Семь дней Жизни

— Да.

— Хорошо, Хэл. Ведь твое имя – Хэл? Верно?

У меня хватает сил только на то, чтобы кивнуть, ноги так трясутся, что еще немного, и я просто свалюсь на пол. Я такой трус!

— Твоей задачей будет разносить вот это по местным баракам, — он показывает мне пакетик, наполненный сероватым порошком. Значит так выглядит его супер наркотик? С первого взгляда не отличить от обычной золы.

— Постойте, — внезапно у меня прорезается голос, — вы сказали по местным баракам? Но… я думал… ведь людям нечем платить, вы просто так им…, — не могу нормально договорить ни одной своей фразы.

Мэилс хмурится, не ожидая от меня расспросов.

— Они мне и не платят. Этот порошок просто отход от основного продукта. Он предназначен, ну как бы тебе объяснить, для устранения людей. Сначала порошок действует как самый настоящий наркотик, но уже после третьего – четвертого раза, отказывают органы. Так что сам не пробуй, если, конечно, хочешь жить.

Внутри всё холодеет. Он рассказывал об убийстве так просто, будто речь идет о раздаче хлеба. И самое страшное, я осознаю, что меня это даже не удивляет. В моем мире все это, кажется, почти нормальным.

— Зачем вы мне это рассказали? — вопрос вырывается у меня сам собой, и я сразу же зажмуриваюсь, ожидая гнева Джека, но он не злится.

— Всего лишь для того, чтобы ты не глупил. Порошок нужно будет разносить по вечерам. Тихо, не привлекая лишнего внимания. Человек, которому это предназначено, сам к тебе выйдет. Тебе просто нужно подходить к каждому бараку. Понятно?

— Да, — стараюсь забыть другие слова, кроме короткого слова, обозначающее полное согласие.

— Мне нравится твоя понятливость, Хэл, — он подмигивал мне, а я с ужасом почувствовал, как липкий страх внутри постепенно сменяется глухим оцепенением. Дрожь прошла. Мозг просто отключил эмоции, чтобы спасти психику. — За товаром будешь приходить вечером. Надзиратели не станут тебя останавливать, но особо не светись, и не попадись администрации. До завтра, Хэл.

Меня грубо выталкивают на улицу. Уже очень темно, мне хочется хоть немного постоять и подышать прохладным воздухом, но нужно спешить. Добираясь до своего барака, я стараюсь держаться темноты зданий, но меня все – равно несколько раз засекает патруль, но к моему огромному удивлению, надзиратели просто отворачиваются в другую сторону. Когда это происходит в первый раз, я просто встаю с открытым ртом, и не могу поверить своим глазам. Меня отпускают? Я гуляю после отбоя, а меня отпускают! Мэилс их предупредил на счет меня? Когда он только успел? Второй раз, натыкаясь на патруль, у меня все еще трясутся поджилки, но происходит то же самое. Они не видят меня, вернее, старательно делают вид, что не видят человека, крадущего в тени. Практически у самого барака, меня вновь замечают. На этот раз, собрав всю свою волю в кулак, я открыто прохожу мимо двух курящих надзирателей и захожу в барак. Они даже не шелохнулись. И внутри меня, вопреки всей дикости ситуации, вспыхнул темный, грязный восторг. Давно уже я не испытывал что-либо подобное. Оказывается, работать на Джека не так уж и плохо. Если, конечно, не считать того, что ты разносишь смерть людям. Я отгоняю эти мысли и иду к своему месту.

Все спят. Дневная работа забирает все силы, поэтому добравшись до места сна, заключенные не тратят драгоценного времени на болтовню или игры в карты. Добравшись до своего угла, я рухнул на свой соломенный матрас, но заснуть мне не удается, так как сбоку раздается шепот:

— Ну, как? — это Сэт, видимо, он не спал, ожидая меня.

