Странная история доктора Джекила и мистера Хайда

Утерсон всегда любил эту комнату. Он однажды назвал её самым уютным местом в Лондоне, и хозяин, услышав похвалу, искренне обрадовался. Здесь всё было устроено не напоказ, а для спокойной жизни. В обычные вечера адвокат чувствовал себя в этом холле почти как дома.

— Вы предпочитаете подождать у огня, сэр? — спросил Пуль. — Или я принесу лампу в столовую?

— Здесь, благодарю.

Слуга удалился.

Утерсон подошёл к камину и опёрся ладонью о высокий металлический экран. Ему показалось странным, что в комнате, столь знакомой и приятной, сегодня невозможно почувствовать покой. Отражения огня дрожали на дверцах шкафов; тени по потолку двигались вслед за языками пламени. С каждой минутой лицо Хайда становилось в памяти не менее отчётливым, а более тревожным.

Он попытался представить доктора Джекиля в этом доме — за дружеским ужином, среди книг, спокойных разговоров и старых знакомых. И рядом с ним того, кто только что злобно расхохотался на тёмной улице. Эти две картины не соединялись.

Возвращение Пуля избавило адвоката от тягостных размышлений.

— Боюсь, доктор отсутствует, сэр.

— Понимаю. — Утерсон на мгновение умолк. — Пуль, я только что видел, как мистер Хайд вошёл через дверь старой анатомической комнаты. Это в порядке вещей, когда вашего хозяина нет дома?

— Совершенно в порядке, сэр, — ответил слуга. — У мистера Хайда есть собственный ключ.

— Значит, доктор очень ему доверяет.

— Да, сэр. Нам всем велено исполнять распоряжения мистера Хайда.

Эти слова прозвучали без всякого выражения. Пуль не жаловался и не обсуждал волю хозяина. Он лишь сообщил установленный в доме порядок.

— Мне кажется, я прежде не встречал этого джентльмена у Генри, — осторожно заметил Утерсон.

— Нет, сэр, вряд ли. Он никогда не обедает здесь. Да и на этой стороне дома мы видим его редко. Обычно мистер Хайд входит и выходит через лабораторию.

Адвокат взглянул на дверь, за которой начинались внутренние помещения. Адвокат знал, что к дому примыкает старый корпус, где Джекиль устроил лабораторию. Но лишь теперь в полной мере осознал, насколько тесно связаны неприметная дверь с торговой улицы и этот богатый, тихий дом.

— Благодарю, Пуль, — сказал он.

Слуга склонил голову.

— Передать доктору, что вы заходили?

Утерсон подумал о том, как легко одно неосторожное слово могло выдать тревогу, которой он не желал причинять другу раньше времени.

— Передайте, что я справлялся о его здоровье. И пожелайте доброго вечера.

— Непременно, сэр.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, мистер Утерсон.

Дверь закрылась за адвокатом, оставив позади светлый холл и привычный домашний уют.

Снаружи мороз усилился.

* * *

По дороге домой Утерсон думал не о том, как добиться признания от Хайда. После короткого разговора на улице он почти не сомневался: этот человек ничего не скажет по собственной воле. Гораздо мучительнее был другой вопрос — что могло заставить Генри Джекиля предоставить ему ключ, деньги и власть над слугами?

Он вспомнил давние годы.

Он помнил молодого Гарри способным, щедрым, увлечённым — временами чересчур увлечённым. В молодости Джекиль любил развлечения, за которые позднее мог укорять себя. Но у кого из них не было поступков, о которых не рассказывали за семейным столом? Утерсон сам не раз благодарил судьбу за то, что некоторые глупости остались без последствий.

Может быть, теперь в дом друга вернулась какая-нибудь давняя ошибка.

Адвокат не спешил произнести про себя слово «шантаж», но именно оно всё настойчивее просилось на язык. Хайд мог знать то, чего Джекиль стыдился. Мог добиться его доверия, а потом обратить это доверие против него. И чем почтеннее было положение доктора, тем тяжелее становилась такая зависимость.

Однако одно обстоятельство никак не укладывалось в простое объяснение.

Завещание предусматривало не только смерть Джекиля. Оно подробно оговаривало его исчезновение. Зачем человеку, который боится огласки, разрешать своему мучителю немедленно вступить во владение имуществом, если сам он пропадёт хотя бы на несколько месяцев?

Возможно, Джекиль пытался избежать какой-то иной опасности. Возможно, опасность исходила от самого Хайда.

Утерсон остановился под фонарём.

Если этот человек знает содержание завещания, рассудил он, то у него имеется чудовищный соблазн ускорить его исполнение. Не обязательно даже прибегать к насилию на виду у всех. Джекиль богат, живёт в большом доме, много времени проводит в лаборатории. Окружающие привыкли уважать его уединение. Кто заметит беду сразу, если однажды он просто перестанет появляться?

Адвокат ощутил холод, не имевший отношения к погоде.

Ему представилась ночная спальня, которую он уже видел в тревожных грёзах. Только теперь незнакомое существо обрело лицо. И это было хуже, чем прежняя бесформенная тень.

