Семь дней Жизни

Алена Бессонова

Семь дней Жизни

Часть I. Человек с трусливыми глазами. Глава 1

Книга содержит упоминания наркотических веществ и табакокурения, а также сцены насилия, унижения и описания условий заключения, включая применение наказаний к несовершеннолетним.

Текст предназначен для читателей старше 18 лет.

В первый день Бог сказал: «Да будет свет», — и стал свет.

Во второй день — Бог сотворил небо.

В третий — отделил воду от земли.

В четвёртый — солнце, луну и звёзды.

В пятый — рыб и птиц.

В шестой — зверей земных и человека.

В седьмой день Бог не творил ничего. В седьмой день Бог покинул этот мир.

Красный раскалённый шар медленно выползает из-за горизонта и прогоняет последние ночные тени, серое небо начинает синеть. День обещает быть ясным и очень жарким. Я сижу на крыше барака, свесив ноги, и, с восхищением, наблюдаю за рассветом. Под ладонями ощущается еще холодное с ночи, железо, и это единственная прохлада, которая у меня будет, пока не стемнеет.

Сегодня воскресенье, а это значит, что нам, заключённым Лагеря Бишерон, позволено поспать подольше, но это совсем не означает, что работы будут отменены. Скорее наоборот: раз утром ты выспался, днём работай за четверых. Все заключенные это понимают и тянут сон до последнего. Все, кроме меня. Но мне не нужен лишний час сна, потому что встреча солнца — это, пожалуй, единственное удовольствие, которое у меня не могут отобрать, ведь его нельзя отменить приказом и нельзя проиграть в карты. Спокойствие и умиротворение, вот, что ощущаю я, смотря на утренний небосвод. Жаль, что в остальные дни, нам приходится вставать еще затемно, и чаще всего, солнце мы уже встречаем на полях или на рудниках, а там особо не полюбуешься.

Раздаётся удар гонга. Дневные надзиратели сменяют ночную смену и отправляются будить бараки.

День начинается.

Я спрыгиваю на пыльную землю и бегу к колодцу. Скоро вокруг него соберётся толпа, и каждый будет мечтать о ведре холодной воды. Я не ошибся: только мне удается умыться, как за спиной уже гудит сдавленная масса людей. Добраться до воды дадут первой десятке. Надзиратели искренне верят, что пяти минут на утренние процедуры хватает на полсотни человек — при условии, что на всех один колодец и одно ведро, дно которого скоро станет похоже на решето.

Ко мне подскакивает Сэт:

— Спасибо, дружище, что занял место. — Он без лишних слов выливает на себя воду, и его губы растягиваются в счастливой улыбке. — Хорошо! Ну как сегодня рассвет?

— Красивый. Тебе бы стоило его увидеть хоть раз.

— Нет, спасибо. Я лучше посплю лишний час, а на солнце я ещё днём насмотрюсь. Благо, оно так хочет нас сжечь, что даже за облаками не прячется.

Колодец находится почти в середине участка. По бокам от него стоят деревянные бараки и постовые вышки, чуть дальше белеет здание администрации, а за ним начинаются другие участки. Всё это обнесено высоким забором, за которым от нас прячут свободу. Самое интересное, что для всех заключённых свобода лежит где-то на востоке — потому что на запад, в противоположную сторону, мы каждый день уходим на работы, и там для нас уже нет ничего, кроме нее. Вот что собой представляет прославленный Лагерь общего режима Бишерон.

Сюда свозят преступников всех категорий: от убийц до мелких воришек. Отношение одинаковое ко всем — так, по крайней мере, задумано, но, конечно, есть и исключения. Вот только, чтобы стать этим самым исключением, нужно приложить немало усилий и умственных способностей, которыми я, увы, не блещу.

Несколько десятилетий назад правительство решило, что у всех преступников должны быть одинаковые меры наказания. С тех пор в суде никто не смотрит ни на твой пол, ни на возраст. Возрастной порог опустился до двенадцати лет. Наверное, кто-то решил, что в двенадцать ребёнок уже вполне самостоятелен и может нести наказание наравне со взрослыми.

— Подкинем монетку? — Сэт достаёт из кармана штанов потемневший четвертак. Мы нашли его в песке года два назад, наверное, кто-то из надзирателей обронил. — Рудники или поле?

Наша старая игра: угадай, какая работа ждёт тебя сегодня. Вообще-то вариантов больше, чем два, но монета не отличается многогранностью, так что нам приходится себя ограничивать.

