Лицо в уплату

Глава 6. Дух под средней опорой

К средней опоре спускались на рассвете, пока река ещё не успела поднять дневной ветер.

Савель первым проверил лестницу. Ночная сырость покрыла железные скобы тонкой слизью; он протёр каждую горстью золы и дёрнул страховочный канат так, что верхний ворот жалобно скрипнул. Ружена стояла у рукояти, упираясь сапогами в поперечину. Рядом Бран держал конец второго каната, а Неждан раскрыл обе книги на ящике, защищённом от брызг промасленной кожей.

— Трое вниз — много, — сказала Ружена. — Особенно если один с перебитыми рёбрами, а второй всю жизнь предпочитал лестнице счётную доску.

— Не перебитыми, — возразил Клим. — Ушибленными.

— Вода различия не заметит.

Яромир заглянул через край настила и тут же отступил.

— Я могу отвечать сверху.

— Он говорил голосом Тверда тебе и мне, — сказал Савель. — Внизу спросим своими голосами.

— Ты уверен, что там вообще кто-то слушает вопросы?

— Нет.

Савель сказал это спокойно. За годы у моста он привык, что честное «нет» иногда надёжнее длинного обещания. Яромир перестал искать возражения и начал застёгивать страховочный пояс.

Клим спрятал под курткой три дощечки. На первой он записал условия своего вчерашнего согласия: одна проверка, восточный шов, до заката. На второй — отказ от общего долга. Третью оставил чистой.

— Для ответа? — спросил Савель.

— Для того, что он попытается заставить нас сказать.

— Тогда не записывай, пока не поймёшь цену.

— Поэтому она чистая.

Они назвали работу вслух. Савель отвечает за спуск и подъём. Ружена — за ворот и состояние канатов. Бран — за помощь у рукояти. Неждан — за точную запись услышанного, но не за обещания от имени Вельска. Клим спускается как свидетель своей записи, Яромир — как владелец семейных слепков и сторона прежней передачи. Никто не принимает службу после возвращения на настил.

Красная книга дрогнула на словах «после возвращения», но строка легла ровно. Чёрная книга приняла её без пятна.

— Уже лучше, чем в первый раз, — сказал Клим.

— В первый раз мы думали, что осторожность — это крепче завязать узел, — ответил Савель.

Он пошёл вниз.

Под настилом рассвет исчезал быстро. Сверху ещё синело небо, а через десять скоб оставалась только серая вода, камень и редкие полосы света между брёвнами. Река несла мелкие ветки. Они ударялись о бык и уходили в стороны, но течение всё чаще прижимало их к восточной грани.

На нижней площадке помещались трое, если стоять плечом к плечу. Для Яромира Савель опустил подвесную доску чуть выше воды. Родич спустился последним, обеими руками держась за канат и стараясь не смотреть вниз.

— Тверд водил тебя сюда? — спросил Клим.

— Один раз. Мне было шестнадцать. Велел слушать камень.

— И что ты услышал?

— Что мост никогда меня не отпустит, если я отвечу.

— Поэтому отказался?

Яромир встал на доску. Та качнулась, и он ухватился за стену.

— Поэтому сначала решил, что смогу. Отказался через девять лет.

Савель повернулся к нему.

— После пожара?

— До пожара. Красильня сгорела через три дня. Тверд считал, что река наказала меня за отказ.

— А ты?

— А я считал, что он подпалил её, чтобы мне некуда было возвращаться.

Клим замер с рукой на скобе.

— Считал или знал?

— В ту ночь его видели у красильного двора. Он говорил, что проверял цепь у склада. Цепь действительно была цела. Остальное сгорело.

Савель вспомнил отца в то утро: мокрый плащ, обожжённые пальцы, молчание за семейным столом. Тверд сказал тогда, что Яромир потерял дело из-за дешёвой печи. Савель поверил. Ему было тринадцать, и слова отца казались частью устройства мира — как течение с севера на юг и камень под ногами.

— Почему ты не сказал мне?

— Ты уже ходил за ним с молотком и повторял каждое слово. Кому мне было говорить?

Под площадкой что-то провело ногтями по кладке.

Белая строка проступила сразу по всей восточной грани. Теперь известь осыпалась не отдельными чешуйками, а длинной полосой. Савель снял перчатку и провёл пальцами по буквам.

