Из школьного туалета – в кровать миллиардера

Маргарита Кирова

Из школьного туалета – в кровать миллиардера

Глава 1. Утро вечера мудренее

За десять минут до звонка будильника Маша уже сидела на краю дивана и проверяла школьную блузку. Ткань всё ещё была сырой. Если к первому уроку не высохнет, Ира заметит. А если Ира замечает хоть что-нибудь, день можно считать испорченным.

Тело будило её раньше звонка не из прилежания – из страха. Она лежала на узком диване, который когда-то был её детской кроватью, и смотрела в потолок с жёлтыми разводами. Сверху, этажом выше, опять подтекало. Из соседней комнаты тянуло перегаром: там, на продавленном диване, спала мать, свалившись прямо в одежде.

В комнате было холодно. Батареи в общежитии грели через раз, и октябрьское утро встречало Машу липкой сыростью, которая пробиралась под одеяло. Она села, кутаясь в старенький халат, и поставила босые ноги на пол. Линолеум был ледяным – Маша вздрогнула, но не вернулась в постель. Некогда.

Из крошечной кухни, которую они делили с двумя другими семьями на этаже, доносился кашель: тётя Клава из сорок пятой комнаты опять курила у форточки, хотя у неё был рак лёгких. Маша прошла мимо, поздоровалась шёпотом, налила воду в чайник. Чайник был старый, советский, с отбитой ручкой, и грелся вечность. Она стояла, смотрела в мутное окно и слушала, как где-то за стеной плачет ребёнок: у семьи из тридцать девятой комнаты был младенец, который орал каждую ночь.

– Могла бы спать, – пробормотала тётя Клава, выпуская дым в форточку. – Чего вскочила ни свет ни заря?

– Школа, – коротко ответила Маша.

– А-а, – кивнула женщина и больше не спрашивала.

Маша вернулась в комнату. Мать спала на диване лицом к стене, накрывшись старым пальто: одеяла вчера не хватило, а последние деньги она выпила и новое не купила. Маша на цыпочках прошла к тазу у батареи. Там, в холодной воде, отмокала её школьная форма – единственный приличный комплект на весь год: тёмно-синяя юбка, белая блузка, жилетка. Всё куплено два года назад в секонд-хенде, и юбка уже стала коротковата, но Маша подвернула подол внутрь и подшила так, что никто не замечал. Кроме тех, кто замечал всё.

Вода в тазу была мыльной и мутной. Маша выстирала форму вчера вечером, но не выжала как следует, и теперь ткань оставалась сырой. Она отжала блузку, приложила к щеке – холод пробрал до зубов. Ничего, подсохнет по дороге.

Она одевалась перед маленьким трюмо, которое два года назад вытащила с помойки. Зеркало было мутным, в пятнах, и, может быть, поэтому смотреться в него было чуть легче. Чёткое отражение требовало ответа. А Маша не знала, что ответить своему отражению.

Из зеркала смотрела бледная девочка с огромными серыми глазами, слишком светлыми волосами и тонкими чертами, которые при другом свете могли бы показаться красивыми. Но Маша давно привыкла видеть не это. Она видела худобу, синеву под глазами, торчащие ключицы и словно слышала хором все школьные прозвища сразу. Швабра. Моль. Бомжиха. После такого трудно верить в красоту – даже если она вдруг смотрит тебе прямо в лицо.

Маше недавно исполнилось восемнадцать. В десятом классе она оказалась позже большинства: два учебных года потерялись из-за переездов и длительных пропусков, один из них пришлось проходить заново, когда мать сорвалась особенно тяжело. Формально Маша уже была совершеннолетней. По ощущениям – всё ещё человеком, которому слишком редко позволяли решать за себя.

Она собрала волосы в низкий хвост: чем незаметнее, тем безопаснее. Краситься было нечем: почти пустой тюбик туши Лена отдала ей ещё весной, и тушь давно засохла. Но дело было даже не в ней. Машу пугало другое: стоит стать чуть заметнее – и кто-нибудь обязательно решит поставить её на место.

– Мать, я ушла, – сказала она громче обычного.

Мать не ответила – только перевернулась на другой бок и всхрапнула.

Маша взяла сумку – старый рюкзак с оторванной лямкой, которую она пришила синей ниткой. Проверила, на месте ли дневник, пенал, сэндвич – два куска хлеба с плавленым сырком, купленным по акции. На сырок ушли последние деньги, отложенные на обед. Хлеб уже начал черстветь, но это неважно. Главное – не голодать.