«Нет, Гарри, — подумал он, — я не могу оставить тебя одного с таким человеком».

Он снова пошёл вперёд.

Спустя несколько шагов мысли Утерсона обратились к собственной жизни. Не всё в ней было безупречно. Случались минуты слабости, неправедные мысли, поспешные суждения. Он редко совершал поступки, о которых стоило бы краснеть, но иногда лишь обстоятельства удерживали его от ошибок. В этом отношении адвокат не считал себя вправе судить Генри слишком строго.

И всё же ему казалось, что между ними есть существенное различие: собственные слабости не заставляли его отдавать свою судьбу в чужие руки.

Если Джекиль и совершил когда-то проступок, неужели за него следует расплачиваться всю оставшуюся жизнь? Неужели давняя ошибка способна дать другому человеку право распоряжаться его будущим?

Утерсон крепче сжал рукоять трости.

В душе его впервые за многие годы возникла не просто тревога, а решимость вмешаться.

Он не знал, где Хайд бывает днём, что связывает его с доктором, откуда у него ключ и почему при одном взгляде на него хочется отступить. Зато он знал адрес незнакомца и имел достаточно оснований не доверять ему. Следовало выяснить о нём больше — осторожно, без огласки, не унижая того, кого адвокат собирался защищать.

Впереди показались знакомые окна собственного дома.

Утерсон поднялся по ступеням, но, прежде чем постучать, на мгновение остановился. В памяти вновь возникли слова завещания, написанные твёрдым почерком старого друга.

В случае смерти. В случае исчезновения.

Страшило его уже не столько прошлое Генри Джекиля, сколько то, что могло случиться с другом впереди.

Представив возможные последствия, он прошептал:

— Только бы ты позволил мне помочь, Гарри.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ТАЙНА СТАРОЙ ДРУЖБЫ

Следующие две недели прошли без происшествий.

Утерсон не находил покоя после встречи с Хайдом. Он мог бы немедленно отправиться к Джекилю, но опасался, что прямые расспросы заставят друга замкнуться ещё сильнее. Генри всегда был способен на неожиданную упрямую скрытность, особенно когда речь заходила о его научных занятиях или частной жизни. На замечания друзей он иногда отвечал с такой весёлой любезностью, что разговор оказывался окончен прежде, чем собеседник успевал возразить.

Поэтому адвокат решил дождаться удобного случая для разговора наедине.

Случай представился сам собой.

Однажды адвокат получил приглашение на ужин в доме доктора. Письмо было написано рукой Джекиля. Почерк остался прежним — широким, энергичным, с привычным наклоном строк; ничто в этих нескольких любезных фразах не выдавало человека, живущего под угрозой. Джекиль сообщал, что намерен собрать пятерых или шестерых давних знакомых, обещал хорошее вино и просил Утерсона не отказываться: они слишком давно не проводили вечера вместе.

Адвокат перечитал приглашение. Джекиль был прав: такие вечера прежде случались гораздо чаще. Джекиль умел принимать гостей с щедростью, за которой не чувствовалось желания произвести впечатление, и с особой лёгкостью соединял за одним столом людей разных убеждений. Его дом никогда не напоминал шумный салон, где гости стремятся перекричать друг друга. Здесь предпочитали беседу, в которой находилось место и шутке, и спору, и долгому молчанию после удачно сказанной мысли.

Утерсон ответил согласием в тот же день.

В назначенный вечер Утерсон вышел из конторы пораньше и направился к дому Джекиля пешком. Лондон погружался в сумерки; в окнах лавок опускались ставни, фонари отражались в мокрых камнях мостовой.

У дома Джекиля он остановился на мгновение.

Перед ним был почтенный особняк, знакомый до последней ступени. Высокие окна освещались мягким ровным светом; за ними угадывались тяжёлые гардины и привычные очертания мебели. Здесь прошли годы дружбы. Здесь Утерсон слышал смех людей, которых теперь уже не было в живых, и когда-то спорил с хозяином до глубокой ночи о вещах, забытых на следующее утро. Дом казался надёжным, обжитым, способным укрыть от любой непогоды.

Но за уютным фасадом скрывался старый лабораторный корпус. Утерсон знал о неприметном входе с соседней улицы и о человеке, владевшем ключом от него.

Пуль открыл почти сразу.

— Добрый вечер, сэр.

— Добрый вечер, Пуль. Доктор дома?

— Разумеется, сэр. Он ожидает гостей.

Дворецкий принял шляпу и пальто. Его лицо, как всегда, выражало только почтительное внимание, но Утерсон задержался под предлогом, что поправляет перчатки.

— Как здоровье вашего хозяина?

— Благодарю вас, вполне хорошо, сэр.

— Много работает?

— Последнее время не больше обыкновенного.

Утерсон кивнул. Продолжать расспросы было бы неловко. Он слишком уважал Пуля, чтобы превращать давнюю преданность слуги в источник сведений, которыми тот, вероятно, не имел права делиться.

Из гостиной уже доносились голоса.