«Пока оба берега пользуются переходом, всегда один отвечает за оба берега, являясь по зову воды и оставляя после себя узнаваемого продолжателя».

Последние слова уходили ниже площадки, под тёмную поверхность.

— Не «сына», — сказал Клим. — Не «ученика». Продолжателя.

— Узнаваемого, — добавил Яромир.

Вода у опоры вздулась, хотя ветер ещё не дошёл сюда. Из неё поднялся блестящий вал величиной с человеческую голову и ударился о камень. Голоса не было. Потом из шва посыпался песок, и Тверд произнёс у самого Савелева уха:

— Старший отказался. Младший ответил. Следующий назван.

Яромир отшатнулся. Подвесная доска ушла из-под ноги. Клим поймал его за пояс и тут же поморщился от боли в боку.

— Не держи, если сорвусь, — выдохнул Яромир.

— Поздно советовать.

Савель упёрся сапогом в скобу и подтянул обоих к стене.

— Омутник, — позвал он. — Мы пришли спросить о договоре.

Камень ответил голосом Брана:

— Договор написан.

Настоящий Бран наверху выругался. Звук долетел глухо.

— Написанное можно прочитать по-разному, — сказал Савель.

— Вода читает исполнение.

— Тогда почему она узнаёт лицо?

Дух не ответил. По поверхности прошёл круг, хотя рядом ничего не упало.

Клим достал первую дощечку.

— Вчера вода приняла мою ограниченную работу. Она узнала не лицо, а слова и действие. Значит, лицо ей не нужно.

Из шва пришёл голос Клима, точный до хрипоты после ушиба:

— Следующий назван.

— Кем?

— Тем, кто отвечает.

— Савелем или Твердом?

— Тем, кто отвечает.

— Это не имя, — сказал Клим. — Это круг.

Белая строка блеснула ярче. Канат на его поясе натянулся к камню, но не затянулся, как вчера. Савель положил ладонь между верёвкой и курткой.

— Не спорь с ним одним словом. Дай ему поступок.

Клим кивнул и поднял дощечку так, чтобы мокрый камень видел запись.

— Я проверил восточный шов. Работа закончена до заката. Если я назван следующим, покажи, какое моё добровольное действие сделало меня продолжателем после этой проверки.

Вода обтекала опору. Сверху скрипел ворот. Дух молчал так долго, что Савель услышал собственное дыхание и частый стук капель по Яромировой пряжке.

Наконец голос Тверда сказал:

— Обученный остаётся рядом.

— Это действие Савеля, — ответил Клим. — Он обучал. Моё согласие где?

— Ты пришёл к воде.

— На одну проверку. Ты принял её предел.

— Пришедший услышал зов.

— Услышать не значит согласиться.

Шов потемнел. На мгновение Савелю показалось, что дух ушёл. Потом снизу поднялась холодная струя и обвила Климов сапог. Она держала его не крепче руки ребёнка, но вода под ногой стала глубокой, словно площадка вдруг оборвалась.

Савель рванул Клима к себе.

— Не трогай, — сказал Клим. — Он показывает условие.

— Он топит тебя.

— Пока нет.

Клим смотрел вниз. В воде отражалось не его лицо. На него глядел Мирон Вежа — старше, с короткой бородой и шрамом возле виска. Савель видел этого человека много лет назад, когда тот менял нижние балки. Мирон погиб не на мосту, а от зимней горячки, и всё же вода держала его образ без единой ряби.

— Это лицо моего отца, — сказал Клим.

— Узнаваемый продолжатель, — отозвался Омутник голосом Мирона.

— Я не ношу его.

— Книга несёт.

Вот оно. Савель наклонился ниже, невзирая на то, что вода почти коснулась его щеки.

— Не ты выбрал лицо. Книга принесла его тебе.

В отражении Мирон открыл рот, но заговорил Тверд:

— Люди дали знак. Вода держит знак.

— Какой знак дали сначала?

Белая строка дрогнула. Из-под извести проявилась ещё одна, более старая насечка, пересекавшая нынешние буквы. Она была почти стёрта. Клим провёл по ней углём на краю второй дощечки. Сначала вышли только отдельные дуги, затем слова:

«Тот, кто откроет и закроет затвор по зову, отвечает за свою работу до её окончания».

Яромир перечитал дважды.

— Здесь нет продолжателя.

— И одного на оба берега нет, — сказал Клим.