Смотрю на небо, оно уже совсем посветлело. От ночи остались только перистые облака где-то на западе, тонкие, как разорванная марля.

— Поле, — констатирую я факт, в такую жару нас точно выведут на открытое место, чтобы как следует помучить.

— Поле - орёл, рудники - решка.

— Кидай уже.

Монета подпрыгивает и падает. Сэт делает попытку поймать ее, но у него не получается, и четвертак зарывается в песок.

— Решка, — он наклоняется, подхватывает монету и суёт обратно в карман.

— Нет, — не соглашаюсь я, — однозначно будут поля.

— Знаю, — кивает Сэт.

Мы уже собираемся идти на построение, когда кто-то грубо хватает меня за плечо и разворачивает на сто восемьдесят градусов.

— Эй! — Я пытаюсь вырваться, но через секунду замираю: передо мной маячит бритая голова и расширенные, почти чёрные зрачки.

— Козёл! Ты меня толкнул!

Это Барри - местный задира. Именно с таких его фраз обычно начинаются все здешние потасовки. Даже не знаю, как ему до сих пор удавалось выходить сухим из воды, ведь любое нарушение устава лагеря серьезно карается и, чаще всего, карается смертью.

— Что? Я? — Я отвожу взгляд в сторону, стараясь не смотреть в эти его черные глаза. Я никогда не иду на конфликт, мне вообще не нужны все эти проблемы.

— Ты видишь здесь другого козла? — Барри на взводе, он заметно нервничает и как-то неестественно дёргается, как будто под комбинезоном его что-то кусает. Хотя, возможно, так оно и есть, здешние блохи ужасно недружелюбны.

У меня перехватывает дыхание. Нет. Неужели он хочет со мной подраться? Я же ничего ему не сделал?

— Нет, — быстро соглашаюсь я с ним. — Не вижу. Ты совершенно прав, другого козла тут нет. Прости, пожалуйста.

Мне не нужны проблемы… Не нужны, совершенно… Я хочу быть тише воды, ниже травы.

Сэт отходит от нас и стоит в стороне. Он не вмешивается в наш разговор — и правильно делает. Я бы на его месте поступил точно так же.

— Какая ты мямля, Хэл! — Удивительно, что он знает моё имя, потому что я не помню, чтобы представлялся ему. — Мог бы и постоять за себя! Ты же мужик! Хотя какой ты мужик — ты тряпка, пыль на моих сапогах. Ничтожество, — бросает он оскорбления в мой адрес.

— Да, ты прав. — Соглашаться со всем, что он скажет, и не поднимать глаз. Может, тогда он успокоится?

— Наверное, и родители твои такие же, — он делает шаг вперёд, наклоняется ближе, и я чувствую его кислый запах. — Мамочка, папочка. Скажи, Хэл, ты хоть помнишь их лица? — Внутри меня что-то дёргается, но тут же замирает. — Да на тебя смотреть противно!

И он плюёт мне в лицо, тёплая слюна ползёт вниз по моей щеке, но я даже не двигаюсь. Барри не ударит первым, он хочет спровоцировать меня, хочет, чтобы сорвался я, тогда и накажут меня. Но я прекрасно знаю правила выживания в этом месте.

Вокруг уже столпилось человек тридцать. Кто-то даже умудряется делать ставки на исход нашей ссоры. Слышу, как за спиной один мужчина говорит другому: «Кто? Хэл? Да этот и до обеда теперь не доживёт».

Я не успеваю испугаться, потому что Барри резко начинает кричать:

— Боже! — Он отчаянно хватается за голову. — Куда катится мир? Тебя прилюдно унижают, а ты готов все стерпеть! Этот лагерь выжигает в нас чувство собственного достоинства! Делает из нас безвольных рабов! — Я поднимаю голову и смотрю на него. Что это с ним? Это уже мало похоже на оскорбление. Больше на крик. — Разве так можно жить? Хэл, скажи, как ты так живёшь? Почему ты им подчиняешься?

Что он творит? Здесь нельзя говорить такие вещи.

Лицо у него красное, на лбу блестят капли пота, а глаза стали совсем безумными. Он больше не контролирует себя и начинает сильно трясти меня за плечи, а я просто стою, хлопая глазами. Да, я с ним согласен, почти с каждым его словом, но я никогда в этом не признаюсь, потому что все ещё хочу жить.

