Из школьного туалета – в кровать миллиардера

Когда прозвенел звонок, Маша собрала вещи медленно, специально задержалась, чтобы Лена успела всё организовать. Сердце колотилось как бешеное. Она вышла в коридор: там было многолюдно, все спешили домой.

Коля стоял у выхода, болтал с Пашкой. На плече – гитара в чехле, в руке – скейт. Он был в своей обычной худи, выцветшей, но чистой. Русые волосы, чуть длинноватые, падали на глаза. Маша замерла в трёх метрах, не решаясь подойти.

Лена сделала своё дело: «случайно» задела Колю плечом. Он обернулся, и его взгляд остановился на Маше.

– Ой, извини! – Лена всплеснула руками. – Маша, ты здесь? Коля, ты её знаешь? Мы как раз шли…

– Привет, – сказал Коля, улыбнувшись Маше.

У него были карие глаза цвета кофе с молоком. Маша мечтала утонуть в них.

– П-привет, – выдавила она.

Повисла неловкая пауза. Лена сделала шаг назад, давая им пространство. Пашка тоже отошёл, уткнувшись в телефон.

– Ты… ты сегодня играешь? – спросила Маша, ненавидя себя за глупость.

– Вечером, во дворе, – кивнул Коля. – А ты откуда знаешь?

– Я… мимо проходила однажды. Ты классно играешь.

– Спасибо. – Он улыбнулся шире. – Слушай, ты же из 10-Б, да? Мне Татьяна Андреевна как-то называла твою фамилию, а я забыл.

– Тихонова, – подсказала Маша и почувствовала, как внутри что-то трепещет. Он всё-таки помнил, откуда она.

– Точно, Тихонова. Так ты та самая Маша, которая сочинения лучше всех пишет? – Коля присвистнул. – Татьяна Андреевна сегодня твоё читала. Про Раскольникова. Круто.

– Правда? – Маша не поверила своим ушам. Он не просто помнил её имя – он помнил текст. И ему понравилось.

– Правда. Я сам такие мысли не умею в слова складывать. – Он поправил лямку гитары. – Слушай, а может, ты как-нибудь… ну, если хочешь… придёшь послушать? Я во дворе дома играю, на скамейке. Вечером, часов в шесть.

Маша открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. Лена за её спиной замерла, ожидая ответа.

– Я… да, – наконец выдохнула Маша. – Да, я приду.

– Отлично. – Коля кивнул, улыбнулся ещё раз и вышел на улицу. Пашка пошёл за ним.

Маша стояла, сжимая в руках рюкзак, и не могла двинуться с места.

– Ты гений, – прошептала она Лене.

– Я знаю, – усмехнулась подруга. – Но это ещё не всё. Ты должна сегодня прийти. И не в этом вот… – она показала на мешковатую форму. – У тебя есть что-то другое?

– Платье. Бордовое. Из секонд-хенда.

– Наденешь. И волосы распустишь.

– Но…

– Никаких «но». Это твой шанс, Маша. Не упусти его.

* * *

Дома Маша застала мать на диване полусидя. Та смотрела телевизор, щурясь на яркий свет, и курила сигарету за сигаретой.

– Ты чего так рано? – спросила мать, не поворачивая головы.

– Уроки кончились, – ответила Маша, проходя в свою комнату.

– Пожрать есть чего?

– Нет. Денег не было.

– Ну и иди в магазин, возьми хлеба.

– У меня денег нет.

Мать закашлялась, бросила окурок в пустую банку из-под тушёнки. Потом достала из кармана халата смятую купюру.

– На. Сдачу принесёшь.

Маша взяла деньги. Пятьдесят рублей. Этого хватило бы на хлеб и пачку дешёвого печенья. Она молча ушла, купила всё, что просили, и вернулась.

– Я вечером уйду, – сказала она, ставя пакет на стол.

– Куда? – мать насторожилась.

– Погулять.

– С кем?

– С Леной.

