Странная история доктора Джекила и мистера Хайда

* * *

В этом районе Лондона практиковали известные врачи. За высокими дверями они принимали состоятельных пациентов; в окнах просторных домов горел ровный свет; на улицах попадались хорошо одетые джентльмены, спешившие на поздние визиты. Здесь берегли репутацию столь же тщательно, как в деловых кварталах — деньги.

Утерсон шёл быстро, хотя не имел привычки торопиться без крайней необходимости.

С Ленайоном его связывала дружба ещё школьных лет. Они вместе взрослели, затем учились, спорили, расходились во мнениях по мелочам, но никогда не сомневались в порядочности друг друга. Оба знали Джекиля почти с юности. Когда-то их троих легко было встретить за одним столом — оживлённого Генри, жизнерадостного Хэсти и молчаливого Гэбриела, которому не требовалось участвовать в разговоре, чтобы чувствовать себя среди друзей.

За последние годы такие вечера стали редкостью.

Утерсон объяснял это возрастом, занятостью и переменой привычек. Теперь же это отдаление уже не казалось ему столь безобидным.

Он остановился перед знакомым домом и постучал.

Пожилой дворецкий открыл почти сразу.

— Мистер Утерсон! Доктор будет очень рад, сэр.

— Он дома?

— Да, сэр. Прошу вас.

Адвоката провели без ожидания. В столовой Ленайон сидел один за столом, с которого ещё не убрали после ужина. Перед ним стоял бокал вина, рядом лежала раскрытая газета, по которой хозяин, судя по всему, только что пробежал глазами.

Доктор Ленайон был человеком крепким, румяным и энергичным. Волосы его побелели рано, но густая шевелюра лишь подчёркивала живость лица. Казалось, одним своим присутствием он заполнял всю комнату: смеялся от души, говорил уверенно и редко оставлял сомнения в том, согласен он с собеседником или нет.

При виде гостя Ленайон вскочил.

— Утерсон! Вот приятный сюрприз!

Он подошёл и стиснул обе руки адвоката.

— Я уж решил, что вы совсем променяли старых друзей на ваши бесконечные бумаги. Садитесь. Вы поужинали? Выпьете вина?

— Поужинал, благодарю вас. От бокала не откажусь.

— Вот и прекрасно. Я всегда говорил, что в вас скрывается разумный человек, хотя вы тратите немало сил, чтобы никто об этом не догадался.

Ленайон громко рассмеялся и распорядился принести ещё один бокал.

Его приветливость могла показаться чрезмерной человеку, не знавшему доктора, но Утерсон не сомневался в её искренности. Хэсти радовался ему так, как радуются гостю, с которым нет нужды поддерживать беседу из вежливости.

Некоторое время они говорили о давних знакомых. Один заболел подагрой и отказывался следовать предписаниям врачей; другой внезапно женился; третий, оставив многообещающую службу, поселился за городом и принялся выращивать розы. Ленайон пересказывал новости с привычной горячностью, сопровождая их улыбками и жестами. Утерсон слушал внимательно, иногда задавал короткие вопросы, но не мог отделаться от ощущения, что тянет время.

Наконец, когда разговор ненадолго прервался, он поставил бокал на стол.

— Хэсти, мне кажется, мы с вами — самые старые друзья Генри Джекиля.

Ленайон приподнял брови.

— Хотелось бы, чтобы мы, его старые друзья, сами были помоложе, — сказал он с усмешкой. — А что случилось?

— Ничего определённого. Я давно хотел узнать, как он поживает.

— Тогда вам стоило бы спросить самого Генри. Я почти не вижусь с ним.

Утерсон поднял глаза.

— Неужели? Мне казалось, ваши занятия должны были вас сближать.

Ленайон откинулся на спинку стула. Весёлое выражение исчезло с его лица так быстро, что адвокат невольно насторожился.

— Когда-то сближали. Теперь — нет.

— Вы поссорились?

— Если хотите, называйте это так. Хотя, по-моему, настоящая ссора требует хотя бы того, чтобы двое говорили на одном языке.

— Я вас не понимаю.

Доктор досадливо повёл рукой.

— Лет десять назад Генри стал увлекаться идеями, которые я не могу назвать иначе как нелепыми. Сперва я думал, что это минутная прихоть. Умные люди тоже ошибаются. Но он всё дальше уходил от общепринятых научных методов, пока наши разговоры не превратились в спор, не приносящий пользы ни одному из нас.