— Это прежняя запись, — ответил Омутник голосом незнакомой женщины.

— Значит, договор уже переписывали, — сказал Савель.

— Переход стал каменным. Долг стал долгим.

— Камень потребовал пожизненного человека?

— Люди потребовали крепости.

Савель прижал ладонь к холодной кладке. Перед ним складывалась история без летописей. Когда здесь был деревянный переход, каждый отвечал за своё движение затвора. Потом князья построили каменный мост и захотели, чтобы дух держал среднюю опору не одну смену, а всегда. Вместо того чтобы каждый раз собирать людей двух берегов, они дали реке одного узнаваемого ответчика. Чтобы смерть не прерывала удобство, добавили продолжателя. А когда одного имени оказалось мало, книги привязали обязанность к лицу.

— Кто добавил узнаваемость? — спросил он.

Вода показала сразу несколько лиц, наложенных одно на другое. Среди них был Тверд, молодой Яромир, сам Савель в детстве и незнакомые мужчины и женщины.

— Те, кто не хотел приходить дважды, — ответил дух.

— Князья?

— Берега.

— Имена.

— Печати под водой.

Неждан сверху крикнул, что записывает, но требует повторить последнюю фразу. Омутник повторил её голосом самого Неждана. Писец замолчал.

— Значит, печати двух княжеств лежат ниже строки, — сказал Клим. — Переписать договор можно только с теми, кто их поставил.

— С теми, кто пользуется, — поправил дух.

— Сейчас пользуются не те же люди.

— Берега те же.

Яромир неожиданно рассмеялся. Смех вышел коротким и злым.

— Вот почему князья так любят наследственные лица. Они научили воду считать берег человеком, а потом научились считать человеком лицо.

Отражение у его ног изменилось. Теперь в нём был Тверд.

— Ты отказался, — сказал отец.

Яромир вцепился в канат.

— Да.

— Младший заплатил.

— Не за мой отказ. За твою запись.

— Мост устоял.

— Красильня сгорела.

Вода приподнялась до края доски. Лицо Тверда не изменилось.

— Огонь очистил путь.

Савель почувствовал, как Яромир рядом перестал дрожать. Не успокоился — затвердел.

— Это ты? — спросил он.

Омутник ответил не сразу:

— Он принёс огонь. Вода запомнила дым.

Яромир закрыл глаза. Савель хотел положить руку ему на плечо, но не сделал этого. Сейчас прикосновение могло стать и жалостью, и попыткой удержать, а Яромир имел право хотя бы на собственную ярость.

— Ты знал, — сказал Савель.

— Я надеялся, что ошибся.

— Не ошибся.

— От этого не легче.

Клим убрал дощечки под куртку.

— Омутник, договор нельзя расторгнуть?

— Пока мост стоит и берега ходят, вода держит камень, человек держит ответ.

— Можно переписать?

— Был переписан.

— Что для этого нужно сейчас?

Волна ударила в опору. Подвесная доска качнулась. Ружена сверху немедленно выбрала слабину каната, и пояс Савеля дёрнулся вверх.

Голос духа пришёл сразу из камня, воды и мокрой верёвки:

— Назвать прежнюю плату. Исполнить взятое. Привести тех, кто пользуется. Назвать каждому работу. Назвать воде работу. Не оставить пустого часа. Поставить знаки двух берегов. Дать согласного вместо согласного.

Клим повторил условия медленно, чтобы Неждан успел записать.

— «Дать согласного вместо согласного» означает одного нового человека?

— Не оставить пустого часа.

— Это не ответ.

— Вода читает исполнение.

Савель вспомнил разделённую смену: Ружена двигала затвор один раз, Клим проверял один шов, писцы держали свои ворота. Ни один не был общим смотрителем, но пустого часа не возникло. Дух принял работу, хотя продолжал требовать имя следующего.

— Если каждый час закрыт добровольной работой, один продолжатель не нужен, — сказал он.

Вода стала гладкой.

— Не нужен? — повторил Савель.

— Не оставляйте пустого часа.

— А если кто-то не явится?

— Камень не держит обещание отсутствующего.

— Значит, мост закроется.

— Вода возьмёт проход.