— Не скажешь, конечно, — бормочет парень, — не скажешь. Ты же трус. Настоящий, жалкий трус. — И в следующий миг Барри наотмашь бьет меня по лицу, и я падаю на мягкий песок. Моя губа лопается, и по подбородку начинает течь кровь, а во рту ощущается вкус железа.

Следующую фразу я произношу почти победным голосом, как будто это я только что побил своего врага:

— Ты допрыгался, — и киваю в сторону приближающихся надзирателей.

Затуманенный взгляд Барри на миг проясняется, в нем вспыхивает огонёк страха, наконец-то он понял, что натворил бесповоротную глупость. Не сдержался, хоть и знал, к чему это может привести.

Двое надзирателей подходят к бритоголовому и с двух сторон берут его за локти:

— Ты пойдёшь с нами.

Один из них оборачивается ко мне:

— Твой номер, заключённый?

Я вскакиваю и вытягиваюсь по стойке смирно:

— Заключённый восемьсот шестьдесят первый.

— Теперь ты под особым наблюдением, — сообщает он мне, и затем надзиратели тащат бритоголового в сторону администрации.

— Нет! Я же ничего не сделал! — Барри в панике кидает взгляд то на надзирателей, то на меня.

Сэт уже стоит рядом со мной, он не смотрит, как уводят Барри, и я тоже хочу последовать его примеру, но не могу отвести глаз. Бритоголовый воет от отчаяния, пытается упасть на колени, но его крепко держат за тощие плечи. И мне становится его очень жаль, ведь теперь для него это будет конец.

— Одним ублюдком меньше, — говорит Сэт.

Может, он в чём-то и прав. Барри из тех, кого называют именно так, но заслуживает ли он смерти?

Меня передёргивает. Не стоит думать об этом. Вокруг нас то и дело уводят людей, и ещё никто не возвращался обратно. В лагере царит строгая дисциплина, и правит ею устав. Но люди по своей натуре существа непонятные: то и дело кто-нибудь строит из себя героя и решает устроить переворот. Его, ясное дело, наказывают, чтобы другим был пример. Если нарушение несерьезное (вас ударил обезумевший бритоголовый ублюдок), то заключенному обычно дается еще один шанс, ну а если все намного серьезнее (вы говорили неподобающие вещи в окружении большого количества людей), то вас уже навряд ли, что – либо сможет спасти. Остается только молиться, но кому молиться именно здесь, тоже не совсем понятно.

Барри заталкивают в помещение администрации, дверь за ним со стуком захлопывается, и я, выдыхая горячий воздух, поворачиваюсь к Сэту:

— Пошли в столовую. Гонг был давно.

На сердце тревожно, но я пытаюсь сделать вид, что ничего серьёзного не произошло.

Но это далеко не так.

Глава 2

Слипшийся ком кукурузной каши встал ровно посередине пищевода и мое горло судорожно сжалось, внезапно подкатила тошнота. Чтобы не задохнуться, мне пришлось со всей силы надавить пальцами на кадык и пропихнуть эту сухую массу дальше. Смерть от тарелки баланды - обычное дело в нашем бараке. Умирать за грязным столом, подавившись едой, мне хотелось меньше всего. Глупая, нелепая смерть!

— Тебе крупно повезло, что Барри не удержал свой поганый язык, — прозвучал над ухом хриплый спокойный голос. Рядом со мной на скамью опустился высокий темноволосый мужчина, которого в лагере знали все.

Джек Мэилс.

Сэт тут же замер, не донеся ложку до рта, за соседними столами стих привычный гул. Даже надзиратель, стоявший у засаленного окна, демонстративно отвернулся, разглядывая мутное стекло. У Мэилса - у единственного на всей территории - есть фамилия на бирке и право свободно ходить по столовой во время приема пищи.

— Я всё видел, — Джек опёрся локтями о стол, наклоняясь ближе. От него совсем не пахло лагерным потом, от него пахло дешёвым мылом и сухим табаком. — Драку начал ты. И забрать должны были тебя, а не его.

Я утыкаюсь взглядом в серо-жёлтое месиво в миске, стараясь даже не смотреть в сторону Джека. Он здесь авторитет, с ним водят дружбу даже надзиратели, рядом с ним я никто.

— Угу, — вытолкнул я из пересохшего горла. Утро только началось, а я уже вляпался по самое горло. Почему мне так не везет?