— Вы считаете его исследования ошибочными?

— Я считаю их ненаучной чепухой! — Ленайон даже подался вперёд. — Понимаете, Гэбриел, одно дело — выдвинуть смелое предположение и проверить его. Совсем другое — требовать, чтобы здравый смысл уступил место красивой фантазии, которую никто не способен доказать.

Он замолчал, но ненадолго.

— Генри всегда обладал блестящим умом. Я и сейчас этого не отрицаю. Именно поэтому его упрямство сердит меня больше, чем глупость какого-нибудь самоуверенного шарлатана. От него я ожидал другого.

Утерсон видел, как по лицу Ленайона разливается краска. Доктор и прежде не отличался умеренностью в научных спорах; даже старые друзья иногда становились свидетелями того, как разговор о вполне безобидном вопросе заставлял его возвышать голос. И всё же сейчас за раздражением угадывалось нечто личное — обида человека, потерявшего товарища, которого он продолжал уважать.

— Но вы по-прежнему интересуетесь им? — осторожно спросил адвокат.

— Конечно. Было бы странно забыть человека, с которым тебя связывает столько лет, только потому, что он перестал прислушиваться к разумным доводам. Но встречаемся мы теперь крайне редко. И, сказать по правде, так, пожалуй, спокойнее для нас обоих.

Ленайон взял бокал и отпил вина.

— Впрочем, простите меня. Вы пришли в гости, а я вместо того, чтобы радоваться вашему обществу, опять разглагольствую о Генри. Старость делает человека невыносимым.

— В таком случае нам обоим ещё предстоит долгий путь, — ответил Утерсон.

Хозяин улыбнулся. Напряжение немного спало.

Для адвоката услышанное было, как ни странно, облегчением. Разрыв между двумя докторами, очевидно, происходил из научных разногласий. Ничто в словах Ленайона не указывало на тайные обязательства или постыдную зависимость. Утерсон даже позволил себе надеяться, что причины странного завещания окажутся менее мрачными, чем предполагалось.

И всё же главный вопрос оставался без ответа.

Он выждал, пока Ленайон поставит бокал.

— Скажите, Хэсти, не приходилось ли вам встречать одного человека из окружения Джекиля? Его зовут Эдвард Хайд.

Доктор повторил имя, пытаясь припомнить, слышал ли его раньше.

— Хайд?.. Нет. Никогда не слышал. А кто он такой?

— Я сам хотел бы это выяснить.

— Он связан с исследованиями Генри?

— Не знаю.

Ленайон испытующе посмотрел на старого товарища. Он привык, что Утерсон не произносит лишних слов, но теперь его сдержанность была слишком заметной.

— Вы, кажется, встревожены, Гэбриел.

— Меня беспокоят некоторые обстоятельства. Пока я не уверен в их значении.

— Если дело касается Генри и вы полагаете, что он в опасности, скажите прямо.

Утерсон помедлил. Перед ним был верный друг; однако рассказ Энфилда и сведения, полученные при хранении завещания, не принадлежали ему безраздельно. Он не желал распространять подозрения раньше, чем получит хоть одно подтверждение.

— Я не хочу делать выводов без фактов, — сказал он наконец. — Простите, что задал странный вопрос.

— Странные вопросы — ещё не преступление, — отозвался Ленайон. — Но, если выяснится что-нибудь серьёзное, не держите меня в неведении.

— Обещаю сообщить то, о чём смогу говорить.

Доктор кивнул. Он не стал настаивать: дружба между ними была достаточно стара, чтобы понимать цену отказу, высказанному без грубости.

Они ещё поговорили о делах, но беседа уже не обрела прежней лёгкости. Вскоре Утерсон поднялся.

— Так рано? — удивился Ленайон.

— Боюсь, я не слишком приятный гость сегодня.

— Вздор! Приходите чаще. И передайте Генри, если увидите его прежде меня... — доктор остановился и неожиданно мягко добавил: — Передайте, что я желаю ему добра. Несмотря ни на что.

— Передам.

Они распрощались у двери. Ленайон проводил друга до передней и ещё раз пожал ему руку. Когда дверь закрылась, Утерсон некоторое время стоял под фонарём, поправляя перчатки.

Хайд был неизвестен и Ленайону.

Это ничего не доказывало — и всё же лишало адвоката последней простой надежды.