Мне приходится повернуться к нему:

— Нормально. Ты не поверишь, но пока я шел сюда, меня засекли три патруля, но они сделали вид, что не видят меня. Прикольно, да?

— Угу. Что Джек сказал?

Я сажусь и начинаю говорить шепотом. В принципе, я уверен, что нас не подслушивают, но мало ли…

— Он дал мне задание, теперь каждый вечер, я должен разносить какую-то дрянь по баракам.

— Наркотики? По баракам? — Сэт замирает, испугавшись своего громкого шепота.

— Это не совсем наркотики, — я не знаю, стоит ли все рассказывать, — это что-то другое.

— Не понимаю.

Я вздыхаю:

— Этот порошок… он убивает.

— Как так?

— Не знаю. Джек сказал, что при помощи него, устраняются люди.

— Устраняются? —переспрашивает Сэт.

— Я не знаю, что это значит. Видимо, порошок попадает только к тем, кого пометил Джек.

— Тем, от кого он хочет избавиться. Это как-то странно. Зачем Джеку травить заключенных?

— Или не Джеку? — от собственной догадки у меня мурашки пошли по коже. Но ведь Джек может работать на кого-то. А что, если это администрация заказывает людей? Быть может, именно поэтому, ему позволено так много. Получается, что ему дают имена людей, он их находит, подсаживает на эту дрянь, и через какое-то время они откидываются. Джек просто инструмент. Они убирают неугодных его руками, чтобы не поднимать шума.

Эта мысль была настолько жуткой и логичной, что мне стало холодно. Если это правда, то я стал последним звеном в конвейере смерти.

— Ладно, — я сглотнул подступивший ком. — Надо спать, а то скоро уже подъем.

Откинувшись на матрас, я закрыл глаза. Моральный ужас, осознание того, во что я вляпался, и страх перед завтрашним днем — всё это отступило перед дикой, всепоглощающей физической усталостью. Через минуту я уже спал тяжелым, бессмысленным сном.

Глава 3

Подъём у нас рано. Очень рано. Но все этому радуются. Поутру воздух ещё не успевает раскалиться, нет яркого солнца и всепоглощающей жары. Именно в эти короткие предрассветные часы ты, по-настоящему чувствуешь себя живым, но именно в эти часы умирает больше всего людей. Скорее всего, они умираю ночью, но выносят их обычно перед рассветом, поэтому и время смерти у всех одно — утро.

Сегодняшний день не стал исключением. Из нашего барака вынесли пятерых. Это настоящий рекорд за неделю. Живые молча провожают взглядами застывшие, окоченевшие тела на брезентовых носилках. Кто-то тихо всхлипывал. Я не плачу, уже привык, хотя и знаю двоих из умерших: Кейси, тонкую девчонку, с которой мы прошлым летом таскали кирпичи на стройке, и Патрика, пожилого мужика, который не замолкал ни на минуту, постоянно проклиная лагерь. Вообще-то, ему давно уже пора было умереть. Он постоянно ныл и жаловался на нашу жизнь. Мы с Сэтом как-то даже поспорили, сколько Патрик здесь протянет: я давал месяц, Сэт — полгода. Победа досталась Сэту.

Лица в бараке менялись так быстро, что мы переставили запоминать имена. Люди превращались в серую, безликую массу. Ты закрываешься, не даёшь себе привязаться, потому что знаешь: любого, с кем ты подружишься, рано или поздно уведут. У меня тоже когда-то была своя компания, а потом все исчезли. Один за другим. Пока не остался только Сэт. И мы вновь поспорили, кого из нас двоих заберут первым.

Живот мучительно сжало от голода. Мы напрасно гипнотизируем взглядом вышку с колоколом: сиплого удара гонга в ближайшее время не будет.

У колодца ледяная вода обожгла лицо и плечи. Я уже забыл, каково это — смывать грязь горячей водой, чувствовать запах мыла или намыливать волосы шампунем. И, наверное, к лучшему. Память — это яд, она может довести до уныния. Мне в каком-то смысле повезло больше остальных: попав сюда двенадцатилетним мальчишкой, я просто не успел привыкнуть к хорошей жизни. Мне не о чем было тосковать и не было куда возвращаться.