Выйдя из общежития, Маша глубоко вдохнула холодный утренний воздух. Район был серым: панельные пятиэтажки, гаражи, лужи. Ни деревьев, ни скамеек, ни нормального тротуара. До школы нужно было идти сорок минут. Автобус стоил тридцать рублей, а у Маши в кошельке лежало двадцать семь. На хлеб. Поэтому она шла пешком. Каждое утро. В любую погоду.

Она шла быстро, чтобы не замёрзнуть. Ветер дул в лицо, и сырая блузка липла к телу. Маша обхватила себя руками – так теплее. Мимо проезжали машины, кто-то сигналил, кто-то свистел. Она не оборачивалась. Научилась не оборачиваться.

На полпути, у поворота к старому парку, её догнала Лена.

– Машка! – запыхавшись, крикнула подруга. – Стой, я за тобой с другого конца улицы бегу!

Лена была полной противоположностью Маши – яркая, громкая, с рыжими волосами, которые красила хной из аптеки, и с цветастым платком, найденным в секонд-хенде. Форма у неё была такая же дешёвая, но Лена умудрялась носить её с вызовом: расстёгнутая жилетка, закатанные рукава, на шее бусы из пластика.

– Ты чего не в автобусе? – спросила Маша, ускоряя шаг, чтобы подруга не отставала.

– А ты чего? – парировала Лена. – Денег нет, как и у меня. Но я хотя бы не гордая: влезла вчера без билета, кондукторша не заметила.

– В следующий раз заметит.

– В следующий раз придумаю что-нибудь новенькое. – Лена заглянула Маше в лицо. – Ты чего такая кислая? Опять не выспалась?

– Мать вчера буянила.

– Понятно. – Лена замолчала на несколько шагов, потом толкнула Машу плечом. – Слушай, а твой Колян вчера после уроков в коридоре стоял с гитарой. Такой классный был – напевал что-то из «Короля и Шута». Я мимо проходила, он мне улыбнулся.

Маша почувствовала, как к щекам приливает кровь. Даже на холоде.

– Он не мой, – пробормотала она.

– Ой, да ладно! Ты на него так смотришь, что он уже должен был сгореть на месте. – Лена понизила голос. – Я придумала план.

– Какой ещё план? – Маша насторожилась.

– После уроков я тебя случайно толкну в его сторону. Ты извинишься, он улыбнётся, и вы разговоритесь.

– Это глупо.

– Это гениально! – Лена поправила платок. – Слушай, Маш, ну сколько можно? Ты в него уже два года влюблена, стихи в дневник пишешь, а он даже не знает, как тебя зовут.

– Знает, – тихо сказала Маша. – Он один раз спросил у учительницы, кто написал лучшее сочинение по «Войне и миру». И ему сказали, что это Маша из 10-Б.

– И всё? – Лена вытаращила глаза. – И ты на этом построила свою надежду?

– Я ничего не строю. – Маша закусила губу. – Просто… он хороший. Он никогда не смеялся надо мной. Даже когда Ира при всех назвала меня шваброй, он не засмеялся.

– Не засмеялся – это теперь стандарт мужского поведения? – фыркнула Лена. – Маш, ты себя вообще слышишь? Ты достойна большего, чем «не засмеялся».

– Чего я достойна? – горько усмехнулась Маша. – Общаги, пустого холодильника и того, что меня в школе называют бомжихой?

Лена не нашлась, что ответить. Они прошли ещё несколько метров молча. Потом Лена сжала Машину руку.

– Я тебя не брошу, – сказала она. – Что бы ни случилось.

– Знаю, – ответила Маша и почти поверила.

Глава 2. Роль классной швабры

Школа встретила Машу привычной смесью хлорки, жареных пирожков и дешёвого освежителя воздуха, которым безуспешно пытались перебить запах сырости. Здание считалось одним из лучших в районе, хотя краска на стенах слезала пластами, а в коридорах трескалась плитка. Здесь учились дети тех, у кого были деньги и связи. Поэтому школу держали на плаву. И поэтому в ней так хорошо умели замечать, кто лишний.

Кабинет 10-Б был на втором этаже, у пожарного выхода. Когда Маша вошла, разговоры на секунду споткнулись, будто класс просто проверил: она правда пришла? Потом всё вернулось на свои места. Никто не поздоровался. Никто не позвал. Маша скользнула к последней парте у окна – месту, которое давно принадлежало ей одной.

У класса было простое устройство мира, которое никто не объяснял вслух, потому что все и так его чувствовали.