* * *

Дома часы давно пробили обычный для него час отхода ко сну.

Утерсон поднялся в спальню. Слуга приготовил огонь и задвинул тяжёлые занавеси, оставив на столике воду и свечу. Комната была тиха; большой кровати с высоким изголовьем вполне хватило бы для двоих, но хозяин дома давно привык занимать в ней только одну сторону.

Он лёг, погасил свечу и закрыл глаза.

Сна не было.

Он пытался найти разумное объяснение странному завещанию. Быть может, Джекиль был обязан Хайду жизнью или помогал ему из жалости? Но стоило вспомнить рассказ Энфилда о безжалостном незнакомце, как все объяснения теряли убедительность.

В темноте постепенно возникали картины, которые он не видел собственными глазами.

Вот пустая ночная улица. Свет газовых фонарей ложится на мокрые камни золотистыми полосами. По тротуару быстро идёт невысокий человек. Навстречу ему из-за угла выбегает девочка, торопящаяся исполнить поручение. Их пути пересекаются, и человек не останавливается. Он проходит прямо по упавшему ребёнку, словно перед ним не живое существо, а брошенный на дорогу предмет.

Адвокат резко открыл глаза.

Энфилд рассказывал об этом при дневном свете. Теперь Утерсон представлял происшествие так ясно, что ему чудилось, будто он сам слышит крик девочки.

Он перевернулся на другой бок.

Новая картина оказалась ещё хуже.

Генри Джекиль спит у себя дома. Он не молод, но всё ещё крепок; у него удобная постель, просторные комнаты, слуги, готовые исполнить любое распоряжение. Где-то в глубине дома поворачивается ключ. Лёгкие шаги проходят по коридору. Кто-то отдёргивает полог кровати — и доктор просыпается, увидев рядом человека, которому почему-то не смеет отказать.

Утерсон сел.

— Глупости, — прошептал он.

Но слово не успокоило его. Мысль о том, что Джекиль мог оказаться во власти Хайда, казалась ему всё более вероятной. И если власть эта существовала, адвокат пока не представлял, как разрушить её, не причинив другу ещё большего вреда.

Он поднялся, подошёл к окну и слегка отодвинул занавесь.

Улица была пуста. На противоположной стороне фонарь освещал участок мостовой и тёмную дверь соседнего дома. Где-то вдали проехала повозка; звук колёс стих, и тишина сомкнулась вновь.

Утерсон вспомнил, как Энфилд пытался описать лицо Хайда.

«Что-то неправильное».

«Что-то отталкивающее».

Ни одной точной черты. Ни шрама, ни необычной походки, ни приметы, которую можно было бы внести в полицейское объявление. Только ощущение, что человек перед тобой устроен не так, как другие.

Утерсон вернулся в постель.

Он задремал лишь под утро, да и тот короткий сон был беспокойным. Человеческая фигура без лица снова и снова пересекала освещённые фонарями улицы. Иногда она скрывалась в дверях домов, иногда стояла у изголовья спящего Джекиля. Адвокат пытался настичь её, заставить обернуться — и всякий раз она ускользала, оставляя после себя только стук быстрых шагов.

Когда часы соседней церкви пробили шесть, Утерсон ещё не спал по-настоящему.

Он лежал, глядя в сереющий потолок, и понял, что больше не может довольствоваться догадками.

Ему необходимо было увидеть Хайда.

Недостаточно было услышать о нём от знакомых или прочитать его имя в завещании. Нужно было увидеть собственными глазами — лицо, походку, манеру говорить. Возможно, тогда станет понятно, что именно связывает этого человека с Генри Джекилем. Возможно, странное завещание перестанет быть загадкой, как перестают быть загадкой многие вещи, когда наконец рассматриваешь их при свете.

А если не перестанет?

Утерсон отвернулся от окна, за которым начиналось утро.

Тогда, по крайней мере, у него появится нечто большее, чем имя.

Он вспомнил улицу с чистыми витринами, глухую стену и единственную дверь без звонка. Энфилд говорил, что у Хайда есть ключ. Значит, рано или поздно тот должен вновь появиться там.

Оставалось набраться терпения.

С этим адвокат умел справляться лучше многих.

На следующий день, прежде чем отправиться в контору, он достал из кармана записную книжку и сделал короткую пометку. Со стороны она ничем не отличалась от сотен деловых напоминаний, которыми была заполнена его жизнь.