Цена оказалась простой и потому страшной. Новый договор мог обойтись без пожизненного носителя, но только если обе стороны признают: при незакрытой работе мост надо закрывать, теряя пошлины, торговлю и княжеское удобство. Старый порядок превращал отсутствие работника в личную вину одного смотрителя и заставлял его платить телом. Новый заставит берега платить остановкой движения.

Яромир понял одновременно с Савелем.

— Они не согласятся, — сказал он. — Им легче держать тебя здесь всегда.

— Тогда приведём их к часу, который никто не захочет назвать своим.

— Большая вода, — сказал Клим.

— Большая вода, — подтвердил Савель.

Омутник заговорил голосом Ружены:

— Семь дней.

Сверху настоящая Ружена крикнула:

— Шесть дней и остаток! Веху только что накрыло!

Течение вспухло у площадки. Холодная петля снова обвилась вокруг ноги Клима и на этот раз поползла выше, к колену.

— Он торопит, — сказал Яромир.

— Нет, — Клим вцепился в скобу. — Проверяет пустой час.

На чистой дощечке проступила влажная строка. Никто не касался её углём:

«До переписи следующий отвечает за явку».

— Я отказался, — сказал Клим.

— Книга назвала, — отозвался дух.

— Книга ошиблась.

— Книга держит знак.

Савель вынул нож. Резать воду было бессмысленно, но он просунул лезвие под прозрачную петлю. Сталь покрылась инеем. Петля не ослабла.

— Возьми мою явку до переписи, — сказал он.

Клим резко повернул голову.

— Нет.

— Я действующий смотритель.

— Именно поэтому нельзя. Он превратит явку в всё остальное.

Савель посмотрел на старую насечку: отвечает за свою работу до её окончания. Не за человека. Не за службу целиком.

— Я, Савель Ратич, принимаю шесть явок к средней опоре: по одной на рассвете каждого дня до большой воды. Только осмотр высеченной строки и уровня воды. Без спуска ниже площадки, без передачи обязанности и без ответа за не названную работу. Каждая явка заканчивается возвращением на настил и записью уровня двумя писцами.

Вода на миг сжала Климову ногу. Потом петля лопнула брызгами.

Красная и чёрная книги наверху одновременно хлопнули страницами.

— Принято, — крикнул Неждан. — Обеими. Но здесь появилась приписка: если Савель не явится, книга снова позовёт названного следующего.

— Не согласного, — сказал Клим. — Названного.

— До переписи, — напомнил Савель. — У нас шесть дней.

— И если тебя задержит княжеский приказ, болезнь или оборванная лестница, вода возьмёт меня.

— Поэтому у тебя будет ключ от моего дома, а у Ружены — право вытащить меня из любой постели.

— Не смешно.

— Я и не шучу.

Яромир смотрел на чистую дощечку, где влажные слова уже исчезали.

— Можно назвать явки не одному человеку. Завтра ты, послезавтра я.

— Ты предлагаешь согласие? — спросил Клим.

— На одну явку. С подъёмом обратно. Я умею читать условия, когда их не прячут на обороте.

Савель покачал головой.

— Сегодня хватит. Сначала запишем точные границы и проверим, что твоя одна явка не оживит старшее место.

— Ты всё ещё решаешь за меня.

— Нет. Я отказываюсь принимать твоё согласие, пока не могу назвать риск. Ты научил.

Яромир хотел ответить резко, но передумал.

— Ладно. Запиши риск.

Клим провёл углём по третьей дощечке. На ней появились четыре короткие строки: прежняя плата, взятое, пользователи, работы. Потом он добавил пятую: пустой час закрывает мост, а не человеческая жизнь.

— Ещё знаки берегов, — сказал Савель.

— И работа воды, — напомнил Яромир.

— Какая у тебя работа? — спросил Савель у духа.

Омутник ответил голосом реки, без человеческих слов. Под площадкой загудело, и белый шов стянулся. Из него перестал сыпаться песок. Течение разделилось перед опорой на две ровные струи; ветка, летевшая прямо в камень, прошла между ними и выплыла с другой стороны целой.

Клим улыбнулся впервые со вчерашнего вечера.

— Держать кладку и отводить удар воды.

— До какого предела? — спросил Савель.

Шов снова раскрылся на толщину ногтя.

— Пока люди держат затворы, — сказал дух голосом Ружены.

— Значит, твоя работа тоже имеет условие.

— Вода читает исполнение.

— Мы запишем проще.

Савель потянул сигнальный канат. Наверху Ружена начала подъём.