Наверху стояла Ира Вознесенская: дочь городского судьи, идеально ухоженная, с укладкой, маникюром и той уверенностью, которая появляется у людей, привыкших получать своё без очереди. Вокруг неё держалась свита: Анфиса – длинная и презрительная; Кристина – круглолицая блондинка, поддакивающая каждой Ириной реплике; Рита – тихая, но злая, а потому самая опасная.

Ниже были «обычные» – те, кто не входил в свиту, но и не был изгоем. Их было большинство. Они не трогали Машу, но и не защищали. Просто делали вид, что её нет. Как нет трещины на стене, к которой все привыкли.

А ниже всех была Маша. Не соперница, не участница, не «одна из». Просто удобная фигура для коллективной тренировки в жестокости.

Она достала дневник. Старый, потрёпанный, с оторванным уголком. В него она записывала домашние задания, а на последних страницах – стихи. Про Колю. Про небо. Про то, как хочется улететь.

– Доброе утро, класс, – раздался голос классной руководительницы.

Светлана Борисовна вошла в класс с огромной сумкой и папкой бумаг. Ей было под пятьдесят, она носила очки в золотой оправе и вечно жалела себя: жизнь не сложилась, зарплата маленькая, ученики не слушаются. Она была трусливой, как заяц. И Маша это знала.

– Сначала история, потом русский, потом математика, – пробормотала Светлана Борисовна, раскладывая бумаги. – Да, кстати, Ира, твоя мама звонила. Сказала, что ты вчера ездила на олимпиаду. Молодец, гордость школы.

Ира улыбнулась – самодовольно, победно. Посмотрела на Машу мельком, как на пустое место. Маша опустила глаза.

На истории Светлана Борисовна рассказывала про Смутное время: вяло, скучно, по учебнику. Маша слушала, записывала, хотя знала уже всё наизусть. Историю она любила. Там было понятно, кто хороший, кто плохой, где добро, где зло. В жизни всё было сложнее.

Учительница русского была молодой: Татьяна Андреевна два года назад окончила пед, носила модные очки и пыталась быть «своей» для учеников. Получалось так себе. Её уважали, но не любили. Маша любила её уроки, потому что Татьяна Андреевна иногда зачитывала лучшие сочинения вслух. И эти сочинения чаще всего были Машиными.

– Итак, «Преступление и наказание», – начала Татьяна Андреевна. – Домашним заданием было написать, почему Раскольников не выдержал своей теории. Тетради я проверю. Но перед этим, – она улыбнулась, – хочу зачитать отрывок из одной работы. Автор, к моему удивлению, очень глубоко понял образ Раскольникова.

Маша замерла. Сердце забилось где-то в горле.

Татьяна Андреевна начала читать. С первых строк Маша узнала свои слова – про то, как одиночество разъедает душу, как человеку нужно не наказание, а прощение. Она писала это ночью, когда мать спала пьяным сном, а в соседней комнате плакал чужой ребёнок.

– …И поэтому Раскольников не выдерживает не из-за страха, а из-за того, что любит Соню, а любовь не терпит лжи, – закончила Татьяна Андреевна.

В классе повисла тишина. Потом Ира громко шепнула Анфисе:

– Списала из интернета, конечно.

Анфиса захихикала. Кто-то поддакнул. Шёпот пополз по рядам: «да ладно, откуда у неё такие мысли», «наверняка готовое сочинение скачала». Маша сжала ручку так, что побелели костяшки. Татьяна Андреевна попыталась сказать, что работа оригинальная и что она её проверила, но Ира перебила:

– Ой, Татьяна Андреевна, ну вы же знаете, как сейчас в интернете всё пишут. Неужели вы думаете, что Маша Тихонова, у которой трояк по истории, могла такое написать?

– У неё не трояк, – мягко возразила учительница.

– Ну, скоро будет, – улыбнулась Ира.

Класс засмеялся. Маша опустила голову и уставилась в тетрадь. Слёзы подступили к глазам, но она заставила себя не плакать. Не здесь. Не при них.

Татьяна Андреевна свернула обсуждение и закончила урок раньше времени – не выдержала напряжения. Когда прозвенел звонок, Маша вылетела из класса первой. Ей нужно было в туалет. Не по-настоящему, а чтобы побыть одной.

Она зашла в кабинку, закрыла дверь на щеколду, прислонилась к стене. Стена была холодной, кафельной, с нацарапанными ругательствами. Кто-то написал маркером: «Смерть уродкам». Маша не знала, про неё это или нет.