Но на этот раз запись касалась не клиента и не судебного дела.

Она содержала всего два слова:

«Найти Хайда».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ЧЕЛОВЕК ПО ИМЕНИ ХАЙД

В понедельник мистер Утерсон пришёл в контору раньше обычного.

Он снял пальто, повесил его на крючок и сразу прошёл к письменному столу. Помощник, привыкший видеть хозяина собранным и невозмутимым, заметил следы бессонной ночи, но благоразумно ограничился утренним приветствием.

День обещал быть загруженным. На столе ожидали письма, два договора нуждались в последних поправках, а к полудню должен был явиться доверитель, который неизменно путал собственные желания с требованиями закона. Утерсон принялся за работу с обычной обстоятельностью. Он читал каждую строку, задавал короткие вопросы, исправлял неточности и не позволял себе отвлекаться.

Однако стоило ему поднять глаза от бумаг, как он вспоминал тёмную дверь в стороне от нарядной торговой улицы.

До сих пор адвокат относился к чужим тайнам с осторожностью. Он знал, какое несчастье способен причинить человек, решивший по доброте сердечной вмешаться в то, чего не понимает. Однако завещание Генри Джекиля делало дело не только личным. Когда имущество и судьба его друга оказались связаны с неведомым мистером Хайдом, бездействие стало бы уже не благоразумием, а уклонением от долга.

В обеденный час Утерсон отложил бумаги.

— Если меня спросят, — сказал он помощнику, — я вернусь через полчаса.

Он не уточнил, куда направляется. Ещё накануне адвокат решил, что искать человека в Лондоне, зная лишь его имя, бессмысленно. Зато он знал место, где этого человека видели, и помнил, что у того есть ключ.

Утерсон направился к знакомой улице.

Днём она вовсе не выглядела зловеще. В открытых лавках шумели покупатели, у порогов стояли корзины с товаром, торговцы выкрикивали цены. Ветер доносил запах хлеба, сырого камня и конского пота. Та самая дверь выглядела неприметной, будто за ней не скрывалась история, рассказанная Энфилдом.

Он прошёл мимо один раз, затем второй, стараясь не обращать на себя внимания.

Никто не вошёл и не вышел.

После нескольких минут бесплодного ожидания адвокат повернул к конторе. Он не испытывал досады. В собственном терпении он не сомневался.

На следующий день он снова нашёл причину пройти этой улицей. Затем ещё раз — перед началом работы, когда лавки только поднимали ставни. В пятницу задержался в переулке после того, как по соседству закрыли последние двери. Ничего не происходило.

Постепенно эти вылазки вошли в привычку.

Утерсон выбирал разные часы: утро, когда улица пахла влажной уборкой; полдень, когда по ней спешили посыльные; поздний вечер, когда над трубами вставал мутный свет луны. Иногда он останавливался у витрины, делая вид, что рассматривает выставленные вещи. Иногда медленно шёл вдоль противоположного тротуара. В иных случаях просто ждал в глубине прохода, откуда можно было наблюдать за дверью, оставаясь незаметным для случайного прохожего.

Слежка тяготила его.

Адвокату, привыкшему к прямым вопросам и ответам, было неловко подстерегать человека у чужого дома. Но всякий раз, когда он собирался отказаться от затеи, в памяти всплывала фраза из завещания: «в случае исчезновения». А вслед за ней — спокойный голос Энфилда, рассказывавшего о ребёнке, которого незнакомец растоптал на мостовой.

Однажды Утерсон вспомнил английское созвучие фамилии Хайда со словом «прятаться». Что ж, ему оставалось искать.

Он не улыбнулся шутке. Она показалась ему слишком уместной.

* * *

Ожидание закончилось в сухую и холодную ночь.

Мороз успел схватить лужицы у водостоков тонкой коркой, и под ногами прохожих изредка похрустывал песок. Ветер стих. Свет фонарей ложился на камни ровными неподвижными пятнами, а между ними темнели участки мостовой, будто вырезанные из чёрной бумаги.

К десяти часам лавки уже закрылись.

Город вокруг по-прежнему жил: где-то гудели колёса, отдалённо перекликались люди, временами слышался тяжёлый стук экипажа. Но в самом переулке воцарилась особая тишина, какая возможна лишь в большом городе. Любой малый звук — движение за ставней, щелчок дверного замка, шаг по камню — возникал в ней отчётливо и тут же пропадал.