Мать усмехнулась, но ничего не сказала. Ей было всё равно.

* * *

Маша открыла шкаф – старый, с оторванной дверцей – и достала бордовое платье из плотного трикотажа. Год назад оно показалось ей почти нарядным, но надеть его она так и не решилась: слишком облегающее, слишком взрослое, слишком заметное для девочки, которая привыкла исчезать.

Но сегодня она решилась.

Она распустила волосы, надела платье и замерла у зеркала. Отражение стало чужим: как будто кто-то взял её лицо и убрал с него привычную усталость. Маша не увидела красавицу. Увидела только себя – слишком открытую, слишком беззащитную, такую, над которой будет особенно больно смеяться.

В шесть вечера она вышла из дома. Шла к Колиному двору, чувствуя, как ветер холодит ноги: она надела свои единственные туфли – чёрные лодочки на маленьком каблуке, когда-то найденные на помойке. Они жали, но это было неважно.

Во двор она пришла вовремя. Коля сидел на скамейке, перебирал струны. Рядом с ним – Пашка и ещё двое парней. Маша замерла у арки, не решаясь подойти.

– Маша! – Коля заметил её и помахал рукой. – Иди сюда!

Она подошла, чувствуя, как горят щёки. Села на край скамейки.

– Красивое платье, – сказал Коля, и Маша не знала, было ли это комплиментом или просто вежливостью.

Он играл. Аккорды лились в холодный вечерний воздух, разбивались о стены домов и возвращались эхом. Маша слушала, смотрела на его пальцы, на то, как он улыбается, когда берёт нужный аккорд. И думала, что этот момент она запомнит навсегда.

Потом Пашка начал травить анекдоты, парни засмеялись. Маша смеялась тоже, хотя не всегда понимала шутки. Просто ей было хорошо. Впервые за долгое время.

Когда стемнело, Коля сказал:

– Проводить тебя? Темно уже.

– Не надо, я сама, – ответила Маша, хотя внутри хотела крикнуть: «Да, да, проводи!»

Она встала, попрощалась, пошла к выходу из двора. И тут столкнулась с Ирой.

Ира стояла под фонарём, с телефоном в руке, и смотрела на Машу с таким выражением, будто перед ней выполз таракан.

– О, смотрите, кто к нам пришёл, – протянула она. – Швабра в платье. Коля, ты знаешь, что это за птица?

– Ира, отстань, – устало сказал Коля.

– Я просто спросила. – Ира пожала плечами. – Ты же знаешь, какая она? Вся школа знает.

Маша опустила голову и быстро пошла прочь. Не оборачивалась. Но слышала, как Ира смеётся ей вслед.

Всю дорогу домой она плакала. Ветер сушил слёзы раньше, чем они успевали упасть.

Но она решила: это не конец. Она придёт снова. Потому что Коля сказал, что у неё красивое платье. Потому что он играл для неё. Потому что, может быть, когда-нибудь, совсем немного, он сможет её полюбить.

Этой надежды хватило, чтобы не сломаться.

В ту ночь Маша написала в дневнике новое стихотворение. Оно начиналось так:

«Ты играешь, а город молчит,

Фонари зажигаются поздно.

Я хочу, чтобы ты научил

Меня верить, что не всё серьёзно».

Она не знала, что это стихотворение станет последним, написанным до того, как её мир рухнет окончательно.

Глава 5. Холодный душ наяву

Та неделя после вечера во дворе стала для Маши самой светлой и самой тревожной за последние годы.

Светлой – потому что Коля теперь здоровался с ней в коридоре каждый день. Не просто кивал, как раньше, а останавливался на секунду, смотрел в глаза и говорил: «Привет, Маша». Один раз даже спросил, как дела. Она ответила, что нормально, хотя внутри всё пело. А он улыбнулся и пошёл дальше.

Тревожной – потому что Ира это заметила.

Ира не прощала чужой радости. Особенно если эта радость появлялась у тех, кого она уже назначила пылью под ногами.