– Ты как? – раздался голос Лены. Подруга, видимо, пошла за ней.

– Нормально, – ответила Маша, вытирая глаза рукавом.

– Врёшь. – Лена прислонилась к двери кабинки с другой стороны. – Маш, не обращай на них внимания. У Иры денег много, а мозгов нет. А у тебя есть голова на плечах. И ты пишешь так, что училка зачитывается.

– Кому это нужно?

– Мне нужно, – твёрдо сказала Лена. – И себе ты нужна. Ты поняла? Себе.

Маша молчала. Потом щёлкнула замком и вышла. Посмотрела на себя в грязное зеркало над раковиной: красные глаза, растрёпанный хвост, бледные губы. Уродка.

– Пойдём, – сказала она. – Сейчас математика. А Ольга Васильевна не любит, когда опаздывают.

Ольга Васильевна была математичкой, старой девой с вечно недовольным лицом. Она преподавала в этой школе двадцать лет и за это время возненавидела всех учеников, особенно бедных. Потому что бедные, по её мнению, не должны были учиться в приличной школе. Им место в ПТУ.

– Тихонова, к доске! – рявкнула она, едва Маша переступила порог.

Маша замерла. Она не была готова: вчера вечером стирала форму и не успела повторить формулы.

– Я…

– Что «я»? – Ольга Васильевна поправила очки. – Или выучила, или нет. К доске.

Маша вышла к доске, взяла мел. Руки дрожали.

– Реши уравнение, – учительница написала на доске пример. – Или тебе мама калькулятор не купила? Или за тебя всё уже проплатили?

Класс захихикал. Ира зевнула демонстративно. Маша попыталась решить, но цифры расплывались перед глазами. Она забыла всё, что знала. Ум опустел, как пересохший колодец.

– Ну что, Тихонова, – голос Ольги Васильевны был сладким, как яд. – Опять двойка? Родители будут недовольны. Ах да, у тебя же папа в тюрьме, а мама… где она? В общаге дрыхнет?

– У меня нет папы, – тихо сказала Маша.

– Тем более. Садись, два. – Учительница повернулась к классу. – Вот так, дети, учатся те, у кого нет домашней поддержки. Учитесь на её примере – что будет, если не стараться.

Маша села за парту. Она не плакала. Она смотрела в окно, за которым серое небо сливалось с серыми домами, и думала: «Почему я? За что?»

Ответа не было.

Большая перемена. Маша достала свой бутерброд – два куска хлеба с плавленым сырком. Хлеб зачерствел ещё сильнее, но есть хотелось. Она пошла в столовую, взяла стакан бесплатного чая: тем, кто приносил еду с собой, чай давали бесплатно. Села за дальний столик у окна.

И тут к ней подошла Рита.

– Ой, – сказала Рита громко, делая вид, что споткнулась. – Извини, я не заметила эту грязную тряпку на полу.

Её нога задела бутерброд, и тот упал на пол. На грязный пол, который мыли раз в день и на котором всё равно оставались разводы и крошки.

Маша молча наклонилась, подняла бутерброд, отряхнула его. Свита Иры, стоявшая у раздачи, заржала. Кто-то крикнул: «Фу, ест с пола!» Кто-то: «Бомжиха!»

Маша откусила. Хлеб пах мылом, но она жевала, не поднимая глаз. Потом запила чаем, встала, выбросила пустой стакан в мусорку и вышла из столовой.

В коридоре она столкнулась с Колей. Он шёл с гитарой за спиной, улыбался своему другу Пашке. Они обсуждали что-то весёлое. Коля увидел Машу, на секунду его взгляд задержался на её лице – и он улыбнулся. Просто так, по привычке.

Маша замерла. В груди стало тесно, будто она вдохнула слишком резко.

– Привет, – сказал Коля.

– Привет, – выдохнула она.

Он прошёл мимо. Даже не обернулся. А Маша стояла и смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.

«Он со мной поздоровался, – думала она. – Сам. Первый раз за два года».

Это была маленькая победа. И Маша ухватилась за неё, как утопающий хватается за соломинку. Потому что больше у неё ничего не было.

В конце перемены она зашла в туалет – тот самый, на первом этаже, с облезлыми кабинками и вечно забитой раковиной. Там было пусто. Маша закрылась в кабинке, достала из сумки оставшийся кусок хлеба и доела. Быстро, торопливо, чтобы никто не увидел.

Она не знала, что скоро в этой же кабинке её заставят лизать ободок унитаза.