Завтрак так и не состоялся. Нам велели разбиться на группы и строиться. Вновь на поля? Хорошо еще, что солнце только – только показало свои лучи и на улице все еще чувствуется прохлада, хотя бы пойдем по росе. Мы собираемся у задних ворот, и когда первые группы уже покидают периметр, ко мне подходит один из надзирателей:

— А ты куда собрался? — его голос грубый и напрочь прокуренный, от этого звука мне сразу же хочется убежать и спрятаться, но я остаюсь на месте и непонимающе смотрю на него. — Ты же из ребят Джека? — прохрипел он, наклоняясь ниже. Я быстро кивнул. — Вот и дуй к Джеку, чего в толпе трешься…

— Но мне не говорили…

— Иди, кому сказано! — гаркает он, отпихивая меня в сторону.

Я поворачиваюсь к Сэту, тот лишь неопределённо пожимает плечами и вместе с колонной выходит за ворота. А я остаюсь. Меня никто не пинает, не прогоняет, и никто не орет мне в затылок. Это очень дикое, противоестественное чувство.

Я немного послонялся между пустых строений. Все заключенные заняты своими делами, но большинство из нас сейчас находится за пределами лагеря, на полях, в лесах, в горах. Чувствуя себя мишенью на открытом поле, я в итоге поплёлся к бараку Мэилса. Но войти внутрь не решился, так и стоял у дверей, как вкопанный, пока Джек сам не вышел на крыльцо и не затянуться папиросой.

— Ты чего тут топчешься? — он прищурился, разглядывая меня. — Я ж велел к вечеру быть.

— Надзиратель снял меня с колонны и отправил к вам.

— Во как, — Джек выпустил дым через нос. — Ну, раз пришёл, то заходи, — он пропускает сначала меня, а затем заходит сам.

Внутри находится ещё несколько человек. Я узнаю Тода, правую руку Мэилса, и ещё пару шестёрок. Они смотрят на меня с молчаливой, тяжёлой угрозой. В их глазах читается непонимание моего присутствия здесь.

— Ребята, это Хэл. Теперь он работает с нами, — небрежно бросает Джек, он настроен ко мне вполне дружелюбно, — Садись, — он указывает мне на свободный стул, — Мэйсон, сообрази нам чай.

Парень с ярко-рыжей шевелюрой молча поднимается и вытаскивает из-под стола металлический чайник. Я смотрю на него, как заворожённый. Мэйсон ставит чайник на старую плиту, спираль медленно краснеет, и чайник весело начинает шипел. Этот звук из прошлой жизни буквально парализует меня.

Джек уходит за плотный занавес, который отделяет вторую половину комнаты, и через пару минут окликает меня:

— Хэл, шагай сюда.

Разговор в бараке мгновенно стихает, внутри всё холодеет. Зачем он зовёт меня? После слов Сэта о том, что Мэилс агент Администрации, каждый шаг дается мне с трудом. Меня ведут на допрос? Или сразу в утиль?

— Хэл, ты там оглох? — снова донеслось из-за ткани.

Я сглатываю и несмело отдёргиваю тяжелое полотно. Комната напоминает склад или импровизированную лабораторию: бочки, плотно закрытые мешки, стеклянные банки с тёмной взвесью и ряды тонких химических пробирок.

— Это что?.. — вырывается у меня.

— Здесь творится магия, — хмыкает Джек.

Он действительно варит дурь, и делает это прямо здесь в этом самом бараке.

— Но шмоны… проверяющие штурмуют бараки каждую неделю. Как вы…

— Нас предупреждают за несколько часов, — отрезает мои дальнейшие расспросы Мэилс. — Запомни, Хэл: в этой дыре выживает не тот, кто умеет махать лопатой, а тот, у кого правильные связи.

