом, качнул головой. Петля затянулась: они не просто убивали меня, они аккуратно подводили мою смерть под «законную» базу.

— Очень жаль, но ничего не поделаешь, и ты сам выбрал свой путь. Знаешь фразу: «Каждый сам кузнец своей судьбы»?

Мне безумно хочется кричать, хочется плюнуть в эту сытую, гладкую рожу, высказать всё, что думаю и про Мэилса, и про этот дурацкий порошок, и про то, что мне не оставили чертова выбора!

Но я молчу.

Восемь лет рабского вдалбливания лагерного устава сделали своё дело: я слишком труслив, чтобы взбунтоваться даже за минуту до смерти.

Ват с сухим щелчком шлёпнул на досье красный штамп и отбросил папку на край стола. Там, в стопке предназначенных к списанию дел, я успеваю разглядеть ещё одно имя: «Барри Валиус». Вот мы и по одну сторону, Барри.

— Уведите.

Этот разговор занял ровно три минуты. А чего я ожидал? Полного разъяснения происходящего?

По обе стороны от меня мгновенно выросли конвойные. Я так подавлен, что даже не заметил, когда они вошли, или они сразу были в кабинете? Мне с трудом удается подняться, раненое плечо ноет с новой силой, и я еле сдерживаю подступающие к глазам дурацкие, позорные слёзы.

Но в тот момент, когда меня уже поворачивают к выходу, дверь кабинета резко распахивается, и я сталкиваюсь лицом к лицу с молодой женщиной. Я застываю, неприлично вытаращив на нее глаза. За восемь лет в лагере я и забыл, как выглядят женщины из того мира. В нашем лагере тоже есть представительницы прекрасного пола. Сюда они попадают все еще похожие на самих себя, но буквально через месяц их уже очень трудно отличить от мужчин. Носить длинные волосы очень жарко, да и неудобно, поэтому обычно их отстригают в первую же неделю. Не знаю, почему у той сумасшедшей девушки все еще были волосы - быть может, она попала сюда совсем недавно. Позже лицо покрывается грязью и сажей, которая просто впитывается в кожу, поэтому даже когда умоешься, цвет лица все равно остается пепельно-серым, ну и поведение тоже меняется. В лагере нельзя быть слабым полом, здесь никто этого не признает: не можешь выполнять работу - тебя убьют, и неважно, мужик ты или женщина. А эта женщина… На ней были отглаженные серые брюки, белая блузка, безупречно уложенные волосы, а от кожи пахло лёгким цветочным парфюмом. Насыщенный цвет красной помады на ее губах казался в этих серых стенах невероятным, инопланетным пятном.

Она мельком оглядела мою помятую фигуру, задержав взгляд на окровавленной шее, а затем неожиданно тепло улыбнулась, протягивая мне изящную кисть с аккуратным маникюром:

— Аманда Селс. Департамент юстиции, комиссия по правам осужденных.

Рот у меня закрывается и вновь открывается от удивления. Смотрю на ее белоснежную ладонь, но дотронуться своей грязной, испачканной кровью рукой так и не решаюсь. Не буду.

Аманда ничуть не смущается. Опустив руку, она обращается к Вату:

— Почему дело Николсона не было передано в реестр? Я должна оформить документы на его транспортировку в город.

Что? Какая еще транспортировка?

Ларс Ват недовольно кривится, и на его висках вздуваются вены:

— Это особый случай, госпожа Селс. Парень распространял токсичные препараты внутри лагеря. У нас на этот счёт прямая директива…

— Это не имеет значения, — отрезает она. — Закон «Семи дней» распространяется на любые категории тяжких преступлений. Включая распространение.

Вот черт! Семь дней, я совершенно забыл о них!

— Парень и так засиделся на этом свете, — процедил Ват сквозь зубы.

— Вы оспариваете регламент? — в голосе Аманды звякнула сталь.

— Что вы! Боже упаси. Делайте, что хотите. Вам нужны документы? Сейчас я их подготовлю, — перед представителем высшей власти Ларс бессилен.

Конвойные выводят меня в коридор, и мы встаем у окна, дожидаясь завершения бумажной волокиты. Я прислоняюсь затылком к холодному стеклу, чувствуя, как шея горит огнём. Один из охранников хмыкнул, качнув автоматом:

— Повезло тебе, парень. Целую неделю будешь отрываться на всю катушку.

— Чего мелешь, Фред? — не согласился второй, затягиваясь папиросой. — Жить семь дней с детонатором в заднице и знать, что ровно через неделю тебя усыпят, как паршивую собаку? Да это же чистая пытка!

— Зато походит человеком. Пожрёт от пуза, в чистой постели поспит, с бабами потрахается.

— А толку? Каждую ночь просыпаться в холодном поту и молиться, чтобы завтра не наступало? Лучше уж сразу пулю в затылок — и дело с концом.

— Это приятный бонус. Многие заключенные никогда не получат даже его: умрут где-нибудь в рудниках, и все.

— И им очень повезет.

Охранники спорили и спорили, а я стоял между ними, слушая их сухие, будничные голоса, которые озвучивали ровно то, что разрывало меня изнутри.

С одной стороны, семь дней ожидания собственной казни казались изощрённым адом. С другой… Смерть, только что стоявшая у меня за спиной, отступила на целую неделю. Семь дней жизни. Полноценной, настоящей жизни за пределами этого проклятого колючего забора. Впервые за восемь лет я смогу просто увидеть город.

Сейчас этот закон не кажется мне пыткой. Как быстро меняется мое мнение, стоит только поменять ситуацию и обстановку.

Дверь кабинета открывается, и из кабинета уверенной походкой выходит Аманда, в руках она держит нужные ей документы. Она снова мило улыбается мне, совершенно искренне, будто перед ней стоял не заключенный смертник, а обычный свободный человек.

— Всё в порядке, Хэл. Идем, нас уже ожидает машина.