Утерсон стоял в глубине прохода, на достаточном расстоянии от обшарпанной двери. Холод проникал сквозь плотную ткань пальто; адвокат несколько раз переменил положение ног и пожалел, что не взял более тёплых перчаток.

Он уже решил подождать ещё четверть часа, когда услышал шаги.

Сначала — едва различимые, частые и лёгкие. Затем всё ближе. Человек шёл один и торопился, не переходя на бег. В его поступи было нечто странное: шаги звучали осторожно, но без колебаний, как будто идущий хорошо знал дорогу и не считал нужным уступать её кому-либо.

Утерсон задержал дыхание.

За долгие вечера ожидания он научился различать шаги на этой улице и отзвуки с соседней. Теперь сомнений не было: кто-то шёл прямо к двери.

Адвокат отступил глубже в тень.

Из-за угла появился человек невысокого роста. Одет он был просто, без всякого стремления привлекать внимание. В сумраке нельзя было разобрать подробности его лица; тем не менее уже первое впечатление оказалось неприятным. Не из-за одежды и не из-за походки — Утерсон не сумел бы назвать причины. Ему вдруг захотелось, чтобы прохожий миновал эту улицу и исчез.

Но незнакомец пересёк мостовую по кратчайшему пути и достал из кармана ключ.

Он направился прямо к той самой двери.

Утерсон вышел из прохода.

— Мистер Хайд, полагаю?

Он коснулся плеча незнакомца прежде, чем тот успел повернуть ключ в замке.

Ответом стало резкое движение. Человек отшатнулся, втянув воздух сквозь зубы; этот звук напоминал шипение испуганного животного. На мгновение незнакомца охватил страх, тут же сменившийся яростью. Но уже в следующую секунду он овладел собой.

— Да, меня зовут Хайд, — произнёс незнакомец, не поднимая глаз. — Что вам угодно?

Голос оказался низким и хрипловатым; за сдержанными словами едва скрывалось раздражение.

Утерсон снял руку с его плеча.

— Прошу простить внезапность моего обращения. Я вижу, вы собираетесь войти. Меня зовут Гэбриел Джон Утерсон; я старый друг доктора Джекиля. Живу на Гонт-стрит. Возможно, вам доводилось слышать моё имя. Раз уж мы встретились, я надеялся, что вы позволите мне пройти с вами.

Незнакомец не шелохнулся. В его руке по-прежнему был ключ.

— Доктора Джекиля здесь нет, — ответил он. — Он уехал.

И, помедлив, вдруг добавил:

— Откуда вы знаете меня?

Вопрос прозвучал острее предыдущих слов. Утерсон заметил, что Хайд всё ещё избегает смотреть ему прямо в лицо.

— Прежде чем отвечу, окажите мне небольшую любезность, — сказал адвокат.

— Какую же?

— Посмотрите на меня.

Теперь молчание затянулось.

Хайд помедлил, затем вскинул лицо с вызывающей дерзостью.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга.

Утерсон хорошо знал, что человеческая внешность часто бывает обманчива. Его многолетняя практика научила не судить по некрасивым чертам, неловкой манере держаться или небогатому платью. И всё же это лицо вызвало у него чувство, против которого не помогали ни рассудительность, ни опыт.

Хайд был бледен. Черты его казались неправильными, однако адвокат не мог обнаружить никакого явного уродства. Лицо не было похоже на маску, но в нём словно отсутствовало нечто необходимое для человеческого выражения. При одном взгляде на этого человека Утерсон ощутил внезапное, почти физическое отвращение.

Он заставил себя произнести спокойно:

— Благодарю. Теперь я узнаю вас, если встретимся вновь. Это может оказаться полезным.

Улыбка, тронувшая губы Хайда, не сделала его лицо приятнее.

— Что ж, — сказал он, — пожалуй, хорошо, что мы познакомились. Кстати, запомните мой адрес.

Он назвал улицу и номер дома в Сохо.

Утерсон повторил адрес про себя. В Сохо человек мог годами жить, не привлекая особого внимания. Но почему незнакомец так охотно сообщил, где его искать? Случайная открытость не вязалась с его манерой говорить. Не знает ли он о завещании? Не желает ли, чтобы адвокат впредь обращался к нему прямо?