После этих слов у меня не осталось ни единого сомнения, что Сэт прав. Мэилс работает на верхушку.

Джек Мэилс появился здесь около пяти лет назад и практически сразу же стал местным авторитетом. Его боялись, его уважали, с ним считались. Никогда не понимал почему, и, если честно, сейчас тоже этого не понимаю.

— Тебя ведь упаковали сюда за наркоту, — неожиданно произносит Джек, поворачиваясь ко мне. Его взгляд становится острым, как бритва. — Почему ты не стал глушить дурь здесь?

Мои ладони холодеют. Одновременно меня пугает осведомленность Джека насчет меня, и воспоминания, мне ведь и правда предлагали… люди Мэилса… не так уж и давно.

— Я… я считаю, что наша жизнь тут и без того паршивая, — выдавливаю я из себя, старательно удерживая голос от дрожи. — Зачем делать её ещё хуже? — это только часть правды, всю говорить мне не хочется.

Джек чешет затылок и оценивающе смотрит на меня. А я не могу избавиться от мысли: мне предлагали наркотки, разве это не значит, что меня хотели убить? А Джек даже не пытается что-то скрыть, сам напомнил мне об этом. Как будто бы намекнул. Дышать становится тяжело.

Я же не высовывался! Я делал все по правилам. Почему теперь я на крючке?

— Босс, — в дверном проёме показался рыжий Мэйсон. — Чай кипит.

— Идем, — Джек похлопал меня по плечу, но его пальцы сжимаются на моей ключице слишком сильно. — Хэл, ты теперь в нашей обойме. Будешь делать, что говорят, то получишь бонусы. Вчерашняя прогулка мимо патруля — только начало. Понравилось?

— Есть немного, — я даже не вру.

— Пошли пить чай. Ты, небось, уже и забыл его вкус.

Весь день я провожу в бараке Мэилса. Постепенно парни расслабляются, перестают бросать на меня хмурые взгляды и у нас завязывается что-то вроде дружеского разговора. Я знаю, что все они торчки, как я понял, у Мэилса все, рано или поздно, принимают собственный продукт, так сказать, проверяют его на качество. Ясное дело, что их наркотики, это не смертельный порошок, а что-то иное, более чистое. Мне тоже предложили попробовать, но я отказываюсь, под их общий смех. Пусть смеются, для отказа у меня есть все основания.

После очередной дозы, парни вообще развеселились. Джек куда-то ушел, оставив нас одних. Я тоже немного успокоился. Если честно, мне не удалось вспомнить, когда в последний раз я проводил день, попивая чай и болтая с людьми. Мне на миг становится тошно, сейчас, все остальные втыкают свои лопаты в черную землю, отбрасывают тяжелые камни, таскают бревна… а я сижу в прохладной комнате, в окружении торчков. Не лучше ли мне быть там, на поле?

От размышлений, меня отвлекает знакомое имя. Тод, покуривая сигарету, весело произносит:

— А Барри-то сейчас, наверное, кайфует. Наркоша хренов.

Я ежусь:

— Вы думаете, его сделали семидневником?

— Сто пудов, — отмахивается Тод, но ловит мой непонимающий взгляд и продолжает. — Новый мэр на этой херне помешался. «Каждый осужденный перед смертью имеет право на человеческую жизнь». Раньше-то, как было — пулю в затылок за сараем, и никто не узнает. А сейчас бюрократию развели… Нам даже повезло, что утренним трупам вскрытие не делают, а то за наш серо-розовый порошок нас бы всех на ремни порезали.

Смысл его слов не сразу доходит до меня, но немного поразмыслив, я понимаю. Конечно же, порошок разносят по вечерам, приняв его, человек умирает ночью, и если бы его труп исследовали врачи, то они бы обязательно обнаружили некое химическое вещество. Пошли бы проверки, отчеты. Разве это надо администрации? Бизнес Джека пришлось бы прикрыть.