— Ты же понимаешь, дружище, что ужасно подставил Барри, ну и меня заодно, — Джек не повышает тона, но мы с Сэтом просто вжимаемся в скамью, пытаясь врасти в доски. — У нас были общие дела. Так что теперь тебе придётся занять его место.

Я все же вскидываю голову и удивленно таращусь на Мэилса:

— Я? Но я… я не умею. Я не в курсе ваших дел…

Это не совсем правда. Все в лагере знали, что Мэилс каким-то чудом провернул подпольный бизнес прямо под носом у начальства. Но знать и быть втянутым — разные вещи. До этого момента моя безопасность строилась на том, что я даже не пытался узнать какие-либо подробности.

— Ты мне должен, — Мэилс поднялся, легко стряхнув со штанины несуществующую пылинку. — Выбора у тебя нет. Если, конечно, не хочешь примерить на себя деревянный ящик, и это ещё будет оптимистичный расклад для тебя. До вечера. Мои люди тебя найдут.

Он уходит, и шум столовой вновь накрывает меня с головой. Звенят ложки, кто-то гаркает у раздачи, надзиратель грозно подгоняет кого-то дубинкой, но за нашим столом никто не шевелится. Лично мне хочется провалиться сквозь землю. Что, черт возьми, произошло? Мне теперь нужно будет работать на Джека Мэился?

До конца завтрака остаются считанные минуты, и мне приходится зачерпнуть ложкой еще одну порцию каши и, запив её водой, проглотить, не жуя. Неважно, что будет вечером, но если сейчас не заполнить желудок по максимуму, то до заката можно просто умереть от недостатка сил.

Сэт исподлобья смотрит на меня, но молчит, а я буквально физически ощущаю его мысли. Скорее всего, он прикидывает, сколько дней осталось его соседу по нарам. Работа на Джека — гнилое дело. У Мэился происходит постоянная текучка: его люди рано или поздно все равно попадаются, и их жестко наказывают, Барри продержался почти полгода, и это местный рекорд, но с другой стороны… пока ты нужен Мэилсу, тебя не задирают другие зеки, а надзиратели смотрят сквозь тебя. Это может сильно облегчить здешнюю жизнь, но цена все равно слишком высока.

Солнце поднялось над горизонтом огромным диском, превращая воздух в раскалённое желе. Нас формируют в колонны и выводят за западные ворота, на земельные работы в поля. Монетка ошиблась, а мы — нет.

Мне всегда нравились эти первые минуты пути. Если смотреть строго перед собой и не замечать вышек с пулемётами, можно на мгновение представить, что ты просто уходишь отсюда. Настоящий самообман, но только он и спасает от безумия.

Вокруг нас, насколько хватает глаз, простирается растрескавшаяся черная земля. Ни травинки. У нас очень простая и тупая задача: втыкать лопаты и кирки, выворачивать сухие пласты и идти дальше. Зачем? Если бы мы знали. Никто из нас не понимал смысла этой работы, но автоматные стволы за спиной не располагали к философии. Через пять минут такой работы, с лица ручьем течет пот, а легкие обжигает раскаленным воздухом. Никогда не считал себя хилым, но эта работа, рано или поздно, вытрясет из меня дух. Хорошо еще, что на это чертово поле выводят только мужчин, женщинам и детям здесь не место, для них находится другая работа, и я, безусловно, рад, что не вижу их здесь.

— Что думаешь делать? — Сэт вогнал лезвие лопаты в сухую грязь рядом со мной. Мы всегда пытаемся держаться рядом, иногда, простой разговор сильно помогает не упасть духом.

— Выхода нет, — потянул я плечом, вытирая пот локтем. — Придётся работать с Джеком.

— Паршиво.

Я втыкаю лопату в пласт земли. Мысли, от которых я старательно уворачивался все утро, снова накрывают меня с головой.

— Я никогда не интересовался, чем занимались ребята Джека. Видимо, зря. Надо было узнать раньше. Неизвестность сильно меня пугает, - честно признаюсь я.

— Поговаривают, он варит какую-то дрянь, — Сэт говорит тихо, еле шевеля губами и не поднимая глаз от земли. — Препарат какой-то. А его люди поставляет его.

— Кому? — искренне удивляюсь я. У местных не бывает даже лишней корки хлеба, Мэилсу просто невыгодно вести с нами дела. Еще меня удивляет, что Сэт знает о Джеке намного больше меня.