Всё началось с мелочей.

Во вторник на уроке истории Светлана Борисовна вызвала Машу к доске рассказывать про первых Романовых. Маша выучила материал – она всегда учила, потому что это был единственный способ получить хоть какую-то оценку выше тройки. Она рассказывала уверенно, с датами, деталями и причинами первых реформ. Светлана Борисовна уже открыла рот, чтобы похвалить, но Ира опередила её.

– Ольга Васильевна, – Ира нарочно назвала Светлану Борисовну чужим именем, но та даже не поправила её, – а можно спросить? Откуда у Маши такие познания? В интернете начиталась?

– Я из учебника, – тихо сказала Маша.

– Ага, из учебника, который ты в библиотеке берёшь? – усмехнулась Анфиса. – Там же пыль столетняя.

– Девочки, не отвлекайтесь, – Светлана Борисовна сделала слабую попытку навести порядок, но её голос утонул в хихиканье.

– А я слышала, – вставила Кристина, – что она дома вообще не учится. У них там вечно пьянка.

– Кто вам такое сказал? – Маша почувствовала, как земля уходит из-под ног.

– Все знают, – пожала плечами Ира. – Ты живёшь в общаге, где алкаши и наркоманы. Неудивительно, что ты такая.

Светлана Борисовна вздохнула, посмотрела на часы и сказала:

– Маша, садись. Четыре. За то, что дала сорвать ответ.

– Я не перебивала, – прошептала Маша, но учительница уже не слушала.

Она села на место, сжала руки в кулаки под партой. Слёзы жгли глаза, но она не позволила им упасть. Не здесь.

В среду на большой перемене Маша пошла в библиотеку – единственное место в школе, где её не трогали. Библиотекарша, пожилая женщина с добрыми глазами, называла её «милая» и давала книги сверх лимита. Маша брала классику – Достоевского, Толстого, Чехова. В этих книгах было понятно, кто прав, кто виноват, и всегда находился кто-то, кто протягивал руку падшему.

В этот раз она искала сборник стихотворений Ахматовой. Библиотекарша сказала, что книгу только что вернули, и Маша пошла к стеллажу в дальнем углу.

Когда она протянула руку к полке, кто-то сзади дёрнул её за волосы. Сильно, так что голова мотнулась назад.

– Ой, извини, – раздался голос Риты. – Я не заметила, что здесь кто-то есть.

Маша обернулась. Рита стояла с невинным лицом, но в её глазах горели злые огоньки.

– Ты специально, – сказала Маша.

– Что ты, что ты, – Рита покачала головой. – Я просто проходила. А ты тут… книжки читаешь. Ботаничка.

– Отстань, – Маша взяла Ахматову и пошла к выходу.

– Смотри, не споткнись, – крикнула Рита ей вслед. – А то упадёшь в лужу, как в прошлый раз.

Маша не обернулась.

В четверг случилось то, что она запомнила надолго.

У них была физра на улице – осень выдалась тёплой, и Сергей Иванович решил, что пора сдавать нормативы по бегу. Маша переоделась в свои длинные треники и вышла на стадион.

– Тихонова, ты опять в этих мешках? – рявкнул физрук. – Снимай, бегать в таком неудобно.

– Мне удобно, – ответила Маша.

– Я сказал – сними! Или иди в раздевалку и переодевайся в шорты, как все.

Маша посмотрела на девчонок. На Ире были модные легинсы, на Анфисе – короткие шорты. У всех были красивые, ухоженные ноги. У Маши – худые, бледные, с синяками, которые она не помнила, откуда взялись.

– Я не могу, – прошептала она.

– Можешь, – жёстко сказал Сергей Иванович. – Не выделывайся.

– У неё, наверное, ноги кривые, – громко сказала Кристина. Девчонки засмеялись.

Маша стояла посреди стадиона, чувствуя на себе десятки взглядов. Даже обычные ребята, которые обычно не замечали её, теперь смотрели с любопытством: что будет дальше?