— И что делают эти семь дней? — тихо спрашиваю я, больше, чтобы отвлечь себя.

— Да всё, — пожимает плечами Тод. — Вывозят за периметр в город. Живёшь в каком-то крутом бараке, жрёшь нормальную еду, пьёшь пиво, можешь с девками гулять. Кароче, отдыхаешь. А на седьмой день тебе пускают газ или делают укол. Всё, комедия окончена.

И Барри тоже умрет, слышу не произнесенную вслух фразу.

Закон под названием «Семь дней жизни» был принят уже довольно давно, еще до моего заключения, но в детстве я его совершенно не знал. Узнал, когда попал сюда. Надзиратели, вскользь упоминают его, когда помещают людей в лагерь, что-то типа: если вы нарушите устав лагеря, то вас убью, но перед этим вы получите семь дней жизни. И все. Об этом правиле обычно забывают, вплоть до нарушения, но и тогда его редко кто выполняет. Ведь никому это не надо. Не им, не нам. В какой-то мере, надзиратели, делают одолжение своим заключенным. Кому захочется прожить семь дней, зная, что, в конце концов, тебя ждет крышка гроба? Уж я бы точно не захотел. Лучше сразу… Новый мэр думает, что борется за права человека, но на деле, получается, все по-другому. Сплошная пытка.

— А как их убивают в конце? – неужели тоже расстреливают?

Тод качает головой:

— Я не знаю, и надеюсь, что никогда не узнаю.

К вечеру заключенные возвращаются, и я иду их встречать. На этот раз они успели на ужин, поэтому настроение у всех лучше, чем вчера. Сэт машет мне рукой, и я бегу к нему. Он грязный, потный, уставший. Глядя на его измождённое лицо, я чувствую жгучий стыд. Парень рассказывает мне, что когда они были на поле, над ними пролетал самолет, это очень всех взволновало. Хоть какой-то намек на цивилизацию.

Я лью воду на Сэта и еще на двух парней, они умываются быстро, смывая только часть грязи. Отмыться полностью, при всем желании, у них не получится. Я не уверен, что Сэту стоит знать про лабораторию Джека, но все – равно все ему рассказываю. Мне просто надо выговориться, замолкаю только тогда, когда речь заходит о законе «Семи дней». К этому времени, мы уже сидим в столовой, в наших руках ложки, а в металлических тарелках гречка. Сэт уплетает ее за обе щеки, а я после двух литров чая и ленивого дня, брезгливо смотрю на это блюдо. Опустошив миску, Сэт внимательно смотрит на меня, после чего задает мне вопрос:

— То есть люди Мэилса раньше уже предлагали тебе попробовать их смертельный порошок?

— Да, — я пододвигаю свою тарелку к Сэту, он несколько секунд смотрит на нее, после чего вновь берет ложку.

— Получается, тебя пытались убрать ещё до этой драки с Барри, — жуя, говорит он.

— Получается так.

— Ты, дружок, крупно влип.

— Я это и без тебя понимаю, — у меня холодеют кончики пальцев. — Но, если Джек хочет меня убить, то зачем он принял меня в свою команду?

Сэт медленно проглатывает остатки каши, опускает ложку в пустую миску и тихо, но емко произносит:

— Чтобы подставить.

Глава 4

Сэт прав, и я знал это с первой секунды. Я не нужен Джеку, меня просто хотят убить. Восемь лет я учился сливаться со стенами, но теперь все пошло крахом. Меня сделали курьером смерти, чтобы наконец-то поймать.

Мне хочется выть и кричать. Чтобы я ни делал, как бы не прятался, финал будет один и тот же. Администрация решила избавиться от меня, и это у них получится при любом раскладе.

К бараку Мэилса я бреду, сглатывая горькие слёзы. Заключённые уже разошлись на ночевку. Мы с Сэтом попрощались так, как будто расставались навсегда. Так оно, наверное, и было. Сколько еще можно тянуть с моей смертью?!