Мысль была неприятна, и Утерсон ничем её не выдал.

— Я запомню, — ответил он.

— Теперь ваша очередь. Откуда вы узнали меня?

— По описанию.

— Кто меня описал?

— У нас есть общие знакомые.

Хайд чуть подался вперёд.

— Общие? Назовите хотя бы одного.

— Доктор Джекиль, например.

Реакция оказалась мгновенной. Лицо незнакомца исказилось злобой, ещё недавно скрытой за холодной настороженностью.

— Он вам ничего не говорил! — выкрикнул Хайд. — Не думал, что вы станете лгать.

Утерсон почувствовал прилив негодования. Но адвокат не привык отвечать раздражением на раздражение.

— Полноте, сэр. Такой тон совершенно неуместен.

Хайд ответил коротким, злым смехом.

И прежде чем Утерсон успел продолжить, незнакомец повернулся, с необыкновенной быстротой вставил ключ в замок и исчез за дверью.

Щёлкнуло железо.

На улице опять стало тихо.

* * *

Утерсон ещё некоторое время смотрел на обшарпанное дерево.

Он добился своего: увидел Хайда, услышал его голос и узнал адрес. Но загадка от этого не стала понятнее. Теперь за именем стоял живой человек, но этот человек не поддавался ни одному из привычных объяснений.

Адвокат пошёл прочь. То и дело он останавливался, пытаясь осмыслить короткую встречу.

Что именно было не так с Хайдом?

Малый рост? Едва ли. Бледность? Ничего примечательного. Некрасивая улыбка? Среди людей хватало неприятных лиц. Даже резкие манеры и хрипловатая речь не объясняли того ужаса, который он испытал при встрече.

В незнакомце чувствовался изъян, которого нельзя было ни увидеть, ни назвать. Утерсон помнил человека с совершенно обычными руками, лицом и одеждой — и вместе с тем вспоминал существо, рядом с которым всё человеческое казалось чужим.

«Словно передо мной не вполне человек», — подумал он и тотчас устыдился собственной мысли.

Он не был склонен к суевериям. Однако разум, отвергавший первое впечатление, не мог заставить сердце перестать тревожиться. Адвокат вспомнил старую историю о докторе Фелле — человеке, которого ненавидят, сами не зная за что. Может быть, Хайд производил именно такое впечатление? Или внутреннее безобразие иногда просвечивает сквозь внешность столь отчётливо, что его различают даже незнакомые люди?

Тогда слова Энфилда становились понятнее.

«Невозможно описать его как следует».

Утерсон мысленно согласился с родственником. Он тоже не смог бы дать полицейскому надёжного словесного портрета. Чувство отвращения запомнилось яснее, чем черты лица.

«Бедный Гарри», — подумал адвокат.

Генри Джекиль был его другом со времён молодости. Дружба пережила перемену привычек, несовпадение взглядов, долгие промежутки, когда обоим недоставало времени для встреч. Теперь же Утерсон впервые усомнился, что знает о жизни Джекиля самое существенное.

Он ускорил шаг.

Ему следовало поговорить с людьми доктора. Не из любопытства, а потому, что Хайд входил через дверь, которую считал своей, тогда как сам хозяин дома, по его словам, отсутствовал.

За поворотом открылась небольшая площадь, окружённая некогда великолепными домами. Многие из них давно утратили прежнее величие. В просторных комнатах теперь помещались мастерские, конторы и тесные квартиры. Над входами висели таблички чертёжников, гравёров, архитекторов и поверенных, о чьих делах приличные соседи предпочитали не спрашивать.

Один дом всё же сохранил прежнюю цельность. Он стоял вторым от угла и, несмотря на поздний час, производил впечатление достатка. Тёмный фасад был строг, окна закрыты, лишь над входной дверью горел свет.

Утерсон остановился у ступеней и постучал.

Открыл пожилой слуга, опрятно одетый, с манерами человека, много лет служившего в хорошем доме.

— Добрый вечер, Пуль, — сказал адвокат. — Доктор дома?

— Добрый вечер, мистер Утерсон. Я сейчас узнаю. Проходите, пожалуйста.

Пуль отступил, пропуская гостя в переднюю, а затем в просторный низкий холл, согретый ярким пламенем камина. На полу лежали каменные плиты; у стен стояли массивные шкафы из дуба, отполированные так тщательно, что в них отражались языки огня.