Джекиль встретил его у дверей — высокий, крепко сложенный мужчина лет пятидесяти, гладко выбритый, с открытым лицом и внимательными глазами. Он был одет с безукоризненной, но непринуждённой аккуратностью, и при виде адвоката на его лице появилась искренняя радость.

— Гэбриел! Наконец-то. Я уже начал опасаться, что тебя задержит какое-нибудь завещание, которое непременно требуется переписать к ужину.

— Завещания обыкновенно терпят до утра, — ответил Утерсон, пожимая протянутую руку.

— Хотел бы я, чтобы все твои клиенты обладали таким здравым смыслом.

Хозяин рассмеялся и провёл гостя в комнату.

Утерсон внимательно посмотрел на друга. Перед ним стоял прежний Генри Джекиль — приветливый, немного насмешливый, любящий общество людей, которых давно знает. И всё же адвокату показалось, что за живостью его взгляда прячется усталость. Определить её источник было невозможно. Быть может, Джекиль плохо спал; быть может, сказывались обыкновенные заботы. Но с тех пор как Утерсон узнал о Хайде, всякая мелочь приобретала в его глазах подозрительное значение.

Остальные гости уже собрались. Среди них были люди, чьи имена Утерсон слышал на протяжении десятилетий: солидные, образованные джентльмены, знавшие цену и приятной беседе, и хорошему ужину. Они встретили адвоката так же тепло, как всегда. Один из них приветствовал его шутливой жалобой на судебные расходы; другой предложил сесть поближе к камину, заметив, что этой осенью холод приходит раньше времени.

За столом разговор быстро приобрёл обычную непринуждённость. Говорили о городе, об университетских знакомых, о новой книге, которую один из гостей счёл замечательной, а другой — решительно недостойной затраченного на неё времени. Джекиль слушал собеседников с удовольствием и умел вовремя задать вопрос, превращавший затухавший разговор в оживлённый спор.

Утерсон не был склонен соперничать с наиболее разговорчивыми гостями. Он отвечал, когда к нему обращались, и иногда произносил короткую фразу, после которой смеялся весь стол. Хозяин не раз ловил его взгляд и улыбался, как улыбаются человеку, чьё присутствие дорого само по себе.

Сидя напротив доктора, Утерсон отчаянно хотел убедиться, что тревога была напрасной.

За десертом один из гостей вспомнил молодые годы хозяина и заговорил о давно забытом научном диспуте. Джекиль с весёлым видом поправил рассказчика, заметив, что спор был вовсе не забыт, а только потерял для него значение. Разговор перешёл к медицине, затем к причудам учёных, и вскоре все вновь смеялись. Но при упоминании университетской лаборатории Утерсон заметил, как ненадолго изменилось выражение лица доктора. Улыбка исчезла прежде, чем Джекиль сумел к ней вернуться.

Никто, кажется, не обратил внимания.

«Не ищи в каждом движении подтверждения собственным страхам», — одёрнул себя адвокат.

Он взял бокал и сделал небольшой глоток.

Вино действительно было превосходным.

Вечер завершился поздно. Гости один за другим поднялись из-за стола, перешли в гостиную, а затем стали прощаться с хозяином. Кто-то торопился к ожидавшему экипажу; кто-то задержался у камина ещё на несколько минут, чтобы досказать начатую историю. Джекиль проводил каждого до дверей с прежней предупредительностью.

Утерсон остался.

Он не объявлял об этом намерении. Просто положил салфетку, отодвинул пустой бокал и не поднялся вместе с остальными.

Так бывало много раз прежде. Друзья Генри Джекиля, охотно шумевшие в обществе, после их ухода нередко оставляли адвоката сидеть у огня. В его молчании было редкое удобство: оно не требовало развлечений и не заставляло хозяина вновь искать тему для разговора. После вечера, заполненного голосами, можно было несколько минут побыть самим собой и не чувствовать одиночества.

Когда за последним гостем закрылась дверь, Джекиль вернулся в гостиную. Пуль тихо собрал со стола ненужную посуду, поправил лампу и удалился, оставив обоих мужчин перед камином.

Доктор устроился в кресле напротив Утерсона. В отблесках огня его крупная фигура казалась особенно внушительной. Он вытянул ноги к теплу и несколько мгновений молча смотрел на красные угли.

— Хороший вечер, — сказал он наконец. — Такие вечера напоминают человеку, что ещё не всё в жизни следует посвящать делу.

— Ты редко позволяешь себе забыть о работе.

— А ты позволяешь?

— Я по крайней мере не уверяю окружающих, что мне это удаётся.

Джекиль улыбнулся.

— Вот за что я тебя люблю, Гэбриел. Твои замечания всегда одинаково неприятны и одинаково справедливы.

Он повернулся, чтобы наполнить гостю бокал, но Утерсон прикрыл его ладонью.

— Благодарю, Генри. Мне достаточно.

Доктор оставил графин.

В комнате было тепло. Часы на каминной полке отсчитывали минуты; с улицы изредка доносился шум колёс. Это была та обстановка, в которой Утерсон обычно чувствовал себя увереннее всего. Он мог бы просидеть так ещё час, обсуждая с другом книги или старых знакомых.