Она не знала ничего.

И, может быть, это было к лучшему.

Глава 3. Бутербродная война

После большой перемены Маша почти физически чувствовала, как бутерброд с пола лежит тяжёлым комом в желудке. Ей казалось, что стыд застрял где-то в горле, и она слышала его так же отчётливо, как чужой смех – звонкий, безжалостный, разлетающийся по столовой, как стая ворон.

Она сидела на биологии и не слушала. Смотрела в окно, где серое небо уже начало темнеть, хотя было только два часа дня. Осень сжимала город холодными пальцами, высасывая последнее тепло из земли, из стен, из людей. Маша думала о том, что у неё нет зонта, а по прогнозу дождь. И о том, что кроссовки протекают. И о том, что дома нет ни хлеба, ни молока, а мать, скорее всего, проспит до вечера, а потом опять уйдёт искать приключения.

– Тихонова, что я сейчас сказала? – голос биологички, молодой женщины с вечно уставшими глазами, прозвучал так резко, что Маша вздрогнула.

Маша повернулась к доске. Там были нарисованы какие-то схемы, но она не смотрела.

– Про… строение клетки? – наугад сказала она.

– Садись, два. Хотя бы слушай, если учить не хочешь. – Биологичка поставила оценку в журнал и продолжила лекцию.

Маша не стала оправдываться. Бесполезно. Она уже поняла, что учителя видят в ней только ту, кем её сделали одноклассники: неудачницу, изгоя, швабру. Даже если она знала ответ, даже если писала лучшие сочинения, это не имело значения. Потому что Маша была не из тех семей, которые делают пожертвования на ремонт класса. Не из тех, чьи родители сидят в попечительском совете. Она была из тех, кого терпят, потому что обязаны, но никогда не защитят.

После биологии была физкультура. Маша ненавидела её больше всего на свете – не потому, что была слабой или неуклюжей, а потому, что физрук Сергей Иванович, мужик с пышными усами и животом, выпиравшим из-под тренировочного костюма, любил делать замечания при всех. Особенно Маше.

– Тихонова, ты опять в трениках до пяток? – гаркнул он, едва она переступила порог спортзала. – Чего стесняешься? Жира там нет, одни кости! Давай, переодевайся как все.

Маша стояла в длинных чёрных трениках, которые достала из секонд-хенда три года назад. Они были ей велики на два размера, но она подворачивала пояс и подтягивала резинку. В них она чувствовала себя защищённой: никто не видел её худых ног, острых коленей, бледной кожи.

Она пошла в раздевалку. Девочки уже были там: смеялись, болтали, поправляли волосы перед зеркалом. Ира, Анфиса, Кристина, Рита. Обычные девочки. Маша старалась переодеться быстро, отвернувшись к стене, но Ира заметила её.

– О, наша модель пришла, – протянула она. – В новых тряпках?

– У неё вечно всё новое, – подхватила Анфиса. – С помойки.

Маша молча натянула футболку, которая тоже была велика, и вышла из раздевалки, не поднимая глаз.

На физкультуре они бежали кросс. Девчонки трусили рядом, болтая, а Маша старалась держаться в конце, чтобы никто не видел, как она задыхается. Постоянное недоедание давало о себе знать: сил было мало, и после первого круга у неё начало колоть в боку.

– Тихонова, быстрее! – крикнул Сергей Иванович. – Как черепаха ползёшь!

Она прибавила ходу, но ноги стали ватными. В какой-то момент Кристина, бежавшая рядом, вдруг вытянула ногу – случайно или нет, Маша не поняла. Маша споткнулась, упала на колени и ободрала ладони об асфальтовую дорожку.

– Ай, извини, я не заметила! – Кристина всплеснула руками, но в её глазах была усмешка.

Маша поднялась. Колени горели, ладони саднили. Сергей Иванович даже не подошёл.

– Вставай, вставай, не раскисай. Бегом! – скомандовал он.

Она побежала. С кровоточащими ладонями, с разбитыми коленями, с чувством, что весь мир против неё.

* * *

После физкультуры Маша пошла в туалет. Не в тот, на первом этаже, а в другой – на втором, рядом с кабинетом химии. Там было чище, и старшеклассники заходили туда реже.

Она закрылась в кабинке, достала из рюкзака влажные салфетки – единственную роскошь, которую себе позволяла. Салфетки были куплены на копейки, сэкономленные с обеда. Маша обработала ссадины. Колени болели, но терпимо. Ладони – хуже, потому что ей ещё писать.