Она медленно стянула треники. Ноги дрожали от холода и стыда. Кожа была бледной, почти синей; колени, разбитые после падения, саднили; на голенях темнели старые синяки, и Маша не помнила, откуда они взялись.

– Ого, – присвистнул кто-то из парней.

– Фу, какие страшные, – громко сказала Анфиса.

– Бегом! – скомандовал Сергей Иванович, не дав Маше опомниться.

Она побежала. Ветер хлестал по голым ногам, сзади слышался смех. Она не оборачивалась. Бежала так быстро, как могла, лишь бы скорее закончить. На финише она упала – не удержала равновесия, и её вырвало прямо на траву. От перенапряжения, от голода, от стыда.

– Ну и видок, – сказал Сергей Иванович, глядя на неё с брезгливостью. – Иди в раздевалку, отмойся.

Она пошла. Одна. Никто не подошёл, не спросил, жива ли.

В пятницу случилось то, что переполнило чашу.

В соцсетях появился паблик. Назывался он просто – «Швабра 10-Б». На аватарке была фотография Маши, сделанная тайком во время урока: Маша спала на парте, уткнувшись лицом в сложенные руки, рот был приоткрыт, волосы растрёпаны. Кто-то пририсовал ей усы и корону из мусора.

В паблике постили фото и комментарии. «Как она ест бутерброд – замедленная съёмка». «Её кроссовки из девяностых». «Платье с помойки – новый тренд?». «У неё папа сидит, я слышал». «Она вообще моется?».

К вечеру пятницы у паблика было уже три тысячи подписчиков. Вся школа знала. Некоторые ставили лайки. Некоторые писали в комментариях «фу», «бомжиха», «пусть сдохнет».

Маша сидела в своей комнате, смотрела на экран телефона и не верила своим глазам. Потом перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку и завыла – глухо, отчаянно, так, чтобы мать не услышала.

Она не знала, что делать. Жаловаться? Бесполезно. Классная сказала бы: «Удали телефон и не читай». Учителя видели, но молчали. В полицию? На смех поднимут.

Лена прислала сообщение: «Машка, я в шоке. Это Ира, я уверена. Давай завтра к директору пойдём?»

Маша ответила: «Не надо. Станет только хуже».

«Но так же нельзя!»

«Можно. Уже можно».

Она выключила телефон, положила его на тумбочку экраном вниз, чтобы не видеть уведомления. Потом встала, подошла к окну. За окном было темно. Фонари во дворе общаги горели через один, и двор казался чёрным провалом.

«Почему они меня так ненавидят? – думала Маша. – Что я им сделала? Я никому ничего не украла, никого не предавала, не лезла к ним в жизнь. Я просто хочу учиться. И иногда – поесть. Почему для них даже это слишком много?»

Она не находила ответа.

Глава 6. Точка кипения

В субботу утром Маша проснулась с твёрдым решением.

Она пригласит Колю погулять. Сама. Не через Лену, не случайно. Возьмёт и напишет.

Это решение пришло не из смелости – смелости у неё не было. Оно пришло из отчаяния. Потому что если она сейчас не сделает хоть что-то, что принадлежит только ей, она задохнётся. Аудитория паблика «Швабра» росла, подписчиков стало уже пять тысяч, и под новым фото, которое кто-то из свиты сделал в тот вечер во дворе, было написано: «Коля, ну ты даёшь! С кем ты гуляешь?»

Коля на комментарий не ответил. Маша не знала, видел ли он его. Но она боялась, что он мог поверить. Что он мог отвернуться.

Она взяла телефон. Пальцы дрожали. Она набрала сообщение:

«Привет, это Маша из 10-Б. Может, погуляем сегодня? В парке, в шесть?»

Перечитала раз десять. Слишком коротко? Слишком навязчиво? Или слишком робко? Она добавила смайлик – улыбающееся солнце. Потом удалила. Потом снова добавила. Потом нажала «отправить», зажмурившись, будто прыгала в прорубь.