Клим ушёл первым. Яромир задержался на подвесной доске и посмотрел в воду, где больше не было лица Тверда.

— Он принёс огонь, — сказал Яромир. — Все эти годы я продавал слепки, чтобы вернуть то, что отец сжёг ради моста.

— Это объясняет красильню, — ответил Савель. — Не Владу и не Всеведа.

— Знаю.

— И долг не исчез.

— Знаю.

— Но теперь ты можешь вернуть не только деньги.

Яромир поднял глаза.

— Что?

— Свидетельство. Ты был назван старшим и отказался. Ты знаешь, что согласие возможно и что оно не наследуется автоматически. Обе книги должны это услышать.

— Они услышат отказ человека, который потом торговал лицами. Удобный свидетель.

— Другого у нас нет.

— Есть Омутник.

— Князья скажут, что мы услышали плеск.

— Тогда вытащим их сюда.

— Обоих?

Яромир усмехнулся.

— Пусть хотя бы их людей. Тех, кто вправе поставить знаки и боится намочить сапоги.

Они поднялись на настил. Утренний свет ослепил после серой тесноты под мостом. Неждан и Бран стояли над книгами, каждый прижимая ладонью свою страницу. На обеих проступил одинаковый список условий, но последняя строка различалась.

В красной книге было написано: «Вельский берег приводит полномочного держателя печати».

В чёрной: «Рубежный берег приводит того, кто примет свою работу при закрытом переходе».

— Даже требования разные, — сказал Бран.

— Потому что берега разные, — ответил Савель. — Не будем делать вид, будто один человек может сказать за оба.

Ружена осмотрела Климову ногу. На коже остался бледный круг, но пальцы двигались, кость была цела. Потом она проверила Яромировы ладони: тот содрал кожу о канат.

— В следующий раз возьмёшь перчатки, счетовод.

— В следующий раз я останусь сверху.

— Так я тебе и поверила.

Неждан перечитал запись разговора. Он не украшал слова и не пытался сделать Омутника разумнее, чем тот был. В списке осталось шесть требований: назвать прежнюю плату, исполнить уже взятое, привести представителей обоих пользующихся берегов, разделить работы без пустого часа, отдельно назвать работу воды, поставить две печати. Согласие должно относиться к каждой работе и сроку; лицо само по себе согласия не заменяет. Пока переписи нет, Савель обязан совершить шесть утренних явок, иначе книга снова потянется к Климу.

— «Договор нельзя расторгнуть», — сказал Бран. — Это остаётся?

— Пока мостом пользуются и Омутник держит опору, — ответил Савель. — Можно прекратить пользование и разобрать мост. Можно оставить старый договор. Можно переписать работы. Простого слова, которое отменит всё без платы, нет.

— Князь спросит, почему дух должен участвовать в новом договоре, — сказал Неждан.

— Потому что он работает.

— Князь не любит считать реку стороной.

— Зато любит, когда она бесплатно держит его камень.

Неждан обмакнул перо.

— Это я запишу не дословно.

— Запиши дословно.

Со стороны Вельска ударил колокол заставы. Не дорожный, как ночью, а приказной: два тяжёлых удара, пауза, ещё два. Неждан побледнел раньше, чем гонец выбежал на мост.

Молодой стражник нёс свиток на вытянутых руках, будто бумага могла обжечь. Печать на нём была синяя, княжеская. Он остановился перед каменной чертой и потребовал смотрителя.

— Здесь, — сказал Савель.

Стражник посмотрел прямо на него, потом на Клима, Яромира и Ружену.

— Кого из вас?

Неждан медленно закрыл красную книгу.

— Назови имя из приказа.

— Савель Ратич.

— Он перед тобой.

Стражник снова оглядел всех четверых. Его взгляд прошёл по Савелеву лицу без узнавания.

— Мне велено вручить Савелю Ратичу приказ об отстранении от мостовой службы до расследования удержания княжеского залога. Здесь его нет.

Яромир выругался.

Лютобор исполнил угрозу раньше полудня. Вельск перестал узнавать настоящее лицо Савеля.

Под настилом Омутник тихо, почти довольно произнёс голосом Тверда:

— Пустой час близко.

Глава 7. Девять дней до большой воды

Гонец держал свиток обеими руками и смотрел сквозь Савеля так, словно перед ним стоял столб, случайно научившийся говорить.