Вдох… выдох… Главное — дышать.

Зайдя в барак, я морщусь от ядовито-жёлтого света единственной лампочки.

— О, Хэл! — Джек отрывает взгляд от каких-то исписанных листов на столе. В его голосе звучит отвратительная веселость. — Заходи, заходи.

Мне указывают на табурет и просят подождать. Через минуту из-за занавески вынырнул Тод, неся в руках стопку маленьких полиэтиленовых пакетиков. Всего двадцать штук. На каждом из них изображена цифра — это номер барака. Быстро оглядываю их, одиннадцатого нет, моего дома в списке нет. Внутри на секунду стало чуточку легче, не знаю, смог бы я принести смерть тем, с кем спал плечом к плечу. Это было выше моих сил.

— Всё запомнил? — спросил Мэилс.

По-видимому, пока я пялился на пакеты, то пропустил его инструкции мимо ушей, но я всё равно быстро киваю и сгребаю пакеты в карманы. Они неприятно шуршат. Этот шорох может меня выдать, поздно вспоминаю, что патрули в курсе моего передвижения, ещё позднее — что меня всё равно убьют.

— Свободен, — Джек снова утыкается в свои бумаги, а Тод бросает на меня быстрый, сочувствующий взгляд.

Я пячусь к двери и выскакиваю в прохладную темноту.

А что, если я не понесу эти чертовы пакеты? Выкину их, закапаю, а Джеку скажу, что все разнес… но это, конечно же, навряд ли прокатит. Люди Мэилса находятся в каждом бараке, и они, наверняка, следят за поставщиками. И если партия не придет, то меня придушат.

Зажав кулаки в карманах, я направился к первому бараку. Мне не надо заходить, просто стоять рядом, тот, кому предназначен этот пакетик, сам выйдет за ним. Так оно и происходит. Дверь тихо скрипит и из щели показывается седая голова с выцветшими, мертвыми глазами. Патруль неподалёку демонстративно развернулся и ушел в противоположную сторону. Мужчина протягивает ко мне свою сухую, дрожащую рука, и я отдаю ему пакетик. Пальцы старика мгновенно сжимаются, и дверь захлопывается.

Всё? Так просто?

В груди затеплилась трусливая, глупая надежда. Если раздача проходит так гладко… может, я смогу протянуть ещё день? Или два?

Один за другим передо мной возникают сгорбленные, искалеченные, больные люди. Они беззвучно тянут свои костлявые ладони за серой золой, совершенно не догадываясь, что вместо кайфа покупают себе билет в могилу. А может, они прекрасно это знают?

Я стараюсь не смотреть им в лица, отворачиваюсь, проклиная всё на свете. Благо, все пакеты предназначались для северных бараков — там жили горнорабочие с рудников. С ними мы пересекались редко: у них были свои ворота, своя столовая и свой ад. Знакомых среди них у меня нет.

Когда пальцы в кармане нащупывают последний пакетик, сердце начинает отчаянно колотиться от дикой радости. Последний! Неужели, я сделал это?!

У девятого барака стоит глухая тишина. Надзиратели даже оставили свой пост, тем самым расчистив мне дорогу. Я подхожу к двери и несколько минут просто стою, ожидая очередной руки. Но ее нет. Проходит минута. Другая. Никого.

Я обеспокоенно обхожу барак и уже собираюсь уходить, как вдруг замечаю в глубокой тени здания скрюченную фигуру.

Ну, наконец-то.

Подхожу ближе. Длинные, спутавшиеся в колтуны волосы полностью заслоняют лицо человека. Его руки плетью свисают почти до колен и покрыты какими-то бурыми пятнами.

— Эй, — шепчу я, протягивая шелестящий пакетик. Моя рука немилосердно трясется. — На. Забирай быстрее.