Сердце колотилось так, что, казалось, выскочит из груди.

Ответ пришёл через час. Час, который Маша провела, сидя на подоконнике, кусая губы и перечитывая своё сообщение снова и снова, ища в нём ошибки.

«Да, без проблем. В шесть у парка?» – написал Коля.

Маша выронила телефон. Потом подхватила его, перечитала сообщение трижды, чтобы убедиться, что оно ей не мерещится. Потом прижала телефон к груди и зажмурилась.

Он согласился. Он согласился! Коля Баженов, её мечта, герой её стихов и снов, согласился пойти с ней гулять.

Она спрыгнула с подоконника и чуть не закричала от счастья. Но сдержалась – мать спала после вчерашней пьянки, и будить её было смертельно опасно. Вместо этого она подбежала к зеркалу, посмотрела на себя – растрёпанную, с красными глазами после бессонной ночи – и прошептала:

– Ты сможешь. Это твой шанс.

Весь день она готовилась.

Она вымыла голову дешёвым шампунем, который пах чем-то химическим, зато чистым. Высушила волосы полотенцем – фена не было. Они легли мягкой волной, и Маша расчесала их, представляя, как Коля коснётся их кончиков.

Она снова достала бордовое платье. Надела его, посмотрела в зеркало. Рёбра всё так же выпирали, но если не поворачиваться боком, было терпимо. Она нашла в ящике старый пояс – тонкий, чёрный, когда-то принадлежавший матери – и затянула его на талии. Так фигура казалась более женственной.

Туфли-лодочки – те самые, с помойки – она почистила влажной тряпкой. Они всё ещё жали, но других всё равно не было.

Косметики у неё не было. Она кусала губы, чтобы они стали краснее, и щипала щёки, чтобы появился румянец. Вместо духов – капля ванильного экстракта на запястья. От запястий пахло выпечкой.

В пять часов она уже была готова. Оставался час. Она ходила по комнате из угла в угол, переставляла книги на полке, поправляла скатерть на столе – лишь бы чем-то занять руки.

В пять тридцать она взяла розу. Цветок стоил последних денег, которые она откладывала на обед. Роза была красной, с ещё нераскрывшимся бутоном. Маша завернула её в газету, чтобы не помялась, и положила в пакет.

– Я ушла, – сказала она матери.

Мать лежала на диване с открытыми глазами, смотрела в потолок. Сегодня она была трезвой – по крайней мере, пока. Она повернула голову, окинула дочь мутным взглядом.

– Куда вырядилась?

– Гулять.

– С мальчиком?

– С подругой.

Мать усмехнулась. Она знала, что Маша врёт, но не стала допытываться. У неё были свои демоны.

– Не возвращайся поздно, – только и сказала она.

Парк был пуст.

Осенний ветер срывал последние листья с деревьев, и они кружились в воздухе, как уставшие бабочки. Фонари ещё не зажгли, и аллеи тонули в серых сумерках. Маша пришла за десять минут до шести. Села на скамейку у входа, положила пакет с розой рядом.

В шесть пришёл Коля. Один.

Он был в своей обычной худи, джинсах, кедах. Гитары с ним не было. Увидев Машу, он улыбнулся – той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени.

– Привет, – сказал он, садясь рядом. – Ты рано.

– Волновалась, – призналась Маша и тут же пожалела о своей честности.

– Я тоже, – ответил Коля, и она не поняла, шутит он или говорит серьёзно.

Они посидели молча несколько секунд. Тишина была неловкой, но не тяжёлой. Маша слышала, как стучит её сердце.

– Это тебе, – сказала она и протянула ему розу.

Коля удивился. Взял цветок, повертел в руках.

– Спасибо. Красивая.

– Я хотела… – Маша запнулась. – Я хотела сказать, что мне нравится, как ты играешь. И что ты… добрый.

– Спасибо, – повторил он. – Ты тоже добрая. Я видел, как ты кормила котят возле школы. И как помогла первоклашке, когда он упал.

Маша не знала, что он это видел. Её сердце забилось ещё быстрее.

– Пойдём, пройдёмся? – предложил Коля, вставая.

Они пошли по аллее. Коля нёс розу в руке, и Маша чувствовала себя почти счастливой. Они говорили о школе, об учителях, о книгах. Коля признался, что не любит читать, но ему нравится, когда ему читают вслух. Маша сказала, что могла бы почитать ему свои стихи. Он улыбнулся.

– Стихи? Ты пишешь стихи?

– Немного.

– Прочитаешь как-нибудь?

– Может быть.

Они дошли до фонтана. Фонтан не работал, в чаше лежали сухие листья. Маша остановилась и посмотрела на Колю. Он стоял рядом, такой близкий, такой желанный.

– Коля, я… – начала она.

– Слушай, – перебил он. – Я телефон забыл в школе. Тут рядом. Зайдём на пару минут? Я быстро.

Маша не хотела идти в школу. В школе было темно, пусто, страшно. Но Коля смотрел на неё с надеждой, и она не могла отказать.

– Хорошо, – сказала она.

Они пошли к школе. Здание возвышалось тёмной громадой, окна были погашены. Коля открыл дверь – она оказалась незапертой, уборщица ещё работала на втором этаже.

– Быстро, – шепнул он и повёл её за собой.

Они прошли мимо раздевалки, мимо столовой. Коля свернул в коридор первого этажа – тот самый, где был туалет. Маша напряглась.

– Там же нет классов, – сказала она. – Там туалет.

– Мой друг ключи оставил, – ответил Коля, не оборачиваясь. – Он сейчас там.

Он открыл дверь.

Внутри горел свет. И там стояли они – Ира, Анфиса, Кристина, Рита и двое парней с телефонами в руках.

Маша замерла на пороге. На мгновение сердце будто остановилось, а потом забилось с такой силой, что заложило уши.

– Заходи, Тихонова, не стесняйся, – сказала Ира, улыбаясь. – Мы тебя заждались.

Маша повернулась к Коле. Он стоял, опустив глаза. Не смотрел на неё. Не защищал.

– Коля? – прошептала она.

– Извини, – тихо сказал он. – Она сказала, что если я не приведу тебя, они выложат мои старые фото. Дурацкие. Я не хотел.

Маша смотрела на него – на его виноватое лицо, на его дрожащие руки – и понимала, что её сказка кончилась. Не хеппи-эндом. Туалетом.

Ира подошла, выхватила розу из Колиных рук. Сломала стебель, бросила цветок на пол, наступила каблуком.

– Розы тебе не нужны, швабра, – сказала она. – Твоё место в сортире.

Дверь за спиной Маши захлопнулась.

И началось то, что она будет вспоминать всю жизнь.

Глава 7. Туалет

Дверь за спиной Маши захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Щёлкнул замок – кто-то из парней повернул ключ. Теперь выхода не было.

Внутри туалета горел яркий, безжалостный свет. Лампы дневного освещения выхватывали каждую деталь – облезлую кафельную плитку на стенах, ржавые трубы под потолком, грязные раковины с подтёками. Три унитаза прятались в старых кабинках: у двух кабинок двери давно сорвали, а третья висела косо, на одной петле. Воняло хлоркой и чем-то кислым, застарелым.

Маша стояла у порога, прижавшись спиной к двери, и смотрела на них. На Иру – королеву в дорогом пальто и идеальной укладке. На Анфису, Кристину, Риту – её свиту, безликую и послушную. На двух парней – она знала их в лицо, но не помнила имён. Они были из параллельного класса, всегда ходили за Ирой, как привязанные. В руках у них были телефоны – уже направленные на Машу.

И на Колю. Коля стоял у раковины, опустив голову, спрятав руки в карманах худи. Он не смотрел на Машу. Он смотрел в пол, и его уши горели красным – от стыда? От страха? Маша не знала. И уже не хотела знать.