— Здесь Савеля Ратича нет, — повторил он. — Я должен вручить приказ лично.

— А если он не примет? — спросил Клим.

— Тогда приказ огласят при свидетелях и повесят на заставе.

— Оглашай.

Стражник покосился на него. Молодой, с пухом вместо усов, он явно заучил дорогу, поклон и первые две строки, но не то, что делать, когда известный всему мосту смотритель оказывается неизвестным.

— Ты кто?

— Клим Вежа, мостовой ученик.

На это имя синяя печать отозвалась лёгким треском. Гонец сразу выпрямился. Клим поморщился: собственная узнаваемость прежде была вещью такой же незаметной, как сухая обувь. Теперь всякий раз, когда книга или печать подтверждала его имя, он слышал в этом щелчок замка.

Савель протянул руку к свитку.

— Дай сюда.

Гонец отдёрнул бумагу.

— Не положено.

— Я сорок лет хожу по этому мосту. Двадцать два года смотрю затворы. Ты приносил мне зимний приказ о лесных плотах.

Юноша нахмурился. В его глазах мелькнуло усилие, почти боль. Он искал знакомого человека в памяти и не мог совместить память с лицом.

— Зимний приказ я отдавал Савелю Ратичу.

— Я его и принял.

— Нет.

Сказано было без злости. От этого стало хуже.

Савель знал, что нос не изменился, седая прядь осталась на месте, левую бровь по-прежнему пересекал шрам от сорванной скобы. В лужице между камнями он видел обычное своё лицо. Но взгляд гонца не цеплялся ни за одну черту. Значит, Лютобор не надел на другого детский слепок из сундука. Он сделал проще: заставил вельские книги отвернуться от настоящего Савеля.

Неждан подошёл к гонцу и показал писцовую бляху.

— Я приму оглашение как служитель заставной книги. Бран засвидетельствует со стороны Рубежного.

— Приказ вельский. Рубежный писец ему не свидетель.

— Мост общий, — сказал Бран. — Или ваш приказ заканчивается у каменной черты?

Стражник посмотрел под ноги. Он стоял как раз на черте двух княжеств и поспешно переступил к Вельску.

Савель сказал:

— Читай громко. Река тоже послушает.

Гонец развернул свиток. Синяя печать блеснула и отвернулась от Савеля гладким краем.

Приказ был составлен так, чтобы никто не мог поймать его за одну ложь. Савеля Ратича отстраняли от управления вельской половиной Каменного Перевеса до выяснения причин задержки княжеского имущества и сокрытия семейного залога. На мосту открывали перепись людей, способных принять временную службу. На неё отводили девять дней. Пока имя нового служителя не внесено в книгу, затворы следовало держать в положении, назначенном десятником княжеских имуществ Лютобором Стужей.

Гонец дочитал и облегчённо выдохнул.

— Где положение затворов? — спросил Савель.

— Десятник пришлёт.

— Когда?

— Сегодня.

— Большая вода через шесть дней.

— В приказе написано девять.

— В приказе вода распишется?

Юноша покраснел.

Неждан забрал у него писцовую копию, быстро пробежал глазами и постучал ногтем по нижней строке.

— Срок считают по княжескому календарю от завтрашнего рассвета. Девять полных дней.

— Они прибавили ночь, — сказал Клим.

— Они прибавили три дня, которых у нас нет, — поправил Савель.

Бран раскрыл чёрную книгу на последней водомерной записи. Ружена вчера вырезала на свае новую зарубку. Тёмная черта воды лежала всего на две ладони ниже неё.

— Верховые дожди дошли до Трёх Бродов, — сказал Бран. — Рубежные лодочники видели кору и свежую хвою. Это не календарь. Это вода.

— Моя служба — вручить приказ, — ответил гонец.

— Ты его не вручил, — напомнил Савель.

— Огласил.

— Тогда запомни, кому.

Гонец замялся.

— Писцам и ученику.

Не Савелю. Даже свидетельствовать о встрече с ним юноша не мог.

Савель почувствовал короткое и опасное желание схватить его за ворот, подвести к водомерной свае и держать над водой, пока узнавание не вернётся от страха. Он сцепил пальцы за спиной. Чужая слепота не была виной гонца. Именно на такой злости держались лицевые долги: человек бил ближайшего, а запись оставалась цела.