— Кто возьмет. В основном надзирателям, конечно. — Сэт, перехватывает мой немой вопрос про его осведомленность и поспешно добавляет, — Я как-то подслушал, как Джек разговаривал по мобильному, договаривался о доставке каких-то ингредиентов. Да-да, у него есть мобила.

Я замираю на несколько секунд, опершись на черенок. Восемь лет. Я просидел в этом лагере восемь чертовых лет, а Сэт — всего три, и он осведомлен лучше меня. Что за чертовщина здесь происходит? Впрочем, чему я удивляюсь? Я ведь сам выстроил вокруг себя стерильный вакуум, лишь бы ничего не видеть и не слышать.

— Значит, мне придется иметь дело с наркотиками, —горько выдыхаю я, и продолжаю копать землю, пока мой перерыв не заметил один из надзирателей.

— Скорее всего, но тебе же не привыкать, — Сэт вытирает запястьем лоб, оставляя на коже грязную полосу.

О да. Круг замкнулся. Я вернулся ровно к тому, с чего начал. Наркотики. Из-за них я и оказался здесь.

Там, за периметром, в так называемом «цивилизованном мире», законы беспощадны. За травку — изоляция, за повторный проступок — высшая мер наказания.

— Если меня снова засекут с дрянью, мне точно крышка.

— Мэилсу, скорее всего, это известно, — начинает рассуждать Сэт. — Администрация закрывает глаза на его дело, но за тебя они возьмутся основательно. У тебя не будет ни шанса отмазаться.

— За меня они рано или поздно всё равно взялись бы, — я сжимаю деревянный черен до боли в суставах. — Восемь лет, Сэт. Здесь столько не живут.

И это чистая правда. Я был здесь местным призраком, старожилом. Меня привезли в лагерь Бишерон двенадцатилетним мальчишкой, на тот момент я был единственным ребенок среди матерых уголовников и политических преступников. Как я выжил? Очень просто. Я усвоил одно-единственное правило: будь тише воды, ниже травы, выполняй все приказы, и никогда, слышишь, никогда не геройствуй. Так я и делал.

Пока другие поднимали бессмысленные бунты и умирали на сетке под автоматные очереди, я отсиживался в стороне, вычищая командирские сапоги. Когда по вечерам другие пели тоскливые песни о свободе, я затыкал уши и бубнил лагерный гимн, чтобы не сойти с ума от ложных надежд. Я не был героем. Никогда. Я просто хотел дышать. И это работало ровно до сегодняшнего дня. Других уводили, раз за разом, толпами и поодиночке, а на меня не обращали внимания. Но теперь моя привычная жизнь дала трещину. Сначала Барри, теперь Мэилс, надзиратели, которые запомнил мой номер… Моя тень рассеялась. Я вышел на свет, а на свету в этом месте долго не живут.

Сэт качает головой и продолжает копать землю. Он тоже умеет быть в стороне, мы потому и держимся друг друга. И я уверен, что он сможет прожить здесь достаточно долго, сейчас ему чуть больше двадцати, он высок и широкоплеч, здесь таких любят, на них можно возложить самые трудные работы, и Сэт будет выполнять их молча, а потому и выживет… может быть…

Мы копаем до самого вечера, жара постепенно спадает, но духота остается. Когда нас гонят обратно, по сторонам слышатся чужие мечты, кто-то говорит о холодной банке колы, кто-то о кондиционере, кто-то о море… Я не знаю о чем мечтать. Кондиционер? Да я толком не знаю что это! Море? Я никогда его не видел, хотя кто-то сказал, что оно находится совсем рядом. Но я не верю.

Сэт насвистывает какую-то незамысловатую мелодию. Он устал, но не показывает этого, он никогда ничего не показывает. Еще он не показывает, что волнуется за меня, а я-то это вижу. Сэт постоянно бросает на меня тревожные взгляды, наверное, оценивает и гадает, на какой день меня поймают надзиратели. Надо было все-таки дружить с Барри, и поучиться у него этим его штучкам вроде изворотливости, быстроте и хитрости. Он довольно долго смог проработать с Мэилсом, и даже загребли его не за наркотики. И как ему это только удалось? Единственное, чем могу похвастаться я, это – незаметностью. Я незаметный. Но разве этого будет достаточно для того, чтобы остаться в живых?