– Ну что, швабра, – Ира сделала шаг вперёд, – не ожидала?

Маша молчала. Говорить было нечем. Внутри всё сжалось в ледяной ком, который не давал дышать. Она смотрела на растоптанную розу на полу – красные лепестки смешались с грязной водой, натёкшей с мокрой обуви.

– Ты реально думала, что такой, как Коля, пойдёт гулять с такой, как ты? – Ира усмехнулась, повернулась к нему. – Покажи ей, как ты меня любишь.

Коля не шевелился.

– Коля, – голос Иры стал жёстче. – Я сказала – покажи.

Он поднял голову. Его глаза встретились с Машиными на секунду – в них было что-то похожее на извинение, но Маша уже не верила в извинения. Он подошёл к Ире, взял её за талию и поцеловал.

Долго. Открытым ртом. Прямо перед Машей.

Ира обвила его шею руками, прижалась всем телом, и они целовались так, будто были одни в комнате. Будто Маши не существовало. Языки, вздохи, лёгкий стон – всё это врезалось в мозг, как раскалённое железо.

Маша смотрела. Она не могла отвернуться. Её тело заледенело, но слёзы уже текли по щекам – горячие, солёные, бессильные. Она слышала, как парни перешёптываются, снимая видео. Слышала, как Анфиса хихикает. Слышала, как Рита говорит: «Смотри, как она плачет, клоунесса».

Когда Ира отстранилась от Коли, её губы блестели, а глаза победно сияли.

– Видела, швабра? – сказала она. – Он меня любит. А ты – никто.

Маша не ответила. Она стояла, прижавшись к двери, и пыталась стать маленькой, невидимой, раствориться в воздухе.

– А теперь, – Ира подошла ближе, – мы хотим кое-что тебе показать. Помнишь паблик «Швабра»? Это мы придумали. Все фото – наши. Все комментарии – тоже наши. Ты думала, тебя ненавидит вся школа? Это мы заставили их тебя ненавидеть.

Она щёлкнула пальцами. Анфиса достала из сумки Машин дневник – тот самый, старый, потрёпанный, который Маша забыла в классе.

– А это что? – Ира взяла дневник, пролистала. – О, стихи. «Ты играешь, а город молчит…» Коля, это про тебя, представляешь? Наша швабра сохнет по тебе.

Коля не поднял головы.

– Кристина, – Ира протянула дневник, – зачитай вслух. Всем будет весело.

Кристина взяла дневник, откашлялась и начала читать громко, с выражением, нараспев:

– «Я хочу, чтобы ты научил меня верить, что не всё серьёзно…» Ой, как трогательно! «Твои пальцы на струнах, мои – на стекле…» Какая поэтесса!

Парни засмеялись. Анфиса захлопала в ладоши. Ира улыбалась, наслаждаясь моментом.

Маша закрыла глаза. Ей казалось, что она сейчас умрёт. Прямо здесь, на грязном кафельном полу, от разрыва сердца. Она слышала свой пульс в ушах – слишком громко, слишком быстро.

– Ладно, хватит, – сказала Ира, забирая дневник. – Это мы потом в паблик выложим. А сейчас – главное представление.

Она подошла к Маше, взяла её за подбородок и заставила поднять голову. Пальцы Иры были холодными и пахли дорогим кремом.

– Ты же из унитаза пьёшь, мы знаем. Вся школа знает, как ты жрёшь в кабинке. Давай, докажи.

– Что? – прошептала Маша.

– Лизни унитаз, – чётко сказала Ира. – Ободок. Языком. Мы снимем, выложим, и ты наконец займёшь своё место.

– Нет, – выдохнула Маша.

– Нет? – Ира сделала вид, что удивилась. – А ты думаешь, у тебя есть выбор?

Она кивнула парням. Они подошли, схватили Машу за руки, за плечи, потащили к ближайшему унитазу. Она попыталась вырваться, но они были сильнее. Гораздо сильнее.