Заключенный резко вскидывает голову и в полумраке вспыхивают безумные, расширенные зрачки. Это была девушка, тонкая, как ветка, совсем девчонка, превратившаяся в ходячий скелет. Но её глаза… Боже, её глаза просто горят жаждой к жизни.

— Я не хочу умирать, — громко и твердо произносит она.

— Тише! — похолодел я, дико озираясь. — Тсс! Тихо!

Но она совершено не слышит меня:

— Он сказал… он сказал, если я приму это, я умру! — По её грязным щекам текут слёзы. — А я не хочу умирать!

Мозг взрывался от паники.

— Хорошо, хорошо! Успокойся! Я высыплю его, поняла? Высыплю и все закончится!

Я судорожно рву край пакетика и переворачиваю его. Серый порошок тут же высыпается на землю. В следующую же секунду, девушка громко воет, то ли от боли, то ли от страха:

— Нет! Что ты наделал?! — Она кошкой бросается на меня. Тощие, костлявые пальцы выдирают у меня из рук пустой полиэтилен, и увидев, что там ничего не осталось, девушка с нечеловеческой силой вцепляется зубами в мое плечо. Пытаюсь отцепить ее, но у меня это плохо получается, а вот она вгрызается очень умело, через пару секунд, я уже просто ору от боли.

Тут же над нами вспыхивает ослепительный луч прожектора, и со всех сторон слышится топот тяжелых сапог. Но меня это мало волнует. Девушка, рыча, разжала зубы на плече и рванулась к моей шее.

Она сейчас перегрызёт мне сонную артерию! — проносится в голове дикая, абсурдная мысль, от которой мне становится почти смешно.

Подбежавшие надзиратели пытаются оттащить эту ненормальную, но она оказывается очень сильна. Поднимается невообразимый шум, слышатся крики, ругань, какой-то треск, а потом раздается выстрел.

Девушка неестественно всхлипывает и наклоняется назад, я инстинктивно дергаюсь, пытаясь подхватить её, но мне это не удается. Она падает на землю, ее глаза широко раскрыты… Я смотрю сначала на нее, потом на надзирателей. Один из них медленно опускает ружье. Не думаю, что пуля предназначалась именно этой девушке, скорее всего, он просто стрелял на поражение в темноту.

— Что за херня здесь происходит?! — старший конвойный со всей силы рванул меня за грудки, встряхивая.

— Она… она напала на меня, — заикаясь, пытаюсь придумать правдоподобную историю, хотя и знаю, что это все бесполезно.

— Комендантский час! — рычит он, тыча дулом ружья мне в подбородок. — Почему ты на улице?!

— Простите… я…

— Заткнись! — мужчина не дает мне ответить. — За нарушение комендантского часа полагается расстрел. Пошёл!

На секунду я закрываю глаза. Всё произошло так быстро. Я надеялся продержаться хотя бы пару дней, но ловушка захлопнулась в первый же вечер. За какие-то двое суток всё, что я строил восемь лет, рухнуло в прах.

Кажется, Сэт снова выиграл спор.

Часть II. Семь дней. Глава 1

Безвыходных ситуаций не бывает — в конце концов, можно просто умереть.

Солнечный свет заставляет открыть глаза, я дергаюсь и тут же морщусь от боли. Приходится осторожно прощупать пальцами свою шею. Зубы той безумной девчонки впились очень глубоко. Вся левая сторона затылка и плечо затекли, а любое движение головой отдает тупой, ноющей болью. Но я все-таки приподнимаюсь и оглядываю помещение. Обычный лагерный изолятор. На земляном полу валяется мусор, стены сплошь покрыты царапинами и въевшимися в штукатурку рисунками. Не мастера рисовали, а такие же смертники, как я. Ночью, когда меня в наручниках затолкнули сюда и оставили одного, я стал ожидать, чего угодно: удара прикладом в затылок, быстрого суда на месте, пули. Но время шло, а за мной так никто и не пришел. Тогда я сел на деревянную лавку, и мой вымотанный мозг просто отключился.