Нас пригнали обратно уже в полной темноте. Ужин мы пропустили, но кого это волнует? У колодца мы с Сэтом пьем прямо из ведра. Ледяная вода приятно булькает в пустом желудке, а на зубах неприятно скрипит песок. Я сажусь, облокотившись на прохладную стену барака. Кайф. Настоящий, редкий миг физического покоя. Сэт чиркает спичкой. Вспышка на секунду выхватывает его заострившиеся черты лица. Он затягивается самокруткой и протягивает её мне:

— Будешь?

Я беру. Не знаю, откуда у него такая роскошь, наверное, вновь набрал сухих корешков на поле. Это конечно не табак, но дымит нормально. Вполне хватает, чтобы наполнить легкие дымом и раскашляться. Сэт цокает и отбирает у меня самокрутку:

— Ты с Джеком осторожней, поговаривают, он вообще не заключенный. Ну, то есть числится им, а на деле он засланный человек Администрации. Поставлен сюда специально, чтобы контролировать бараки изнутри. Те, кто пытаются с ним спорить или много болтают, не просто в карцер попадают, они вообще из лагеря не возвращаются.

Я нахмурился. Если это правда, то Мэилс — не просто лагерный авторитет, а прямая рука начальства. Настоящий паук в центре паутины.

— По твою душу, — оборвал мои мысли Сэт, кивая куда-то в темноту.

Поворачиваю голову и вздрагиваю. Люди Мэилсона. Два типа, худощавых и высоких подходят к нам. В нос тут же ударяет горько – кислый запах, отходящий от них.

— Ты – Хэл? — спрашивает один из них у меня, я киваю. — Джек Мэилс приглашает тебя к себе.

Началось. Парни не уходят, видимо, они должны меня конвоировать.

Медленно поднимаюсь, мои ноги вмиг становятся ватными. Поворачиваюсь к Сэту, и на моем лице, скрытом от визитеров, проступает настоящий, животный ужас. Сэт смотрел на меня с печальным сочувствием. Хоть мы и приятели, но он мне не поможет, просто не может и не знает как.

Ладно, нужно идти. Джек не любит ждать.

Уже совсем темно, но территория лагеря хорошо освящена. Вообще-то, по правилам, все заключенные должны уже расходиться по своим баракам, а не идти в гости, как делаю я. Но что мне за это будет, если я иду в гости к самому Мэилсу?

Обстановка барака местного наркодилера резко отличается от того, что должно находится здесь по уставу. Обычно бараки пустые, их земельный пол служит для заключенных кроватью, вместо матрасов у нас мешки с соломой. Все спят пластом, тесно прижимаясь друг к другу, так теплее. Ни освящения, ни шкафов, ни тем более каких-то электроприборов в бараках нет, но у Джека все по-другому. Помещение разделено на две половины, вторая скрыта от моих глаз большим занавесом, сделанным из темного, прожженного в нескольких местах, полотна. Наверное, там спальня, а здесь кабинет. Я с любопытством оглядываю просторное, а что самое главное, светлое помещение, под потолком покачиваются электрические лампочки. Несколько секунд, не отрываясь, смотрю на них. Как давно я уже не видел искусственный свет? Наверное, я бы мог долго стоять так и пялиться на яркие точки, но меня отвлекает механический звук, перевожу свой взгляд в сторону и натыкаюсь на… радио. Да, это точно оно. Почти такая же коробочка была и у меня дома… когда-то. Радио транслирует какую-то передачу, слышится смех и голос ди-джея. А жизнь ведь идет.

Джек Мэилс не начинает разговор, пока я полностью не успокаиваюсь, и не перестаю вертеть головой. Видимо, для него не впервой наблюдать за потерянными людьми, которые глазеют на радио, как на самое настоящее чудо света.

— Ну что, нравится? — он сидит за столом и смотрит на меня своим холодным цепким взглядом.

— Да… у вас очень светло, — бормочу я, пытаясь выглядеть хотя б не сильно напуганным.

Меня ведь не убивать сюда привели… или все же убивать?

— У меня нехватка людей, — без предисловий начинает Джек. — За последний месяц я потерял четверых, и ты к этому причастен. Так что теперь ты просто обязан мне помочь.

Он говорит вежливо, но за этой любезностью стояла глухая, беспощадная жестокость. Я понимал это, ведь он сам подставляет своих ребят.

— Ты это понимаешь?

— Да.

— И ты готов мне помочь?

Я хочу молчать вечно, просто не открывать рот и все, но кто-то толкает меня в плечо и мне приходится выдохнуть: