Из школьного туалета – в кровать миллиардера

– Всё, – тихо сказал он. – Это просто ночь. Она кончится.

Она плакала молча, без всхлипов, будто вода вытекала из неё сама по себе. А он сидел неподвижно, чтобы не спугнуть, и Маша подумала, что никто никогда не был рядом с ней так бережно. Даже Лена, которая любила её всем своим шумным сердцем, всегда спасала громко – словами, матом, идеями. А здесь было тихо. И эта тишина держала.

В четверг утром приехал врач – женщина лет пятидесяти, в светлом пальто и с тяжёлой сумкой. Она пахла дорогим мылом и чем-то аптечным.

– Переохлаждение, истощение, ушиб грудной клетки, – резюмировала она после осмотра. – Физически вам повезло. Спать, есть, не мёрзнуть, повторный контроль через несколько дней. И ещё: после попытки суицида нужен кризисный специалист. Это не наказание и не диагноз, а часть помощи.

Маша вспыхнула, но врач уже писала что-то в блокноте.

– Я не сумасшедшая, – тихо сказала Маша, когда врач ушла.

– Она и не сказала, что сумасшедшая, – ответил Альберт. – Давай хотя бы не будем путать помощь с приговором.

В тот день Зоя принесла в комнату пакет с одеждой: тёплые спортивные штаны, длинную домашнюю кофту, носки. Новые. Не из секонд-хенда, не чужие, не заштопанные.

Маша смотрела на них с тревогой.

– Я не смогу за это заплатить, – сказала она.

– Не надо платить.

– Но я не просила.

– А я не спрашивал, – сказал Альберт. – Это не сделка. Ты простудишься в одной футболке.

– Я не люблю, когда на меня тратятся.

– Привыкай, – ответил он слишком быстро и тут же смягчил тон. – Хотя бы на время. Потом будешь ругаться.

Она ничего не сказала, но вечером всё же надела мягкие серые штаны и кофту. Ткань была такой приятной, что от этого хотелось плакать ещё сильнее.

Глава 11. Ложь на чистой простыне

К пятнице Маша поняла, что в роскоши тоже можно задыхаться.

Не от изобилия – от собственной чужеродности в этой жизни.

Она не умела пользоваться кофемашиной на кухне. Не знала, как держать тяжёлый нож для стейка. Сначала даже боялась закрывать за собой стеклянную дверь в душевой кабине – казалось, если слишком сильно потянуть, всё разлетится вдребезги, и тогда станет видно, что она из другого мира, где двери держатся на честном слове и скотче.

Однажды утром Зоя оставила ей завтрак на кухонном острове: омлет, два кусочка красной рыбы, тосты, апельсиновый сок. Маша села на высокий стул и вдруг поняла, что не знает, как к этому подступиться. Красную рыбу она пробовала пару раз в жизни – на Новый год у соседей, когда их пожалели и позвали за стол. Она смотрела на тонкие ломтики и чувствовала себя самозванкой.

– Если не любишь, я уберу, – сказал Альберт, входя на кухню. Он был в рубашке и тёмных брюках, волосы влажные после душа. Вид у него был не сонный, а уже дневной, собранный.

– Я не говорила, что не люблю.

– Ты так смотришь, будто это инопланетянин на тарелке.

Маша опустила глаза.

– Просто я такое не ем.

– Тогда ешь то, что сможешь. Зоя может сделать тебе хоть гречку с котлетой, хоть манную кашу.

– Манную не люблю.

– Уже хорошо. Значит, есть точки опоры.

Он налил себе кофе, прислонился бедром к столешнице и вдруг спросил:

– Тебя ищут дома?

Маша сжала вилку.

– Нет.

Это была ложь. Не то чтобы большая – она и правда не была уверена, ищет ли её мать. Но с утра телефон показывал три пропущенных с неизвестного номера и два – с маминого. Она не перезванивала. Представляла, как услышит хриплый голос: «Ты где шляешься?» И всё. Не тревога, не любовь, не слёзы – только раздражение. От этого звонить было страшнее, чем не звонить.

– Ты можешь не отвечать, – сказал Альберт, видя, как она напряглась. – Я не собираю досье.

– У меня мама… – она замялась. – Нестабильная.

Он кивнул, будто понял больше, чем она сказала.

– А папа?

– Нет.

Это слово далось легче всего. Оно не требовало пояснений.

Днём Маша наконец включила тикток. Сама не знала зачем. Может, чтобы проверить, существует ли всё это по-прежнему, или чтобы наказать себя. Видео всё ещё было. Пятьсот тысяч просмотров. Комментариев столько, что экран приходилось долго листать. «Вот это чучело». «Кто знает школу?» «Такая сама просилась». «Бедная, но смешная». «Почему мне жалко и мерзко одновременно?»

Кто-то сделал нарезку момента, где она наклоняется к унитазу, и наложил музыку. Кто-то сделал мем с её лицом. У паблика появились подражатели. Унижение, как плесень, расползлось за пределы исходного видео и зажило собственной жизнью.

Она не заметила, как в дверном проёме появился Альберт.

– Опять смотришь? – спросил он.

Маша вздрогнула и быстро выключила экран.

– Случайно.

– Нет.

Он подошёл ближе, протянул руку.

– Дай.

– Зачем?

– Дай телефон.

– Нет.

– Маша.

Его голос не стал жёстким, но в нём появилась линия, которую нельзя было перешагнуть. Она нехотя вложила телефон в его ладонь.

Альберт долго смотрел на экран. Маша не видела, что именно он делает. Потом он выключил телефон и положил его на стол.

– На пару часов побудешь без него.

– Это не поможет.

– Поможет хотя бы тем, что ты не будешь добровольно жевать стекло.

– Но все же смотрят.

– Все пусть и смотрят, – сказал он. – А ты нет.

Ей хотелось огрызнуться, что это её жизнь и её позор, но сил не было. Вместо этого она сказала:

– Вы не понимаете.

Альберт сел напротив.

– Объясни.

Она засмеялась – коротко, зло, без веселья.

– Смешно. Все говорят: объясни. Учителя говорят: не реагируй. Подруга говорит: давай я им глаза выцарапаю. Вы говорите: не смотри. А у меня это уже внутри. Понимаете? Не в телефоне. Не в тиктоке. Во мне. Как будто мне кожу содрали и все теперь видят мясо.

Он долго молчал.

– Понимаю частично, – сказал он наконец. – Полностью не могу. Но частично – да.

– Вас тоже заставляли лизать унитаз?

– Нет, – спокойно ответил он. – Меня били в раздевалке за то, что я заикался. Носом в кафель не тыкали, но тоже было неприятно.

Она подняла на него глаза. Он не улыбался. Говорил без театра.

– И что, прошло? – спросила Маша.

– Не совсем. Просто стало тише.

Он поднялся, вернул ей телефон.

– Когда захочешь есть – спускайся. И… если снова полезешь смотреть это, позови меня. Будем смотреть вместе и ругаться.

В тот же день Альберт положил рядом с её телефоном визитку кризисного психолога, которого рекомендовала врач.

– Я не заставляю, – сказал он. – Но номер будет здесь.

Маша сначала хотела выбросить бумажку. Вечером всё-таки согласилась на короткий видеозвонок. Почти весь разговор молчала, зато вместе со специалистом записала простой план на случай, если снова потянет к мосту: не уходить молча, держать телефон при себе, звонить Лене, Альберту или на кризисную линию. На ближайшие недели они договорились о коротких созвонах. Маше всё это казалось формальным и чужим, но номер она сохранила.

В субботу она вышла из комнаты сама. Не потому что поправилась, а потому что сидеть взаперти стало ещё тяжелее. Пентхаус оказался огромным, но не кричащим. В нём было много воздуха, дерева, серых и тёплых песочных оттенков; книжные полки уходили до потолка, у окон висели тяжёлые шторы, у стены стоял кожаный диван, а у окна – чёрный рояль. Рояль в таком доме удивил её больше всего.

Она остановилась возле него.

– Умеете играть? – спросила она у Альберта, который работал за ноутбуком в гостиной.

– Три мелодии и одну позорную версию «К Элизе», – ответил он.

– Зачем тогда рояль?

– Мама любила музыку. После неё остался.

Впервые он сказал о семье не общими словами. И впервые Маша поняла, что в этом большом, тёплом, чистом доме тоже есть мёртвые зоны, куда лучше не лезть.

Вечером они ужинали вдвоём. Зоя ушла, кухня стала тише, за окнами горел город. Маша ела суп и всё время ловила себя на том, что следит за движениями Альберта. Он держал ложку уверенно, говорил мало, но когда говорил, слушать было легко. Слишком легко. Это пугало сильнее, чем если бы он был просто красивым. Красивых она видела в интернете. А вот таких, рядом с которыми не надо притворяться, – никогда.

– Почему вы не спрашиваете про школу? – спросила она.

– Потому что если захочешь, расскажешь сама.

– А если не захочу?

– Тогда не расскажешь.

– Но вам же интересно.

– Конечно интересно. – Он пожал плечами. – Мне интересно, почему у тебя на запястье синяк в форме пальцев. Почему ты вздрагиваешь от звука воды в трубах. Почему, когда в коридоре хлопает дверь, ты перестаёшь дышать. Мне всё это интересно. Но это не значит, что я имею право вытаскивать из тебя слова.

Маша смотрела в тарелку. Сердце билось слишком громко.

– А если я наврала вам всё? – снова спросила она.

– Тогда, видимо, у тебя были причины.

– И вы всё равно мне верите?

– Я верю тому, что вижу, – сказал он. – А вижу я человека, которому очень больно.

Ночью она впервые за долгое время уснула без кошмара. Просто провалилась в тёмную, ровную усталость.

Глава 12. Неделя без школы

К воскресенью Маша начала бояться возвращения сильнее, чем смерти.

Смерть хотя бы была короткой. А возвращение обещало быть длинным, липким, с тысячей взглядов, телефонных камер и кривых улыбок. Она думала об этом с утра до ночи и всё чаще ходила по комнате кругами, словно от этого могла истереть в полу дыру и провалиться в другой мир.

В воскресенье Альберт принёс ей рюкзак. Новый. Чёрный, простой, без крупных логотипов, но явно дорогой.

– Зачем? – спросила Маша.

– Потому что твой старый держался на одной нитке. И потому что ты всё равно рано или поздно вернёшься в школу.

– Я могу не возвращаться.

– Можешь. Но тогда за тебя это решат они.

Она села на кровать, взяла рюкзак на колени, провела пальцами по плотной ткани. У неё никогда не было новой вещи, которую никто не носил до неё. Даже запах у рюкзака был другой – не сырой подвал и не чужой шкаф, а магазин, бумага, пластик, что-то ровное, аккуратное.

– Все будут думать, что я… – начала она.

– Что ты что? – спросил Альберт.

– Что я содержанка. Что вы мне всё купили. Что я… – она сглотнула, – продаюсь.

Он медленно выдохнул, будто сдержал резкое слово.

– Пусть думают. Или не бери. Но, Маша, если ты начнёшь мерить каждый свой шаг чужой мерзостью, они победят ещё до того, как ты войдёшь в класс.

Она молчала. Потом кивнула.

В тот же вечер она впервые за эти дни заговорила с матерью. Позвонила сама. Мать взяла не сразу, а когда взяла, голос у неё был хриплый и злой.

– Ты где?

– У подруги.

– Нагулялась?

– Мам…

– Денег нет, если что.

– Я не за деньгами.

На том конце повисла тишина. Потом мать спросила уже тише:

– Ты живая?

И от этого простого слова у Маши защипало в глазах. Потому что в нём было всё: и опоздавшая тревога, и бессилие, и то, что их жизнь давно сломана так, что даже забота звучит как обвинение.

– Живая, – ответила она. – Я скоро приду за вещами.

– Делай что хочешь.

Мать сбросила. Маша сидела на кровати с телефоном в руке и понимала, что вернуться домой сейчас не сможет. Не после белых простыней, не после тёплой воды, не после чужой тихой заботы. Ей было стыдно за это так же сильно, как за всё остальное.

Вечером Альберт постучал в её дверь, держа две кружки какао.

– Я ненавижу это слово, – сказала Маша, принимая кружку.

– Какое?

– «Скоро». Этим словом все пугают. Скоро вернёшься. Скоро станет легче. Скоро забудется. А вдруг нет?

– Может, и не забудется, – сказал Альберт. – Я бы на забывание не ставил.

– Тогда на что?

– На то, что ты научишься жить рядом с этим так, что оно перестанет командовать.

Они сидели на подоконнике в гостиной. За стеклом дрожал мокрый город, красные огни машин тянулись нитями.

– Вам легко говорить, – сказала Маша. – У вас же всё было.

– У меня? – он усмехнулся. – У меня был очень богатый отец, очень красивая мама, очень дорогая школа и очень много людей, которые при виде меня сначала видели фамилию, а уже потом человека. Не всё, Маша. Просто другой набор проблем.

– Но вас хотя бы никто не снимал в туалете.

– Это да, – признал он. – Тут спорить не буду.

Она посмотрела на него и вдруг заметила, как он устал. Не по виду: внешне Альберт всегда держался прямо, чисто, собранно. Усталость сидела у него в паузах, в том, как он иногда замирал у окна, словно прислушиваясь к чему-то далёкому.

– А вы один живёте? – спросила она.

– Да.

– Совсем?

– Зоя приходит днём. Водитель иногда. Отец – по праздникам, когда надо показать, что у нас семья. В остальное время – да, совсем.

Маша неожиданно для себя сказала:

– Тогда вы тоже врёте всем. Что вам нормально.

Он повернул голову. Несколько секунд они смотрели друг на друга так прямо, что Маше захотелось отвернуться. Но она не отвернулась.

– Видишь, – тихо сказал он. – Уже не одна ты.

В понедельник Маша всё же пошла в школу. Утром её мутило так сильно, что она дважды бегала в ванную и стояла над раковиной, пока её не отпустило. Она выбрала самую простую одежду из новых вещей: тёмные джинсы, серую водолазку, чёрное пальто. Не вызывающе, не богато, просто чисто и по размеру. Волосы собрала в хвост. На запястье – резинка, чтобы было чем дёргать себя за руку, если накроет паника.

У двери она застыла.

– Я не смогу, – прошептала она.

Альберт, уже в пальто, с ключами в руке, не начал убеждать. Только спросил:

– Тебе нужна минута или правда не сможешь?

– Не знаю.

– Тогда сделаем так. Я довезу тебя до ворот. Если скажешь „нет“ – разворачиваемся и едем обратно. Без героизма.

Она кивнула.

В машине было тепло. Маша сидела, вцепившись пальцами в новый рюкзак, и считала светофоры. На третьем светофоре увидела знакомый перекрёсток, на пятом – аптеку возле школы, на шестом – серое здание с облупленной штукатуркой. Сердце подступило к горлу.

– Назад, – прошептала она.

Альберт уже включил поворотник, когда Маша сама себя остановила.

– Нет. Подождите. Нет… Я пойду.

Машина встала у ворот. Альберт заглушил мотор.

– Я буду здесь после уроков, – сказал он. – Даже если ты передумаешь посреди первого урока.

– А если они увидят вас?

– Они и так увидят.

Она открыла дверь и вышла. Холод ударил в лицо. Школьный двор был полон детей. Маша прошла несколько шагов и сразу почувствовала, как пространство вокруг меняется. Шёпот. Повороты голов. Телефоны в ладонях.

Она не обернулась.

Но когда дошла до крыльца, всё-таки оглянулась. Альберт стоял у машины, засунув руки в карманы пальто, и смотрел только на неё. Не на школу, не на людей, не на чужие взгляды – на неё.

Маша впервые за долгое время вошла в школу, не опуская головы.

Глава 13. Возвращение

В коридоре пахло так же, как всегда: хлоркой, булочками из столовой и влажной одеждой.

От этого запаха Маше стало дурно сильнее, чем от утренней тошноты. Он будто вернул её в ту часть себя, где всё ещё работало по старой схеме: последний ряд, не смотреть никому в глаза, не задерживаться в туалете, не поднимать руку, не надеяться. Тело помнило страх даже тогда, когда голова велела идти прямо.

На первом этаже кто-то засмеялся слишком громко. Маша дёрнулась.

У доски объявлений стояла компания из восьмого класса – девчонки с блестящими ногтями и телефоном на вытянутой руке. Увидев Машу, одна шепнула что-то другой. Они обе быстро отвели глаза, но телефон не убрали. Маша почти физически почувствовала, как камера касается её лица.

В раздевалке она нашла свой старый крючок. Чужая куртка рядом. Ничего не изменилось и изменилось всё. Она повесила пальто, долго возилась с рукавами, просто чтобы оттянуть момент, когда надо будет идти наверх.

На лестнице её догнала Лена.

– Машка!

В этом крике было столько облегчения, что у Маши свело горло. Лена налетела на неё, обняла с такой силой, будто хотела проверить, настоящая ли она.

– Ты живая, господи, ты реально живая, – шептала Лена ей в плечо. – Я чуть с ума не сошла. Я уже думала звонить в морг, в полицию, хоть куда.

– Я живая, – сказала Маша. – Тише.

Лена отстранилась. Под глазами у неё лежали серые тени.

– Где ты была?

– Потом.

– Это тот, на тачке? – Лена быстро выглянула в окно лестничного пролёта. – Я его только со спины увидела. Это правда Князев?

– Потом, – повторила Маша. – Пожалуйста.

Лена сжала губы и кивнула. Она умела не лезть, когда понимала, что человек сейчас рассыплется от одного лишнего слова.

Перед тем как идти в класс, Лена достала из рюкзака старый школьный дневник.

– Татьяна Андреевна нашла его за батареей в понедельник после… того вечера. Я забрала и хранила, – сказала она.

Маша провела пальцем по помятой обложке. Несколько страниц были загнуты; она не стала спрашивать, успели ли их сфотографировать. Ответ и так был понятен. По дороге наверх Маша уже отдала медсестре выписку из больницы, поэтому хотя бы недельное отсутствие объяснять не пришлось.

В класс Маша вошла вместе с ней. И это было единственное, что спасло – если бы пришлось переступать порог одной, ноги могли бы подогнуться.

Шум стих не весь, а как будто волной: сначала ближние парты, потом середина, потом дальние. Десятки глаз. Ира ещё не пришла. Коля сидел у окна, смотрел на телефон, но когда Маша появилась, опустил взгляд на парту. Так быстро, будто её появление ослепило его.

Маша прошла на своё место. Последний ряд, как всегда. На столе лежал чей-то стикер. Она перевернула его, не думая, и увидела коряво написанное: «Туалет свободен?»

Рука у Маши сама сжалась в кулак. Лена молча взяла стикер, разорвала на четыре части и засунула в карман.

– Дыши, – шепнула она.

Первым уроком была литература. Татьяна Андреевна, увидев Машу, замялась на секунду, а потом кивнула слишком бодро:

– Тихонова вернулась. Хорошо. Садись.

Ни «как ты», ни «где была». Маше даже стало легче от этой осторожной трусости. Она не выдержала бы сочувствия вслух.

На второй перемене пришла Ира.

Она вошла поздно, как всегда, в светлом пальто, с укладкой, с уверенностью, которую не могла испортить даже память о том самом туалете. Увидела Машу. Остановилась. Губы растянулись в медленной улыбке.