Она сидела на крышке унитаза, прижав колени к груди, и смотрела на грязную дверь. Через щель она видела край раковины и грязное зеркало.

– Ты слышала, что Ира сказала? – раздался голос за дверью. Маша замерла.

– Про эту, Тихонову? Ага, «бомжиха» – это ещё мягко сказано, – ответил второй голос. Это были Анфиса и Кристина.

– Я слышала, она в общаге живёт. С мамашей-алкоголичкой.

– У неё отец в тюрьме, ей-богу. Или вообще неизвестно где.

– Представь, если бы наша Вознесенская пришла в таком тряпье? Папа бы её выгнал из дома.

– Ира говорит, что она даже не моется. Поэтому от неё так воняет.

Маша втянула носом воздух. От неё пахло дешёвым мылом и сыростью – формой, которую она стирала каждую ночь и которая не успевала высохнуть. Может быть, от неё действительно пахло. Но не так, как они говорили. Не вонью.

– Ей лишь бы в кабинке жрать, – продолжала Анфиса. – Я видела, как она на перемене бутерброд с пола подняла и съела.

– Фу, мерзость. Она реально таракан.

Они засмеялись. Маша зажала рот рукой, чтобы не всхлипнуть. Сидела, не дыша, пока их голоса не стихли и шаги не удалились.

Потом она вышла. Посмотрела на себя в зеркало. Бледная, грязная, с красными глазами. У неё не было сил даже плакать. Только пустота.

Она подошла к раковине, открыла кран. Вода была ледяной. Она набрала воду в ладони, умыла лицо. Стало легче физически. Морально – нет.

В кармане завибрировал старый телефон с треснутым экраном, купленный за пятьсот рублей у одноклассника, который обновил свой. Сообщение от Лены: «Ты где? Урок скоро».

«В туалете», – написала Маша.

«Опять? Выходи, у меня идея».

Маша сунула телефон в карман, поправила волосы и вышла.

Глава 4. Мальчик из сна

Идея Лены, как всегда, была гениальной в своей простоте и заранее обречённой на провал.

– Ты должна с ним заговорить, – сказала Лена, когда они встретились в коридоре перед последним уроком. – Сама. Без меня.

– Я не могу, – прошептала Маша, чувствуя, как к горлу подступает паника. – Я даже слов не найду.

– Найдёшь. Скажи что-нибудь про гитару. Или про погоду. Или спроси, как его собаку зовут.

– У него нет собаки.

– Откуда ты знаешь?

– Он говорил Пашке, что хочет завести, но мама не разрешает. Я слышала.

Лена посмотрела на неё с уважением и ужасом одновременно.

– Маш, ты ведёшь дневник наблюдений?

– Нет, – солгала Маша, потому что дневник был. Толстая тетрадь в клетку, куда она записывала всё: что Коля сказал, куда посмотрел, что надел. Это было её тайным сокровищем, единственным, что согревало в холодные ночи.

– Ладно, – Лена вздохнула. – Тогда сделаем так. После уроков ты идёшь к выходу. Я «случайно» толкаю его в твою сторону. Ты извиняешься. Он улыбается. Ты говоришь: «Коля, а можно тебя спросить?» И спрашиваешь что-нибудь. Хоть что-нибудь.

– А если он скажет «нет»?

– Он не скажет. Он нормальный парень.

Маша не была уверена ни в чём, кроме одного: рядом с Колей у неё на несколько минут затихал внутренний шум. Этого хватило, чтобы за два года в ней выросла тихая, почти бессловесная любовь.

Он не был ни принцем, ни школьной звездой. Родители работали на заводе, семья жила в хрущёвке, скейт у него был с трещиной, а гитара – в потёртом чехле. Но Коля умел быть лёгким. Улыбаться. Играть. Смеяться так, будто жизнь всё-таки можно вынести.

Ира тоже положила на него глаз – это Маша поняла ещё в прошлом году, когда Ира начала подходить к нему на переменах, трогать его за плечо, смеяться над его шутками. Но Коля, кажется, не обращал на неё внимания. Или делал вид. Маша не знала.

Он не спасал Машу и не вставал на её сторону. Просто не добивал. Для девочки, привыкшей жить в режиме мелких унижений, и это уже казалось редкой добротой.

* * *

Последним уроком была литература. Татьяна Андреевна объявила, что они будут читать «Тихий Дон», и задала на дом первую главу. Маша любила читать: это был единственный способ сбежать из реальности, где её ненавидели, в другую – где герои страдали красиво, а не грязно.